Очертания

      Маленькая человеческая планета таила в себе слишком много опасностей.       Антира и Энтирей не выбирали ее, чтобы выжить: планета сама выбрала их, когда они держались за руки, так естественно, словно просто дышали. Вот они произнесли Слова, и их колким ураганным вихрем окутали синие молнии, все разрастаясь и разрастаясь, пока не поглотили их целиком.       В следующий миг, не размыкая рук, Антира и Энтирей обрушились в толщу воды. Слух заволокло гудящей, бурлящей пеленой, ледяные волны сомкнулись над головой, пронизанные солнечным светом. Тела Антиры и Энтирея тут же вытянулись, меняясь, на шеях прорезались жабры, ноги сомкнулись, обрастая чешуей и превращаясь в хвост, вторая пара рук втянулась в спину, меняя цвет и структуру, приобретая очертания плавников.       Держась за руки и рассекая воду прекрасными полупрозрачными плавниками хвостов, что вуалью тянулись за ними, Антира и Энтирей поплыли навстречу своему новому миру.

***

      Ники не ждала начала каникул. Наверное, единственная во всем классе или даже во всей школе, но ее это мало волновало. То, что занятий не будет, значило, что занятий по пению тоже не будет.       — Да, зато будет поездка в гости на ранчо к старому дядюшке, — ухмыльнулся папа, запихивая в дорожную сумку свои вещи. Ники ошеломленно, почти с ужасом наблюдала, как его футболки и рубашки, складываясь в помятый ком, погружаются между половинками молнии и исчезают в недрах сумки, как в зубастой пасти чудовища.       — Я его никогда не видела. И он даже не мой дядя!       Солнце просачивалось сквозь молочного цвета шторы, выбеляя пол, — всегда верный предвестник лета. За окном, невидимый с того места, где Ники стояла, навязчиво жужжал шмель.       — Он больше, чем дядя, — отозвался папа патетично и, надавив, с трудом застегнул сумку. Миг назад Ники казалось, что это невозможно и сумка просто треснет по швам. — Он мой добрый друг, и я уверен, что тебе он понравится. Да брось! Что бы ты делала дома? Читала бы книги… все лето… почти не выходя из дома…       — Ну па-ап! — поморщилась Ники. — Я бы занялась пением, раз занятий нет, а домашки мало.       Пение было ее страстью и в то же время ее шипом, сидевшим в груди. Она так старалась на кружке, столько сил прилагала, но на каждом прослушивании, каждом конкурсе получала отказ. В последний раз судья, милая старушка, увидев, наверное, ее грусть, ласково улыбнулась и сказала: «Ничего, деточка, в следующий раз все обязательно получится!»       Ники слышала это уже тысячу раз.       Застонав, она подхватила свою сумку и, ковыляя, направилась к входной двери.       Когда они запихнули вещи в багажник, проверили, не забыли ли закрыть дом и ворота, папа сел за руль и сказал:       — Не дуйся. — Машина, шелестя гравием под колесами, выехала на подъездную дорожку. — Я взял тебе книги, вон они, позади тебя.       Ники обернулась и взяла с панели позади своего кресла три книги в потрепанных обложках, доставшихся ей в наследство от закрывшейся библиотеки.       — Как раз столько книг тебе хватит на все лето.       Ники так возмутилась, что не нашла слов. Три книги! На все лето! Это шутка такая? В хорошие времена она читает одну книгу за пару дней. В плохие — за неделю. Как же ей должно хватить этих книг на все лето?..       Впрочем, она решила промолчать.

***

      В дороге Ники совершила стратегическую ошибку — решила, будто может читать, когда машина трясется и подскакивает на ухабах. Через несколько минут в попытках разобрать текст на странице глаза начали болеть, а к горлу подкатил ком. Она отложила книгу, потерла веки кулаками и растянулась на задних сидениях. В сон провалиться не вышло — ее мотало по сидениям, как жестяную банку в урагане, и когда машина наконец пошла в гору, а на горизонте показалось окруженное деревянным забором ранчо дяди Бобби, Ники была в прескверном настроении и считала, что ее каникулы испорчены безнадежно.       Стоило только выйти из машины, как в нос и рот забилась рыжая песчаная пыль, и Ники закашлялась, прикрывшись рукой. Когда она сморгнула выступившие слезы и смогла разглядеть хоть что-то, то застыла от неожиданности.       Впереди, в огороженном огромном пространстве возле дома дяди Бобби, ходили лошади. Гнедые, рыжие, светло-песочные, белые, в яблоках — Ники не знала, как называются масти, но в тот миг подумала, что, наверное, не хватило бы в целом мире слов, чтобы описать их красоту. Гладкие шкуры блестели и лоснились на знойном летнем солнце, под ними перекатывались мышцы, рассеченные густые гривы развевались по ветру, а при каждом глухом ударе копыт о землю в воздух взметался песок.       Ники застыла, завороженная красотой лошадей, охваченная восторгом и нежностью до глубины души.

***

      — Вы тоже не хотите жениться, дядя Бобби? — спросила Ники, разглядывая деревянные фигурки на каминной полке. Огонь в камине весело трещал, пожирая поленья, и комната наполнялась приятным теплом. После приезда на Ники обрушилось новое ужасное осознание: на ранчо не было электричества. При необходимости бытовая техника работала на бензиновом генераторе, но без необходимости дядя Бобби ленился его заправлять. Вдобавок, старый генератор гремел, как миллион жестяных банок с камнями, и приходилось его перекрикивать, чтобы хоть как-то слышать друг друга, так что решили обойтись без него.       — Не-а, — отозвался дядя Бобби, подкуривая люльку. Выглядел он все время так, будто хотел отмочить какую-нибудь шутку, но сдерживался, от его глаз лучиками протянулись лукавые морщинки.       — Мой папа тоже.       — Твой папа — динозавр, редкий вид-однолюб. Я лично просто не хочу пускать кого-нибудь в свое личное пространство, да меня в дрожь бросает от одной мысли. Человек не создан жить в стае, что бы там ни говорили Дарвин и социологи. Ты сама поймешь, когда вырастешь.       Ники так не думала, но промолчала. Она не любила спорить с людьми, которые ей нравились.       Под вечер она вышла из ранчо и пошла по тропке вниз среди деревьев и жесткой сорной травы, которую, наверное, никогда никто не подстригал. Впереди шелестела река, звенела о камне, едва различимая в подступающей ночной черноте: лишь серебристый отблеск выдавал ее очертания. Ники остановилась на берегу. Села прямо на песок и стянула обувь, зарываясь пятками во влажную илистую почву у реки.       В глубине вод что-то плеснуло. Разве рыба ночью плавает под поверхностью? Ники откинула голову назад, запустила пальцы в короткие темные волосы. Казалось, прежняя жизнь осталась в каком-то другом мире, а она вылетела из реальности, как астронавт из космического корабля…       Странные какие-то каникулы получаются. Совсем не такие, какие она бы выбрала для себя.       Плеск раздался снова — громче, уверенней, и смешался с фырканьем. Ники застыла. Из тьмы впереди, чернее самой ночи, проступили очертания лошади. Ни единого белого пятнышка, лишь глаза блестели, как река в свете луны. Вскоре за плеском раздался глуховатый цокот копыт по мокрому песку.       Завороженная, как днем, когда впервые увидела коней на ранчо, Ники сидела, не в силах пошевелиться. Лошадь выступила из воды, затрясла головой, разбрызгивая капли с облепившей шею гривы, взмахнула хвостом. Разве она могла перепрыгнуть ограду и сбежать с ранчо? А если и так — как же она оказалась в реке, да так, что ее сначала даже не получилось заметить?       Лошадиная морда почти ласково ткнулась Ники в плечо. Шею и ухо обдало теплое сопение. Ники засмеялась и погладила лошадь по гладкой шкуре. Мудрые, едва ли не человеческие глаза смотрели на нее с нежностью.       Во тьме вспыхнул желтый огонек — и еще один, и еще, пока среди деревьев не загорелось марево огоньков, словно одуванчики на черном фоне. Ники перехватило дыхание. Светлячки!       Она вдруг почувствовала, что улыбается, — радостно, ярко, легко.       Может, эти каникулы будут гораздо лучше, чем она думала.