Свобода выбора

⠀ ⠀ ⠀ ⠀       Стол ломился. На светлую застиранную простынь, скатертью постеленною на осиновый стол, капали густые капли жирновато-медовой наспех — а оттого неаккуратно — разливающейся по тарелкам похлебки из кролика, благодушно на всех сваренной доброю хозяйкою.       Все коридоры пропахли тушенным в застоявшейся душичной специи мясом. Шумные разговоры стихали, уступая место звукам почти настоящего пира: скрипу ложек о глубокие тарелки, чавканью и довольным вздохам. Долго не ведавшие сытного, все с жадностью набрасывались на еду, только изредка поглядывая друг на друга, точно опасаясь, как бы кто не отнял их порцию; Люба, с материнской лаской поглядывающая за трапезничавшими, не скупилась и подливала им в тарелки еще и еще, по-русски щедро желая приятного аппетита.       Лэйн, отведав первую ложку рагу, блаженно зажмурилась, сладко вкушая каждый привкус блюда; сок кроличьего мяска таял на языке, и она, оторвав с черствого, но всё еще ароматного хлеба плесневелую корку, макнула мякиш в золотистую подливку и с наслаждением отправила его в рот, запивая глотком шипуче-кислого ржаного кваса, вытащенного с кладовки в честь ужина. Хищно набившая щеки, Лэйн выпрямила спину, взглядом теперь выискивая Любу, чтоб за такую вкусность кивком благодарным отплатить, но нашла только словно умиляющийся с нее прямой и безотрывный взгляд сидящего в толпе едаков Бориса, и тут же подавилась, опуская глаза долу и тяжело сглатывая застрявшее в горле пережеванное.       Он, взора не сводя, неспешно хлебал соус. Смаковал — и не столько яство, наверное, сколько возможность украдкой девушкой любоваться. Уголки его губ приподнялись в едва заметной кроткой улыбке, и Лэйн прокашлялась и следом дернулась от дыхания у шеи:       — Ко мне зайди. Сейчас, — наклонившись, суетливо шепнул ей в волосы взявшийся ниоткуда взвинчеватый Дмитрий.       Она впервые была рада его противному, но сейчас спасительному от едкой неловкости приказу, и, подпрыгнув со скрипнувшего дивана, направилась вслед, бросая на столе грязную тарелку. ⠀ ⠀       — Ты не на банкете. Поела — и за работу. Я просил рапорт по тем вашим похождениям ещё в обед. Садись и объясняйся, — выцедил Дмитрий и с хлыстнувшим шелестом бросил на письменный стол кабинета стопку чистых лишь с одной стороны листов-черновиков, — почему в твоём присутствии снова пропадают мои солдаты.       — Я уже всё рассказала.       — И распишешь. Я отчитываюсь перед людьми.       Бюрократия, задумалась Лэйн, будет жить вечно — даже после конца света.       — Так ты не главный здесь? — насмешливо спросила она, расписав засохшую ручку на краю мятой страницы и принявшись небрежными буквами выводить туманные объяснения.       — Все кому-то подотчетны.       Лэйн из-за плеча обернулась на громко-сквознячно захлопнувшуюся оконную створку. Тут было холоднее, чем внизу. За окном многолетние ели трепыхались на жестком свистящем ветру, что силился будто вырвать сильную хвою из промерзлой и болеющей чумленой земли. Выла вьюга, швыряя в стекла горсти колючего снега. Холод усилился, когда в кабинет без стука вошел Романов и, сложив руку на животе, согнулся в неглубоком старомодном поклоне, гордо прошествовал вглубь комнатки, обходя и заходя за письменный стол с важничаньем таким, точно генералом тут был он.       Он всегда франтом ходил, и ровно, и осанисто, — не портило этот статный профиль даже слабоватое прихрамывание, которого Борис всё равно, похоже, постыживался и старался слабость эту замаскировать под ровный шаг; бинты, повязанные вокруг живота, он напротив не скрывал и нараспах носил гордым символом своей смелости, проявленной при храброй защите женщины, продолжавшейся и теперь:       — Отставай давай от нее. Я напишу, — обратился он к Дмитрию, подходя к неуютно заерзавшей по шаткому стулу Лэйн. Она вздрогнула от прикосновения: на овитые пушистостью теплого меха плечи тисками легли тяжелые ладони Бориса, и он навис сверху, разглядывая недописанные петли оправдывающихся букв.       — Не приглашал входить, — вскинув голову, командно отрезал ему в ответ Дмитрий, заметно опуская сузившийся взгляд на занятые девичьи плечи.       — А я и не приглашенный здесь. Это мой дом, генерал. — Голос Романова угрожал, но губы только светло и безобидно улыбались.       — Вот как, — удрученно, будто раскусив жадненькую сущность собеседника, усмехнулся Дмитрий, — мы бы не заняли его, если бы ты сразу сказал, что потом станешь попрекать.       Но Борис говорил без упрека, — а лишь с легким привкусцом досады, сетовавшей на неразумность Дмитрия.       — Не я попрекаю. Ты забываешься.       Два медведя в одной берлоге, что не могут поделить одну пригоршню медовой сладости.       — Выйди. Ты в моем кабинете.       — Что стряслось, генерал? Был повежливее, когда целовал меня в своей кроватке… — с неприличным припоминанием рассмеялся ему в ответ Борис, вертя в пальцах увесистое факсимиле с подписью Дмитрия, а второю рукой сжимал тонкое женское вздымающееся плечо, массируя. — Переставай. Подпишешься под тем, что заявлю я.       Стало неуютно и несмешно. Лэйн, затравленно озираясь, попыталась незаметными колышущимися движениями высвободиться из хватки Бориса, но тот лишь сильнее сжал, не желая выпускать; прикрыл теперь собою во всю ширину крепкого тела, заметив, что пальцы Дмитрия осторожно легли на кожаную кобуру у бедра. Послышался щелчок замка закрывшейся двери.       — Наелась? Люба вкусно готовит, да? — Наклонившись ниже и нацепив на губы ухмылку, весело игнорирующую генерала, Борис с медленной заботливостью провел ладонью по кивающей голове Лэйн, отчего та вздрогнула всем телом. — Иди, сядь на диванчик. Я допишу сам, — добавил он и присел на освобожденный стул, держась за обинтованную грудь. Прикусив край ручки, добавил: —Ты, генерал, ждешь от голодных чести. И твою суровость за это мало уважают.       Лэйн непонимающе упала на диван, а затем так же резко встала и устремилась к двери, но за плечо была поймана начальствующей рукой и ею же усажена обратно. Дмитрий присел рядом, не снимая пальцев с пояса — с оружейного чехла.       — Оба не выйдете, пока не объяснитесь в произошедшем.       — Мне нечего добавить. И некогда слушать ваши… — Лэйн выдернула руку из хватки, и тут же ее перебил Борис:       — Глух? Я сказал, что напишу.       — Что напишешь? Сфантазированная чушь мне бесполезна. Нужны слова моего человека.       «Моего человека», — повтором прокрутила в мыслях Лэйн и, удивляясь выброшенной, наверняка не задумывавшейся такой фразе, откинулась на мягкость сидения.       — Я повторю: ты доведешь до своей верхушки мои показания. Лэйн по этому вопросу не трогай, она и так напугалась.       Дмитрий изгневанно выдохнул, выдохом этим как бы наконец идя навстречу. Борис, держась за живот, осторожно пересел на диван, будто проверял, не болит ли в таком положении грудина; расправил плечи и уселся удобнее, закинул ногу на ногу и, уложив бумагу на коленку, принялся по ней что-то черкать.       Снова между, снова зажата наглой силою двух тел. Снова тела эти неконтролируемо хочет, стоило только их увидеть; и сопротивляться не может, и стыдно...       Лэйн ерзнула по дивану, собираясь вставать.       Вкусны поначалу плоды сего запретного дерева. Упоительны ласки, дурманящи объятия. Да — и днем как обычно всё стирается, уступает застенчивой гадости и холодным тучам неловкости: семена раздора тут же пышным цветом взрастают, плоды их — горьки, отравлены ядом ревности.       Только яд этот — для нее объеденье. Сахаристый, тающий затем на губах мягкой карамелью, и Лэйн этими сладкими губами немо им двоим кричала: ну же, остановите меня, не дайте выйти из этого клятого кабинета, испробуйте эту сладость и вы!..       Они этого крика не слышали.       Она встала, и тогда по ее позвонкам прошлась ладонь Бориса, а губы его прошептали: «Иди, поешь еще, там Люба оставила».       — Да… я не наелась.       Неподумавши высказав, выпрямилась теперь она смирной стойкою, со стесняющейся вялостью оттягивая рукава кофты, прикрывая ими начáла кистей; переминалась, разглядывала их, ждала, а они тоже в ожидании какого-то добавочного слова в ответ уставились на нее: Борис такой доброй, что аж глупой улыбкой; Дмитрий — угрюмой серьезностью на лице, привалившемся на упертую локтем в спинку дивана руку.       Ну же. Ну же!.. Ну же… Ну сделайте же что-то!       Неужели не помните, как хорошо было?..       Ну же.       Тишина стала до ужаса тихой: такой, что послышались веселые говоры первого этажа. Мощным порывом ветра хлестнула по окну заостренная верхушка ели. Отголоски то радостного, то спорящего гомона доносились до смущенно-молчащего кабинета, в котором лишь изредка раздавался тихий шорох одежды, и кто-то из троих украдкой бросал быстрый взгляд на шелестящего, тут же устыжая его в своей громкой смелости. Скрипнула древняя половица, — и все трое опять перевели взгляд, с деланным увлечением выискивая теперь кричащую предательницу на деревянном полу.       — Уходить не хочешь, да? — Борису, видимо, первому осточертела эта нелепость, и он мудро ее подразвеял. — Подойди тогда.       Похожей смелой прямолинейности Лэйн в себе сейчас не обнаружила; молча подошла, без ответа, и Борис, отложив дописанную бумагу на стол, мягко сжал женский хрупкий локоть, вынуждая слегка наклониться и расслышать его бормотавший шепот:       — А чего хочешь?       Она склонилась ниже и вмиг прошептала ему одному в ответ разом все неприличности, что только смели вертеться в зараженном ими двумя разуме. Романов рассмеялся. Дмитрий окинул их взором, так и кричащим ревнивое «мне уйти?», но Лэйн, пощекотав ласкающими пальцами перевязанную раненность тела под шубкой, нависла и над ревнивцем, повторяя секретно высказанное одним лишь взглядом.       Дмитрий прикрыл веки так, будто умел смущаться. Лэйн провела по темным волосам нерешительной рукою; она знала, что все сейчас думали об одном: во что же впутались и во что продолжают впутываться с опасною безрассудностью.       Безрассудность эта гадко-сладкая оплетала каждое помышление, каждое действие, и Лэйн, повинуясь ей, под напряженно-непонимающими взглядами мужчин опустилась перед ними на колени.       Кадык на генеральской шее дернулся, когда он нервно сглотнул; живот его вздымался тяжелыми кузнечными мехами. Силен, а с тем теперь — и хрупок: то, как женские губы, подавшись вперед, коснулись его закрытого черной плотностью денима колена, угрожало сейчас эту хрупкую сильность раздробить на море хрустальных острых осколков.       Борис зарылся пальцами в волосы Лэйн. Откинул голову назад, и приморщинившиеся уголки рта его дрогнули в едва заметной усмешке, точно он с какой-то невпопадной хитростью пытался похвастаться показной невозмутимостью; но даже сквозь эту маску проступали капли горячего пота, стекающие по напряженным вискам.       Под черной кофтой обрисовались контуры грубых угрожающих мускул, а под белыми бинтами показался точеный пресс. Трепеща, Лэйн исподлобья взирала на них поочередно видом загнанного в угол животного, пуганного повисшим в воздухе, почти не слышным спором охотников о том, кому какая часть добычи достанется, и тщетно теперь пыталась вырваться из колючих тисков, в которых сама с разбегу и с желанием загналась; но куда ни кинь взор, всюду видела теперь только глаза жадные, алчущие ее покорности.       Глаза эти переглянулись, когда Лэйн, торопливо разрываясь, одной рукой потянулась к брючной пуговице Бориса, второй — к ремню Дмитрия.       Лэйн нетерпеливо цокнула: пальцами левой руки пуговицу расстегивать неудобно, и пальцы эти перебежали к другим, остальным, на ремень; скользя по пряжке, они неловко расстегивали ее, плотно затянутую, и подушечками перст Лэйн ощущала, как под этими прикосновениями напрягаются мышцы на бедрах, и замечала, как пах на глазах твердеет и вызывающе выпирает.       Борис, похоже, заскучал, — погладил ее за ушком, в касании этом поторапливая и завистливо напоминая и на него внимания обратить, и ее пальцы послушно занялись и им: расстегнули верхнюю пуговичку, застыли… Лэйн, отвечая ласковостью на ласковость, оставила на обмотанном животе кроткий поцелуйчик и, схватив зубами бегунок молнии, резво потянулась ртом вниз и ловко расстегнула ширинку.       Романов приподнялся, стянул с бедер штаны, и Лэйн затем окинула Дмитрия взглядом, подсказывающим сделать то же самое.       Руки ее лианами цепкими плелись по мужским коленям, и она, смущенно опустив ресницы, выпустила из-под хлопковых тканей белья твердые члены. В предсказуемо-первоочередном почти поцелуе — в поощрение за доброе отношение — прикоснулась губами к плоти Романова, а пальцами сжала у основания орган Дмитрия и тут же заскользила ими вверх, к головке, лаская ту неторопливыми кругами.       Мужчины шумно выдохнули почти в унисон. Мозг, вынужденный одновременно выполнять несколько неорганизованных действий, трудился, напрягался, почти ломался. В глазах плыло от того, насколько оба красивы, насколько заводящи. Насколько ей хочется склонять перед ними послушное чело, как хочется благоговеть в отвратительной ей прежде послушности.       Как хочется этой несвободы.       Лэйн набралась смелости, взгляд подняла: теперь ей по-женски льстило быть предметом вожделения двух. Восторг покорства, хаотично мешающийся с осознанием того, что доставляешь такое удовольствие, что заставляешь хотеть и пылать, дергать сильными ногами в нетерпении легкой ласки, ласки неполноценной, ласки разделенной — достанущейся не одному, — и всё равно быть на нее согласным.       Лэйн глухо постанывала: с воспаленным задором пытаясь вобрать в рот больше, чем в него помещалось, только вибрирующе мычала вокруг широкого члена, останавливаясь почти у основания. Она наслаждалась: непоколебимая воля к свободе перебивалась неожиданной сластью покорности. Полное своенравия сердце находило что-то большее, чем бесконечные просторы самоволия.       Видимо, несвобода бывает слаще свободы: в ней кроется некое извращенное блаженство. Иной раз душа человеческая тяготеет к ярму, точно к ласковому объятию; она жаждет свободы, но находит утешение в оковах — такое испытывает раб, впервые вкусивший ласку господина. Парадокс людской природы — горечь неволи и ее сладость, идентичное стирание необходимости выбора: сильный выбирает, а слабый склоняется в благоговейном трепете — гармония. Разве не в этом радость рабства — быть покоренным, быть владеемым, быть невыбирающим.       — Лэйн. Не мучай себя. Тем-м более только после еды. Как умеешь делай… — негромко заметил Романов с мягкостью того, кому не нужны были особые умения или натренированно-замороченные техники ублажений, кому удовольствие приносили искренние, пусть и не самые умелые побуждения сделать приятно.       Дмитрий, не в силах более сдерживаться, накрыл вырисовывающую на его члене какие-то бессистемные штрихи ее руку рукой своей, направлял теперь ее движения так, как приятно ему.       Лэйн перед ними — послушная, воли лишенная, но несвободны — они. Это они млеют от охотливых ее губ и рук. Это они — добыча. Это они вынуждены покладисто и с открыто сочащейся неискренней щедростью делиться, чтоб получить пусть не всё, пусть частично-обрывочное, пусть тесное, но ее внимание. Вынужденно готовые проглатывать мужскую гордость, усмирять не знающую насыщения собственническую природу, делить азарт партии и радость победы, унизительно восходя на одну ступень почетного пьедестала вдвоем.       Подчиняемая, подчиняла и сама, забирая те крупицы власти, что по праву доставались ей вызнанною мыслью: истинная власть не в грубой силе, но в умении обуздать; истинная власть — в низменном и в телесном, — и она такая, коей не ведают ни мечи, ни короны. Что есть власть короля или полководца, как не иллюзия, рассеиваемая первым легким дуновением политической перемены? Но власть женщины над мужчиной… Та власть, что рождена в лоне страсти, неподвластна ни всякому ветру, ни времени, ни судьбе, — она коренится в самой сути человеческой природы.       Лэйн прервалась, с чавкающим звуком выпустила член изо рта и, разорвав тонко протянувшуюся нить вязкой слюны, с чередой усталых хриплых стонов уткнулась лицом в мужскую ногу чуть выше колена, вымаливая минутку отдыха. Приоткрытые губы жаркой мокростью оставляли пятно на складках стопорщившихся приснято опущенных серых брюк; Борис нежными перстами оглаживал велюровую кожу раскинувшихся по телам женских ручек и очерчивал по ним воздушными касаниями четкие костяшки.       — С нею ведь нужно вежливее, — мягко проговорил Романов, тыльной стороной ладони освежающе водя по разгоряченным щекам холодным золотом перстня, заправляя за ухо Лэйн тонкую болтающуюся по запыханному лицу прядь. С осторожной уверенностью он гладил по макушке, точно одомашнивал кусающуюся, особо хищных нравов сибирскую тигрицу: бережно обхватил ее лицо ладонью, большим пальцем поглаживая острую скулу, и разласканная Лэйн в одышке подставлялась под все щедро даваемые касания, слушалась и затем — с новым усердным запалом принялась его ублажать, и Романов с хвастливостью более успешного укротителя взглянул на Дмитрия, словно поучительно демонстрировал, какой Лэйн умеет быть.       — Я вижу. К тебе она любезнее.       — И к тебе будет-т… — сквозь губы проговорил он, за волосы силясь отстранить Лэйн от себя, предупреждая, что вот-вот кончит.       Она не слушалась — только плотнее сомкнула губы вокруг усеянного твердыми венками подрагивающего члена, чувствуя, как во рту по языку разливается теплая жидкость, и как мужчина с протяжным стоном подается назад.       — Прям уж. Не будет, — усмехнувшись, ответил Дмитрий, и Лэйн, сглотнув, слова эти заверила: больно ущипнула его ногу и через нее просунула ладонь обратно к паху, возвращая на член ласкающую руку.       — Куда денется.       Ублаженный Романов потер вспотевший лоб, смахивая мелкие капли; с мирным восторгом сомкнул глаза, не наблюдая больше за Дмитрием, который наверняка неправильно истрактовал смысл его слов, но высказанная перспектива ее послушности ему заметно понравилась, — и достигать ее он решил методами иными: потянул даже не передохнувшую Лэйн на себя, вторгаясь в покрасневшие и дрожащие губы раздразненным членом, требующим разрядки сейчас же.       — П-подожд… — договорить она не успела...       Дмитриева рука в кулаке сжалась на ее затылке и грубо прижала к своему паху так, что Лэйн пришлось привстать на коленях выше, чтоб не сломать шею, и смутиться от вызванного резкой переменой позы внезапным ощущением того, насколько мокрая.       Генерал генеральствовал: командовал ей расслабиться, но она не слушалась, давилась проталкиваемым в рот членом, прикрывая глаза, чтоб не заметил проступившие в уголках глаз унизительные слезинки.       Борису Дмитрий не уподоблялся, — не щадил и неумолимо вбивался в женский рот, только иногда выходя и с не меньшей влаственностью водя кончиком по мокро опачканным слюной и смазкой губам.       — В общем, — заговорил вдруг Борис, — мне ты кажешься далеко не плохим мужиком. Но вредным, — прибавил он, в нескончаемой одышке завязывая распустившиеся нити бинтовки. — Только полегче. — Кивнул взглядом на Лэйн, что почти задыхалась. — Остынь, не парь шкурку.       — Я просто всегда думаю о своих ребятах-х… — с тяжелым выдохом ответил Дмитрий и в честное подтверждение слов своих ослабил хватку, и теперь в ласковой похвале гладил светло-шелковые волосы на уже самостоятельно двигающейся вверх-вниз ее голове. — Это моя прямая обязанность. Мне не досуг — ходить и ворчать.       — …Охоту любишь?       — Аг-га, — с мужским энтузиазмом ответил он сквозь зубы на неуместный, но заинтересовавший вопрос, и блаженно откинул голову на спинку дивана, выпуская с пальцев болящие от долгого натяжения длинные волосы. — И крепкое.       — Как много у нас общих интересов, — заметил Романов и успокаивающе запустил теперь свои пять в гладь натерпевшихся женских локонов; от них ниже — по вискам снова нежил, по лицу, по стыдливо-разалевшей щеке, набитой членом нового приятеля. — Сладим наверное, гляди.       Борис теперь сам надавил грубее, и Лэйн только покорнее склонила голову, подставляясь под все жадные их руки, не в силах различить, где кончается одно настырно-повелевающее прикосновение, где начинается другое, — могла только доверчиво упасть в эти безмерные объятия и раствориться в вязкости несвободы; твердость заполняла узкое уставше-неопытное горло, и Лэйн снова приходилось терпеть, давиться: крепкие руки Романова были нынче не на ее стороне, а солидарно помогали товарищу, устанавливая тяжелый ей, но нужный ему ритм.       Внутри Лэйн что-то ломалось. Что-то с грохотом рушилось. Какая-то мысль, внедренная в голову, о том, что любая несвобода — абсолютное зло, теперь ощущалась неправильной навязанной ерундой.       — Лэйн-Лэйн-н-н… — сбивчивым, рваным шепотом выпалил Дмитрий и, силясь найти пристанище для неспокойно бегающих туда-сюда рук, нашел: неосознанно ими схватил плотно-мягкое бедро Романова. Тяжкое дыхание срывалось с его губ, а пальцы то сжимались, то разжимались, стискивая мягкую кожу и ткань брюк. Дмитрий, всегда кричавший о гордой непоколебимости, теперь трепетал.       Оргазм захватил его со внезапной, забытой яркостью, и генерал вмиг опустил всю гордую спесь и только сладко смаковал приятность женского имени на своих губах и женского послушания, с которым она проглотила весь его вязкий итог удовольствия.       Через миг слов не осталось, и все молчали. Из-за колыхавшейся на ветру ели в окне выглядывала-пряталась полная луна, в моменты своего подлого выглядывания наглым свидетелем подсвечивала все эти неловкие гримасы, устремлявшиеся теперь друг от друга. Тишина оголилась до того, что до кабинета долетало тихое поскрипывание снега под ногами запоздалого прохожего да редкий вой волков вдалеке.       Лэйн поднялась с пола, разминаясь. Борис прокашлялся:       — Мы с Любой подзадержимся. Хочу вдумчивей изучить дневник деда. В приятненькой, так сказать, компании…       И Дмитрий кивнул. Со странной заботой отряхнул выпирающие изгибы женских колен на брюках, запачканных пылью пола, и усадил Лэйн снова между их мужских тел. Борис оставил беглый поцелуй на ее дрожащем плече. ⠀ ⠀       Да будет воспета такая приятная несвобода. ⠀ ⠀ ⠀ ⠀