Омытые кровью души

На часах пробило полночь. Тьма опустилась на землю, погружая её в сон после длинного дня. Природа засыпала. Огни уже не горели (электричество по ночам в Мышкине не работало: власти считали это неразумной тратой денег на зону, где то и дело каждый день что-то разрушалось или возгоралось. И это, признаться, только больше усложняло охотникам работу), но на улице в эту июльскую ночь было светло и шумно. На весь город, как огромный фанарь, светился театр. Он горел необыкновенно ярким пламенем, поднявшимся будто из преисподней. Люди бегали, словно забыв о существовании вампиров. Все, кто мог, собрались у театра — места, когда-то символизирующего их беззаботную молодость и мирную жизнь. Раньше здесь проходили значимые мероприятия города — сейчас же воспоминания о тех днях горели вместе со зданием, с ними связанным. Женщины плакали и кричали, прижимая к себе детей, которых побоялись оставлять дома одних, старики хватались за головы, а кто-то уже носил вёдра с водой, что в масштабе театра казались бесполезными. Внимание привлекала одна женщина. Её истошный крик на фоне бушующего пламени бил по слуху присутвующих своей трагичностью и болезненным отчаянием. Сердце замирает, дорогой читатель, от описания сей картины. Клубы чёрного дыма вырвались из окон второго этажа деревянного театра. Сначала это выглядело почти комично — небольшие язычки пламени пытались проникнуть наружу, но вскоре пожар разгорелся неудержимо, превратившись в гигантского зверя, жадно поглощающего деревянную конструкцию. Стены трещали, балки скрипели, потолок готовился вот-вот рухнуть. Огненный шар стремительно рос, выбрасывая жаркие потоки воздуха, обжигавшие лица собравшихся людей. Те толпились вокруг здания, парализованные ужасом и растерянностью. Они метались, не зная как поступить. Тушить пожар самостоятельно они были не в силах, а что тогда делать? Стоять и смотреть? Среди жителей Мышкина и выделилась та молодая женщина, что была упомянута ранее. Её рыдания разрывали воздух, а душа, казалось, рвалась на части от невыносимой боли. Лицо было искажено гримасой отчаяния, глаза залиты слезами, губы произносили бессвязные слова молитвы. Она тянула руки вперёд, словно пытаясь удержать огонь, остановить его неумолимое продвижение. Её волосы были растрепаны, платье пропитано потом и грязью, а ноги подкосились от напряжения и, казалось, женщина вот-вот должна была рухнуть на землю. — Что с ней? — шептались вокруг люди. — Чего она так орёт? Ответ последовал незамедлительно. Когда к женщине подошёл один из стоявших на театральной площади мужчин и положил ей на плечо руку, что-то спрашивая, та сразу кинулась ему на шею с громким криком: — ТАМ МОИ ДЕТИ! — голос её тут же начал срываться. — ТАМ МОИ ДЕТКИ! — тонкие руки затряслись, сжимая ткань рубашки мужчины. Она посмотрела на него страшным взглядом — таким, какой может быть только у матери, переживающей за своё дитя. На мгновение даже шёпот ветра заглушил все звуки кроме её ослабевшего голоса. Люди столпились около этой женщины, тронутые её материнским плачем. Они не шептали ей слов поддержки, даже не кинулись к театру, чтобы постараться вытащить детей из огня: пожар был настолько силён, что то было бы всё равно что самоубийство. Один из мужчин попытался удержать женщину, чтобы она не бросилась туда сама. Однако то было уже не нужно: она не могла. Силы оставили её, и женщина осела на землю. Её крики перешли в тихие, измученные всхлипы. — Прошу, кто-нибудь… Мой сын… Моя доченька… Мои милые… — она закрыла лицо руками, и её спина показалась людям настолько маленькой и беззащитной, что сердце непроизвольно сжалось, наверное, у каждого присутвующего там жителя Мышкина. — Девочка, милая, не плачь, — постарался успокоить её мужчина лет 50-десяти, поглаживая аккуратным движениями по голове. — Сюда уже едет охотничья бригада, сейчас пожар мигом потушат. Женщина всхлипнула, её голос задрожал: — А мои дети?! — она вырвалась из хватки другого мужчины и схватила старика за руку, встав перед ним на колени. — А как же мои дети?.. Они и их вытащат? Они же там… Пока охотники приедут!.. Они!.. Слёзы не позволили ей договорить. Старик, гладивший её по голове, замолчал, его лицо, освещённое отблесками пламени, застыло в маске скорби.Слова ободрения повисли в воздухе, не находя отклика в опустошённом материнском сердце. Её крик вскоре возобновился и стал ещё отчаяннее. Теперь в нём звучала не только мольба и отчаяние, но и страх перед неизбежным. Театр, когда-то символ радости и безмятежности, теперь стал её личным адом, что забрал себе в жертву её чадо… — Ну и где же они всё едут?! — с волнением и возмущением в голосе говорили женщины, поглядывая на горизонт. — Сирена слышна… — Что сирена? Что сирена?! — прикрикнула на стоявшего подле неё мужчину одна упитанная женщина средних лет. — Дети там сейчас сгорят, а они всё едут! — Выбирайте выражения, не видите: женщине и так плохо! — А кому сейчас хорошо? Я вон двух сыновей охотникам этим триклятым отдала! Бедные детки мои, умерли от рук этих тварей, а как же я без них? Обо мне они подумали, когда в эти охотники шли? Как же я без них: муж пять лет назад в ДТП разбился, родственники все отвернулись, живут там где-то на западе, бед не знают! А я одна осталась! Всё у меня эти охотники отняли! Одно название: герои, будь они прокляты! Преступники там все и душевнобольные! — Женщина, что вы такое говорите? Они нас и город наш защищают! — Защищают! Какая ж это защита, если даже днём на улицу выйти боишься? Каждую ночь с колами бегают, как бестолочи, а толку от этого ноль! Куда мы детей своим посылаем? Отдала двух здоровых, красивых! А вернули мне их какими? Женщина на земле безудержно зарыдала. Все вокруг засуетились. — Да что ж вы такое говорите?! Только нагнетаете! — Не скажите, она права! — заступилась за первую женщину вторая. — Мой внук вон тоже охотником служит! Он мне всё-всё про эту банду рассказывает! И как они там тренируются, и как на патрули ходят, и как пьянки в общежитиях устраивают! На наши деньги же созданные, между прочим! Всё мы вкладываем в этих охотников, последнее у нас государство забирает, сыновей у матерей от сердец отрывает, а результаты? Результаты где? Ради чего мы так страдаем?! — Верно! — Нет, ну так-то, конечно… Так-то оно так… — начали соглашаться старики. — Дело бабы говорят! Толку от этих охотников? Живут за наш счёт! Одеты, обуты вон как! И экипировка у них, и питание, и штабов вон сколько понастроили! Нас, честных людей, работы лишили, налогооблажение новое ввели, детей отобрали и самим в руки кол деревянный дали: хочешь жить — служи! А нам-то, старикам, что делать? Тоже на убой строевым шагом послушно идти?! За что жить? Когда уже даже пенсии не начисляют! А ведь я 40 лет на той фабрике, что погорела недавно, отработал! Думал, на пенсии с женой поживу, детей вырастим! Пожил! Вырастили! За 40 лет стажа одна награда — мозоли да руки стёртые! — Верно! — Прав Никифор, прав! Разговоры становились всё громче и по своей стихийности начали напоминать митинг. Пожар уже никого не волновал: казалось, вместе с театром сгорело и терпение жителей Мышкина, и каждый, кому было не лень, успел высказаться. Наблюдавший за этим со стороны Влад невольно ухмыльнулся. «Уж чего, а такого зрелища я точно не ожидал», — подумал он, чувствуя, как внутри него поднимается волна скрытого триумфа. В это время пожар достиг своего апогея. Пламя взметнулось к небу, освещая ночь малиновым заревом. Звук трескающихся брёвен и падающих конструкций заглушил шум сирен, доносящийся где-то издалека. Казалось, мужчина в центре образовавшегося круга был единственным, кто предпочёл держать молчание. Может быть, у него и было, чем поделиться с общественностью, может, он и сам желал нажаловаться на свою жизнь, выпустить злость наружу, но сдержался. Держа в руках несчастную мать, убитую горем по своим детям, он просто не мог не сдержаться. И единственное, о чём он в тот момент мог позволить себе высказаться, так это о поведении своих земляков. — Подождите, подождите, стойте! Замолчите! — проговорил он басом, и его голос моментально возвысился над толпой взбунтовавшихся горожан. Те сразу умолкли, хотя у каждого в глазах читался немой вопрос: «Чего раскомандовался?» Мужчина выдержал паузу, подождал, когда тишину на площади будет нарушать только треск горящего театра и всхлипы женщины у него на руках. Огонь возмущения, горящий в глазах уставших жителей Мышкина, было трудно потушить одним словом, однако они готовы были слушать, наверное, осознав, что переборщили. — Чего ж вы творите, люди? — как бы с упрёком начал мужчина. — Женщина детей своих на глазах потеряла, а вы устроили здесь вечер выступлений! — Ты, сынок, нас морали не учи, — произнесла женщина, начавшая возмущения. — За детьми следить надо, а не в окно глядеть! Как они ночью вдвоём в театре-то оказались? Закрыт он три года уже как! — Это неважно! — так прикрикнул мужчина, что женщина аж за сердце в испуге схватилась. Его укоризненный взгляд стал дырявить всех присутствующих. — Вы понимаете вообще, о чём говорите? Сейчас не время для ваших обвинений и споров! Посмотрите на эту женщину: её сердце кровью истекает, а вы тут меритесь словами и ворчите о проблемах, что простому народу решить не под силу! Вы эгоистичны, неблагодарны и недалёки, раз бушуете, не зная, через что охотникам приходится проходить каждый день! Если бы не они, вас бы уже самих давно на этом свете не было! И сейчас! — он мгновенно повысил голос, обрубив возможность хоть кому-то из присутствующих его перебить в несогласии. — Разве уместно нападать на охотников и эту женщину сейчас, когда её дети горят вместе с этим чёртовым театром, а те, кого вы поливает грязью, — единственные, кто их может оттуда вытащить? Где ваше сострадание? Где ваше понимание? Многие же из вас сами прекрасно знают, какого сейчас этой женщине! И всё равно нападаете, точно гиены на кусок падали! Мужчина тяжело вздохнул, и плечи его будто бы согнуло от напряжения момента. Народ притих, задумавшись о сказанном. Молчание это продлилось недолго. — Вам стоит подумать, почему мы пришли сюда и зачем стоим в кругу, осуждая других, — продолжил мужчина серьёзно. — Беда, о которой вы говорите, коснулась каждой семьи. Каждый из нас потерял близких или любимых, испытал боль утраты. Поэтому важно помнить главное правило нашей общины: помоги ближнему своему, поделись добрым словом, поддержи советом и делом. Говоря это, мужчина поднял взгляд вверх, будто прося понимания и мудрости у невидимых глаз сверху. Затем повернулся лицом к женщине, горько расплакавшейся на коленях, и бережно взял её за руки. Он больше ничего не произнёс, позволив воцарившемуся молчанию всё сказать за него. Женщина прижалась к его груди, и, кажется, нашла в ней слабое, но утешение. — Ну и где они, эти охотники? — вдруг послышалось недовольное из середины толпы. Мужчина нахмурился и уже раскрыл было рот, чтобы что-то ответить (возможно, даже что-то, вопреки его показной праведности, грубое), однако его прервал другой звонкий голос. — Здесь! Все мигом обернулись: молодой человек, запустив руки в карманы, грациозно шагал в сторону толпы. Его шаги были уверены и размашисты, а внешний вид поражал своим изяществом: чёрный костюм с металлической цепочкой и серебряными вставками, лакированные туфли и уложенные назад волосы — полный комплект! Он уверенно прошёл сквозь толпу, без усидий заставив людей расступиться, и остановился около несчастной женщины. — Что случилось, граждане? — А то ты не видишь! — хмыкнула женщина из первого ряда, не оценив этот сарказм. Влад ухмыльнулся, коротко на неё взглянув: его всегда привлекали души, погрязшие в ненависти и злобе, и наблюдать за ними было для него одним удовольствием. От пристального взгляда молодого человека женщина невольно занервничала. Что-то опасное читалось в этих леденяших душу глазах. Она молча отступила всем на удивление. Все взгляды мигом переместились на Влада. Женщина на земле подняла на него опухшие от слёз глаза. Её красное лицо, освещённое лунным светом, не могло не вызвать у Влада скрытого отвращения (слёзы он не любил, особенно, человеческие), однако вампир сдержался и постарался выдавить самую дружелюбную улыбку, которую только умел. Подействовала она довольно быстро. Женщина осторожно отстранилась от незнакомого мужчины и поддалась навстречу Владу. — Вы охотник? — спросила она слабым голосом и, получив в ответ короткий кивок, схватила вампира за руки, взмолившись тоненьким голоском: — Прошу вас… Нет, молю! Пожалуйста, спасите моих детей… Они же ещё совсем малыши! — Я понял вас, гражданка, — произнёс Влад, аккуратно убирая от себя её руки (ему потребовалось много сил, чтобы пережить это противное прикосновение). — Они в театре? Женщина кивнула. — Хорошо. Посидите пока здесь. — Куда ж ты пошёл, милок! В огонь? Пожалей мать свою, ты ж ещё молодой совсем! На смерть верную идёшь! — А вы не переживайте, бабусь! — ухмыльнувшись, громче проговорил вампир, словно желал, чтобы его слова услышали все. — Мы, бестолочи-охотники не только с колами бегаем, но и умеем кое-что! Огня не боимся, ради спасения детишек и костями своими пожертвовать можем! Эти слова вдобавок к его наигранному тону прозвучали для всех как болезненный упрёк. И некоторые из старшего поколения даже возмутились: как это какой-то паренёк смел им, пусть и косвенно, делать замечание! Словно предчувствуя надвигающуюся волну вопросов, Влад сразу же бросился к горящему зданию театра. Моментально его фигура скрылась из виду — охотника проглотил огонь. — Всё. Пропал парень, — проговорил старик, напряжённо глядя на вырывающееся наружу пламя. Дыхание женщин в момент прервалось от волнения. — Господи… — бабушки перекрестились. Внутри театра было действительно жарко. Влад даже мимолётно поморщился, ощутив дискомфорт. Однако он был властителем этого пламени, его создателем, так что, несмотря на охвативший театр хаос, мог чувствовать своё преимущество: вампиру не мешал ни дым, ни сами языки огня, что не могли достичь его кожи. Он шёл легко, игнорируя высокие температуры и прокладывая путь через обрушившиеся перекрытия. Между тем, всё сильнее становился треск древесины, гулко раздавался звон стекла, голоса испуганных людей сливались в единый хор. Казалось, даже время замерло в ожидании развязки этого представления. «Ну и где он их спрятал? — подумал вампир, лениво перебирая глазами с одного места на другое. Его взгляд зацепился за следы запёкшейся крови на полу. Он улыбнулся: — Сбежали-таки». Сбоку раздался слабый детский плач, заглушаемый частым кашлем. Клубни чёрного дыма загородили вампиру проход к этому месту, однако Влад не стал дожидаться, пока тот развеется. Двинувшись на звук, он увидел в углу, под лестницей, двоих маленьких существ. Они лежали, съёжившись в темноте, и плотно прижимались друг к другу. Их кожа была покрыта слоем пыли и сажи, дыхание замедлилось от недостатка кислорода, а страх отразился в каждом непроизвольном дрожании тел. Влад, заметив это, решил поторопиться. Он подошёл к детям и опустился перед ними на корточки. Дым сразу же рассеялся, позволяя малышам насладиться остатками кислорода в здании. Их вдохи были судорожными и порывистыми, настолько частыми, что, казалось, дети боялись упустить и малейшую крупицу спасительного воздуха. Только в этот момент Владу удалось их рассмотреть: девочку, примерно восьми лет, крепко прижимал к себе мальчик постарше. На вид ему было около двенадцати. Встретившись с внимательными глазами Влада, он слегка насторожился, после огляделся и к своему удивлению заметил, что дым действительно отступил. — Вы… Кто такой? — спросил мальчишка, прижимая крепче к себе младшую сестру. Девочка недоверчиво уставилась на странного мужчину перед собой. — Я тот, кто пришёл вас вытащить отсюда, — спокойно проговорил вампир, но его слова совсем не прозвучали для детей убедительно. Напротив, те, казалось, ещё больше от этого напряглись. — А как вы прошли через огонь? — Я устойчив к его жару. — А куда делся дым? — девочка продолжила настаивать. — Исчез. — Это тоже сделали вы? Влад кивнул, рассматривая её совершенно беззаботное выражение лица. Похоже, девочка довольно быстро пришла в себя, чего нельзя было сказать о её брате, котрый, во многом в силу своего возраста, понимал, что слова Влада никак не вязались со здравым смыслом и точно несли какую-то опасность. Мальчик даже одёрнул свою сестру, когда та начала задавать незнакомцу всё больше вопросов, а тот в свою очередь, дырявя её взглядом, был подозрительно спокоен. — Как это у вас получилось? — Пусть это будет моей тайной. Вы лучше скажите, как здесь очутились? — глаза вампира недобро блеснули в тени, заставив мальчика проглотить язык, а после тревожно посмотреть на сестру: та мгновенно застыла и отчего-то похолодела. Её взгляд, до этого полный искреннего детского страха, теперь казался необыкновенно взрослым, даже стеклянным. Но самое главное: радужка глаз, обычно зелёная, теперь отсвечивала голубизной. — Нас сюда привели, — голос девочки утратил знакомую мальчику искринку. Словно душа покинула её тело и от прежней его сестры осталась лишь скудная оболочка. — Настя! Настя! Мальчик, кажется, вскоре догадался, что произошло, и начал трясти девочку за плечи в попытке привести её в себя. Тем не менее, любые его слова и действия были бессильны перед лицом встретившей их опасности. Влад крепко удерживал сознание малышки под своим контролем, но делал это, стоит заметить, деликатно: одно его неверное действие — и со здравым рассудком той пришлось бы попрощаться. — Что ты с ней сделал?! — воскликнул гневно мальчик, набросившись на вампира с криком. Тело девочки к тому моменту обмякло в его руках, и только лёгкое, еле слышное дыхание выдавало в ней живое существо. Влад наблюдал за этим испугом мальчика с холодным удовлетворением. Пробудить в смертном такое отчаяние было приятной, хоть и мимолётной, утехой. — Тише, пацан, — произнёс вампир совершенно без интереса. — Я не сделал ей больно. Она всего лишь спит. И тебе бы не помешало. — Ты!.. — Береги силы, — проговорил он, потянувшись к лицу мальчика. Холодная рука коснулась лба ребёнка, мгновенно остудив его пыл. Руки мальчика ослабли и и упали ему на колени, выпустив из своих объятий сестру. Его тело лишилось сознательного контроля, и он рухнул Владу в руки. — Они тебе понадобятся. Избавившись от источника шума, Влад вновь вернулся к малышке перед собой (кажется, Насте). — А кто вас сюда привёл? Помнишь? — Вампир, — проговорила она машинально. — Страшный… — Страшный? Что же в нём было страшного? — У него были страшные глаза… — Тебя напугали только его глаза? — Ещё клыки… Острые… Я боюсь острого… Влад чуть склонил набок голову. — А как выглядел вампир, ты запомнила? — Нет… — Тогда почему ты его боишься, раз не видела? Ты, наверное, думаешь: чего же добивается Влад этим разговором? Я и сама не знаю, дорогой читатель. Признаться, я уже давно перестала контролировать действия своих персонажей, и сейчас больше похожа на наблюдателя, чем на непосредственного Бога сего маленького мира. И всё же предлагаю вернуться к повествованию, ведь затягивает оно меня — страшно! — Так чего же ты пугаешься? — слово пытаясь понять природу человеческого страха, спросил Влад настойчиво. Его глаза искозились в странном прищуре, что собой так и требовал от девочки ответов. — Я… Не знаю… — произнесла она медленно. Её слова звучали приглушённо, словно издалека. — Мама говорит: вампиры плохие… Влад молча отстранился, казалось, не удовлетворив до конца этим ответом своё любопытство. Он, конечно, мог бы давить дальше, но что-то в пустом взгляде девочки, в застывшем в её глазах страхе, остановило его. Неужели он, великий ввмпир, должен выбивать информацию из испуганного ребенка? Это было ниже его достоинства, да и ответ девочки, честно сказать, на удивление не принёс ему никакого удовольствия. Вампир попытался поймать ускользающий взгляд Насти, тихо позвав ту по имени. — Настя, — в ответ парень получил лишь слабое подрагивание ресниц. Девочка будто бы пребывала в кошмаре, который её же подсознание и проецировало. И Влад мог бы увидеть суть этого кошмара, но какая в этом польза? — Ты, давай, слушайся маму, — проговорил он, уведя на мгновение взгляд в сторону. А после вернул его к девочке и чутка наклонился. — А, чтобы её не волновать, ты забудешь об этом разговоре и том вампире. Хорошо? — Хорошо… «Вот и славно», — тихо выдохнул про себя вампир и протянул руку к малышке. Люди с их мимолетными жизнями, страстями и страхами, были для него неиссякаемым источником развлечений. Однако то обычно не косалось детей. Признаться честно, вампир их не очень любил. Они не обладали такой глубиной эмоций, какой обладали взрослые, и нередко могли его раздражать. Их незрелость, простота восприятия и непосредственность казались ему чем-то почти неприличным среди взрослых существ, обременённых чувствами, мыслями и переживаниями. Но больше всего его отталкивала сама природа детской души: чистая, незамутнённая, лишённая пороков и грехов, которые в сравнении со взрослым человеком делали их жизнь менее притягательной для вампира. И вот теперь, глядя на это крошечные существо, стоящее перед ним, он не мог назвать его никак иначе, кроме как непорочное. Сознание этой малютки, во многом из-за юного возраста, ещё не знало ни вины, ни греха, ни глубокого чувства злобы, вызванного завистью. Для Влада, привыкшего питаться эмоциями взрослых, такими чистыми детскими ощущениями невозможно было насладиться. Обычно они оставляли его равнодушным, вызывая лишь раздражение своим отсутствием сложности, однако сейчас картина, казалось, вырисовывалась совсем не такой, как всегда. Страх, застывший в глазах девочки, был вовсе не тем, который он привык видеть. Он не был вызван оплошностью или опасением быть убитой или наказанной — это был первобытный, естественный страх перед неизвестностью, перед ночью, полной теней и загадочных шёпотов. Такой страх не рождался из опыта, страданий или сожалений — он жил внутри самой природы человека, защищая его от опасности инстинктивно. Быть может, это заставило Влада разговориться? Перед ним стояла живая душа, которую существо, названное людьми Богом, создало чистой и светлой, свободной от грехов и злобы. Убить такое создание означало бы уничтожить нечто священное, исказить замысел Творца. Каким бы могущественным ни было зло внутри вампира, детская чистота была барьером, через который он не мог пройти. И именно это осознание, наверное, заставило Влада отступить и на мгновение задуматься, рассматривая в свете огня маленькую фигурку человеческого детёныша перед собой. Вой пожарных машин вскоре остудил все мысли вампира и вернул его в реальность. Влад отругал себя за излишнюю лиричность и протянул к девочке руку, коснувшись холодными пальцами маленькой щеки. Она не вздрогнула, не отстранилась. Её тело было расслаблено, а дыхание ровным. Лишь глубокая, почти смертельная бледность выдавала в ней нечто иное, нежели обычного ребёнка. Вампир почувствовал лёгкую дрожь, пробежавшую по коже Насти, — то было отражением его собственного присутствия. «Забудь», — мысленно повторил он, вглядываясь в её черты. Важно отметить, что слова, произнесённые вампиром вслух ранее, были лишь для вида, для создания иллюзии заботы. Настоящее изменение происходило внутри головы девочки, на уровне тонких энергий, которые Влад мастерски умел перестраивать. Он погрузил свою волю глубже, почувствовал, как сознание Насти, подобно зыбкому туману, начинает рассеиваться. Воспоминания о вампире, о его глазах и клыках, медленно таяли, уступая место другим образам — солнечному дню, зеленой траве, любимой игрушке… — Дядя… Вы волшебник?.. —произнесла девочка, чувствуя необъяснимое расслабление и умиротворение. Влад промолчал, его рука переместилась чуть выше, и пальцы замерли на тонкой переносице ребёнка. По коже будто пробежали искорки тока в месте прикосновения, и до того, как глаза девочки окончательно закрылись и она в беспомощности рухнула рядом с братом, парень тихо произнёс: — Я вампир.

***

— Вы глядите-ка! Явились всё-таки! Герои! Подоспевшим к месту происшествия охотниками горожане Мышкина оказали самый что ни на есть «тёплый приём». Окружив пожарные машины, они не дали им возможности проехать мимо толпы, и охотникам всё же пришлось столкнуться с, честно сказать, справедливым возмущением общественности. Абрикосов ловко выпрыгнул из кабины машины, приземлившись бесшумно на землю. Он заправил за пояс пистолет, как бы демонстративно до этого помахав им перед лицами разъярённых людей, и сам прошёл к месту возгорания оценить ситуацию. Огонь к тому времени разбушевался настолько, что его языки уже даже на расстоянии задевали своим жаром присутствующих. — Уже всё здание почти что сгорело! Где вас, бестолочей, только носит?! — проговорила взбешённая женщина. — Давайте без оскорблений, гражданка, мы приехали, как смогли. Несмотря на накал страстей, Саша сохранял хладнокровие. Он прошёлся взглядом по горящему зданию, быстро оценив масштаб катастрофы, и довольно быстро осознал, насколько мала вероятность спасти что-либо. «Да, опоздали», — признал он про себя, не желая подкреплять гнев толпы дополнительными оправданиями. После чего повернулся к своим людям: те уже начали разворачивать шланги. — Работаем! Каждый, кто может, — на борьбу с огнём! Кто не может — организует оцепление, следите, чтобы никто из гражданских не пострадал! Толпа, видя, что пожарные-охотники приступили к делу, немного успокоилась, но негодование всё ещё витало в воздухе. Женщина, которую Абрикосов ранее попросил вести себя корректнее, продолжала бурчать себе под нос, но уже не обращалась к командиру напрямую. Дети, испуганные шумом и ярким заревом, прятались за спинами родителей. Огнеборцы приступили к тушению. Вода, выпущенная из мощных струй, шипела, попадая на раскалённые брёвна, но огонь казался неукротимым. Дым застилал всё вокруг, затрудняя видимость и дыхание. Абрикосов наблюдал за работой своих людей, чувствуя на себе взгляды жителей Мышкина и, что ещё хуже, — мучительную тяжесть ответственности. Он знал, что они оплошали, и осуждение людей здесь было более, чем оправдано. Огонь, словно по чьему-то коварному плану, застал охотников в самый напряжённый момент. Получив экстренный звонок из штаба, Абрикосов кинулся к месту происшествия со всех ног, но и этого, вы видите, оказалось недостаточно перед могуществом стихии. «Ещё и Шикан сам не свой», — подумал мимолётно Абрикосов, вспоминая, с каким угрюмым видом тот согласился взять патрулирование на себя. — Объясните-то хоть кто-то, как это всё произошло, — командир решил отвлечься от мрачных мыслей и подошёл к группе стоящих неподалёку старушек, что, несмотря на собственные ворчания, не спешили уходить (ссылаясь при этом на невозможность уснуть от чрезмерного волнения). — Давайте протокол составлять. — А что ж тут составлять? — тон одной из старушек сразу дал Абрикосову понять, что настроена она скандально и доброжелательной беседы не выйдет. — Так и пишите в свои бумажки: «Долго ехали. Театр сгорел». — А с ним и дети маленькие! — переполненная эмоциями, выкрикнула вторая старушка и отвернулась, спрятав глаза. Слова эти увели из-под ног Абрикосова землю. — В театре дети были? — его голос прозвучал тихо и настолько серьёзно, что в нём практически нельзя было рассышать охватившее молодого человека волнение. — А то как же! Вон их мать плачет сидит! Парень медленно перевёл взгляд на сидящую в стороне женщину, словно не хотел встретиться лицом к лицу с её отчаянием. Сердце сжалось. Дети. Осознание трагедии обрушилось на него со всей своей чудовищной силой. Парень почувствовал, как кровь застыла в жилах, а мысль о том, что он мог остановить это, но не сделал, начала пожирать охотника изнутри. Его хладнокровие, казавшееся непоколебимым, дало трещину. Он сделал шаг к рыдающей женщине, его лицо отражало немую скорбь и сожаление. — Командир охотников Абрикосов, — прохрипел он и замолчал. Женщина на него даже не обернулась, и её хрупкая, безутешно плачущая спина напугала охотника так, как никогда не пугал ни один вызов. Он не смог ничего больше произнести, поглощённый тяжёлыми раздумиями, и лишь услышал как сбоку кто-то удивлённо выдохнул: — Такой молодой! — Умирают все, солдатики, так рано… Сыну моему такому вот на следующей неделе бы 25 годиков исполнилось… — Беда! — соглашённо выдохнули старики, поддерживая общий траур (большинство оставшегося населения города были люди уже не молодого возраста, привязанные к земле, что их вырастила и кормила, как дети к матери). Саша постарался пропустить их разговоры мимо ушей. Он понимал, что своей сентиментальностью поступал непрофессионально, и даже его искренние извинения перед этой несчастной матерью не дадут делу никакой пользы. Да и сколько их, этих несчастных? Кажется, за годы службы парень насмотрелся уже на столько родительских слёз и агоний, что подобные картины уже не могли его тронуть. Тем не менее, эта гипотеза, как показала практика, совершенно не верна — трогали, ещё как. За самую душу, в самое сердце. «Дети». Это слово оказалось сильнее любого огня. Абрикосов почувствовал, как на него давит взгляд каждого из жителей Мышкина. Взгляд, полный горечи, но и надежды. Надежды, которая требовала от него, командира, хоть какого-то действия. Тогда Саша глубоко вдохнул, стараясь прогнать охватившее его оцепенение. Он не мог позволить себе сломаться. Не здесь и не сейчас. Обернувшись на подчинённых, парень постарался вновь натянуть на лицо маску серьёзности и громко, даже яростно для себя прорычал: — Тушите! Охотники забегали, то исчезая в клубнях чёрного дыма, то вновь появляясь. А Саша, наблюдая за убийственной разрушительностью огня, с места не двинулся. Он вспомнил, как сам потерял в пожаре близкого человека. Как тогда, будучи совсем юным, он бессильно смотрел, как пламя пожирает всё, что было ему дорого, как ночь от света огня превращалась в ясный день, полный криков и потерь, и как в этом хаосе на глазах шатена исчезает утный дом его бабушки. Он не мог ничего сделать, чтобы остановить эту стихию. Но тот день, наверное, навсегда отложился в его памяти. Быть может, и мечта стать факиром у шатена появилась после того случая как желание обуздать то, что принесло горе его родным. Однако есть вещи, которые человеку не доступны. И никакие оправдания, никакие рациональные доводы не могли заглушить боль их последствий. Абрикосов подошёл к женщине и тихо опустился рядом с ней на землю. Он не произнёс ни слова, просто положил руку ей на плечо. Женщина вздрогнула, но не отстранилась. Она подняла на него заплаканные глаза, и в этот момент парень увидел в них целый мир, полный боли, потери и невыносимой скорби. Он почувствовал, как в его груди снова что-то защемило, как будто та давняя рана открылась вновь. — Простите, — только и смог вымолвить он. Без статусов, субординации, не «по уставу» — просто по-человечески, искренне. — Мы опоздали. Его голос вздрогнул, и он сам это с удивлением подметил. Казалось, самого его тело сопротивлялось этому признанию собственной беспомощности. Дальше говорить было невозможно. Понимая всю бессмысленность произнесённых слов, Абрикосов замолчал. Опухшие красные глаза, залитые солью, смотрели сквозь пустоту, как будто сквозь невидимую стену. Несчастная мать покачала головой и тихо всплакнула. Её рыдария тут же заглушили другие женщины из толпы — местные борцы за права и справедливость. — Нет уж! — проговорила одна из них. — Не будем молчать! Детей наших вам не простим и память их не предадим! Женщину поддержали основные массы, и Саша даже никак не отреагировал на возможность их восстания. По правде говоря, если бы в то же мгновение они напали на охотников, решив таким способом отомстить за своих детей, Абрикосов бы даже ничего не сказал и, скорее всего, даже бы не сопротивлялся — сдал оружие. И пусть его отправили бы потом под суд, пусть забрали бы звания и исключили из охотников, с позором кинув в тюрьму за предательство воинских обязанностей! Да гори оно всё адским огнём, поглотившем сегодня жизнь тех двоих детишек! Зато совесть Саши будет чиста! Стоит заметить, что вина охотников в этой ситуации была не столь велика. Они действительно торопились, они сделали, что могли. Быть может, если бы к сегодняшнему пожару не приложил своих рук известный нам вампир, всё сложилось бы по-другому. В конце концов, эти охотники — точно такие же сыновья, оказавшиеся здесь по жестокой воле судьбы. За что им мстить? Кажется, понимая это, разгневанная толпа начала успокаиваться. Нет, вернее, они не были разгневаны сегодняшним происшествием: их много что не устраивало, и этот пожар стал лишь последней каплей, запустившей бесповоротный механизм. Лучше будет сказать, что жители Мышкина устали мириться со своей жизнью, устали прятаться и трястись от страха, вечно задавая себе один и тот же вопрос, на который не получали ответа: «Почему?» Но сейчас, кажется, было не лучшее время для демонстрации. По крайней мере, жалостным всхлипам женщины в объятиях Абрикосова удалось им напомнить: изменить уже ничего было нельзя. Или можно?.. — СМОТРИТЕ! Один из мужчин указал на горящий театр. Оттуда, вырываясь из плена огненных обломков и дыма, медленно выплывала фигура. Женщины удивлённо ахнули. — Живой! Саша сощурился, пытаясь разглядеть тёмный ситуэт. Женщина в его руках мгновенно вздёрнула голову и сорвалась с места, побежав в сторону театра. Она ловко ускользнула из рук Абрикосова, и тот, кажется, даже не успел толком среагировать. Только растерянно поднялся на ноги, не понимая причины столь внезапного пробуждения толпы. — Кто живой? — спросил он, неторопливо двигаясь вместе с потоком людей. Какая-то из старушек его попрекнула: — Единственный из вас, кто работу свою делает, а не на коленях перед людьми без толку стоит! — Позор тебе, командир! Саша словил на себе такие же растерянные взгляды подчинённых. Они смотрели на процессию людей, как на что-то удивительное, и Абрикосов, заметив это, махнул им рукой, приказав не отвлекаться. Хотя, если подумать, эта реакция не была странной. Только представьте: В дыму и мареве огня, словно мираж, возник силуэт. Неясный, темный, он медленно отделился от пылающего здания театра, сошедшего с картинок описания ада. Женщина, до этого утонувшая в своём горе, в то же мгновение преобразилась. Всё её существо, казалось, было приковано к этому видению из огня. Она рванулась вперёд, её движения были стремительны и полны необъяснимой надежды, и даже общая слабость не была ей помехой, чтобы преодолеть расстояние между ними за считанные секунды. В то же время всегда собранный командир Абрикосов, пытаясь осмыслить происходящее, лишь растерянно наблюдал, как толпа, захлёбываясь восклицаниями, устремилась за ней. Он тоже двинулся, его подчиненные — охотники, когда-то казавшиеся героями, теперь — обвиняемыми, — неуверенно следовали за ним. Как вам картина? Согласитесь, выбивает из колеи, особенно на фоне бушующего пожара, что по своим масштабам не мог вызывать ничего кроме паники. А тут вдруг такая необъяснимая радость! Хотя, стоит сказать, причина её вскоре стала Абрикосову известна, но не сказать, что от этого сама ситуация перестала выглядеть в его глазах странной. Всё по порядку. По мере приближения к театру огромная волна горячего воздуха ударила в лицо командиру охотников, обжигая его лёгкие. Всё впереди было охвачено пламенем, которое к тому времени начинало жадно поглощать деревянные постройки поблизости. Ветер гнал клубы густого едкого дыма прямо навстречу толпе людей, заставляя их кашлять и закрывать руками рты. И сквозь всю эту катавасию до ушей Абрикосова в один момент донеслись восторженные голоса: — Ну, молодец, сынок! Ну, Герой! — Жив всё-таки! Ну, надо же, жив! Молодой человек остановился вместе с людьми и замер с ними в одном общем изумлении. Посреди площади, навстречу толпе, шагал Князев. Лицо его было закрыто копотью, одежда местами выгорела, открыв кожу, что к огромному удивлению Саши была ни капли не тронута огнём. Влад крепко прижимал к себе детей. Глаза их были закрыты, но чисто визуально маленькие тела тоже не были никак повреждены. Наоборот, пребывая в страшном огне какое-то время, они ни капли не обгорели. Разве это не чудо? Князев прошел мимо застывших охотников настолько медленно, что походка его в какой-то момент стала похожа на откровенную демонстрацию. Кто-то из стариков начал судорожно перекрещиваться, шепча молитву, другие же сделали осторожные шаги назад в попытке избежать столкновения с героем. Но каждый до единого из присутвующих, даже краем глаза, даже вскользь или мимолётно, хотел самостоятельно убедиться: дети живы. Истошные женские вопли вскоре оборвали смятение присутствующих. Подбежав вплотную к Владу, женщина, недавно убитая горем, резко останавилась: её парализовали страх и неверие. Она прикрыла рот рукой, тело её затряслось, не дав возможности прикоснуться к своим детям на руках у охотника. Казалось, мир этой женщины рухнул от одного вида их бездвижных тел, но вот мальчик сделал короткий вдох — его грудная клетка приподнялась. Женщина упала перед Владом на колени, не сумев сдержать громкого плача. — Живы! — воскликнул кто-то из толпы, и люди одним голосом разразились в ликовании. — Живы, чёрт возьми! Влад опустился рядом с женщиной, бережно передавая ей детей. Она торопилась выхватить тех из рук вампира и прижать к себе, словно без их тепла на груди не могла чувствовать себя полноценно. Слёзы счастья струились по её лицу, ручейками стекали по тонкой шее. — Мои милые… Ванечка, Настенька… —она посмотрела на Влада со всей пережитой болью во взгляде, после чего неловко улыбнулась и кинулась ему на шею, целуя в обе щеки. — Спасибо, спасибо вам… Спасибо… Вампир слегка поморщился, но сдержал на лице невозмутимость и даже лёгкую улыбку. Ему было тяжело выносить прикосновения этой женщины, и слёзы, пачкающие его рубашку, тоже начинали раздражать. Но показывать своё недовольство было нельзя, в конце концов, он же «герой»! — Да ладно вам, это же моя работа, —произнёс вампир, уводя взгляд. — Охотники — хранители города, как никак. — Хранители, как же! —буркнул кто-то из женщин. — Только ты наш хранитель! Герой! Все дружно захлопали в ладоши. Казалось, Влад был готов рассмеяться от их наивности. Это ведь надо как удачно всё сложилось! Лучшего сценария и не придумаешь! — Перестаньте, я ничего не сделал. Просто в штаб возвращался, у меня выходной сегодня, единственный, — добавил непонятно к чему вампир и продолжил: — Услышал крик, прибежал — всё. Ну, бросился героически в огонь, рискуя жизнью, так это же ради детей. У меня у самого невеста беременна. На моём месте так бы каждый поступил. — О, как! — похвально воскликнул дед. — Как же можно с невестой беременной да в огонь бросаться, внучок! — А что делать, бабусь? Служба! Даже в выходной не отпускает. — Не ровня тебе эти охотники, ох не ровня! —Командир! — Саша вздрогнул от неожиданного обращения. Один из его старших готов был доложить промежуточный итог спецоперации. А, может, он, увидев, в каком плачевном положении находился его командир, просто решил его поскорее вызволить из плена злословной толпы? Как бы то ни было, шанс избежать большего позора Абрикосов упускать не стал. Уже уходя, он ещё раз извинился перед вмиг осчастливевшей матерью, кивнув ей на прощание головой. Та на него даже не взглянула. Между тем до ушей командира даже на расстоянии продолжали доноситься обрывки фраз: — А мы что говорили? Одно название: «Спасители»! — Да пьянка у них вчера была! Весь вечер гуляли, мне соседка рассказала, у неё у соседки подруги там сын служит! — Ну, надо же! Мы тут, значит, сидим целыми днями, ноги, руки поджавши, как на пороховой бочке, а они там гуляют! Теперь понятно, чего этот командир так долго со своим нарядом ехал! Небось глаза вчера позаливали так, что только сейчас отошли! — Что это у них, интересно, за повод такой был?! — Повышение нашей командирши праздновали, — проговорился Влад, как бы «случайно». Эта новость только сильнее разозлила толпу. — Вы слышали?! Повышение! — Да за что таких повышают, если командиры все сидят по нормам своим, а простые охотники за них в огонь бросаются! — Вот кого надо было командиром делать! — проговорила пожилая женщина, решительно качая головой. Остальные начали шумно соглашаться, бурча недовольства вперемешку с одобрением поступка молодого героя. Тем временем мать Настеньки и Вани снова повернулась к Владиславу и крепко сжала его руку, шепча благодарности и обещания вечной памяти. Её счастье было таким искренним, что у Влада появилось странное чувство дискомфорта, смешанное с волной незнакомых ощущений внутри. Это был первый раз, когда его благодарили. «Хм… Забавно», — мимолётно подумал вампир. Он наблюдал за развернувшейся сценой с холодной ухмылкой на губах и, как вы поняли, находил в ней не мало удовольствия. А как иначе? Именно этого эффекта он добивался, заставляя людей сомневаться в компетентности властей и доблестных охотников. — Гнать надо этих командиров! — проговорила со всей своей решительностью одна из женщин, которую для личного удобства я уже в праве назвать «госпожа Ленина». Её тут же поддержали. — Подождите, прошу вас! К чему же переходить на крайности? Да, я совершил героический поступок, да, такое мужество сейчас мало где можно найти, но зачем же его как-то отмечтать? Героя же скромность красит! Умоляю, не надо никаких протестов! Даже не думайте писать заявление на имя главы штаба с просьбой о моём повышении и представлению к награде! Уж тем более не думайте собирать подписи, которые для этого необходимы! — А это отличная идея! — воскликнул кто-то из толпы. — Пойдём к главе штаба! —Верно! Пусть сам отвечает за своих охотников непутёвых! — Прошу вас, глава и так утонул в делах! Мне ничего не надо! Я рад только, что помог вам! — Не неси ерунды, сынок! — проговорила госпожа Ленина, махнув на Влада рукой. — Такое мужество должно быть оценено по достоинству! А дармоедство и бессилие — наказано! — Верно говоришь, Ульянова! — поддержали её мгновенно люди. — Да разве ж я этого прошу? — запротестовал вновь вампир. — Мне это не нужно! Чтобы вот так подставлять своих товарищей? Или ещё хуже — командира? Да ни в жизни! Тем более, вы ж никого здесь не знаете! Кого вы будете наказывать? Охотника Коровкина, который пену из автоцистерны по земле размазал? Или Кутепова, вон того, с рыжими волосами? А может, Иванчикова, Быкова, Корзуна? Или Сергеенко, Шаповалова, Держинского, Токарева, Романову? Нет! Нет-нет! Не позволю товарищей, а уж тем более своего командира Абрикосова Александра отдать под трибунал! — Всех записал? — спросила у рядом стоящего мужчины госпожа Ленина-Ульянова. — Запомнил! Влад аж за сердце схватился. — Как низко пользоваться моим языком, чтобы наказать моих товарищей! Граждане, разве ж это так делается? Разве ж это благодарность? Нет, это позор для меня! Я больше и слова вам не скажу! Охотники своих не сдают! Один за всех и все за одного! Ничего больше не скажу! — Как тебя, напомни, милок, зовут? — Князев Владислав. Шестой отряд под командованием командира Ветровой Варвары. Не отрываясь от собственных мыслей, госпожа Ленина, казалось, даже не обратила внимание на то, насколько быстро изменился тон вампира. Ответ он дал молниеносно, словно только и делал, что поджидал, когда его о подобном спросят. Женщина молча кивнула, а после развернулась к толпе и воскликнула: — Будем брать власть в свои руки, граждане! Хватит жить в этом беспределе! Мы на своей земле, мы — дома! И никакие вампиры, никакие охотники не могут у нас этого отобрать! Верно я говорю?! — Верно! — Наш театр сгорел по вине охотников! А благодаря товарищу Князеву этому пожару не удалось унести жизни детей! Разве это равноценно?! — Нет! — Так пусть охотники и командир Абрикосов в том числе отвечают за это! А первым, кто ответит, будет глава! Толпа громко загудела, напугав своей внезапной оживлённостью охотников. Влад внимательно следил за реакцией толпы, ловя каждое слово и жест. И чем громче звучали голоса, тем спокойнее он становился сам. — Господа мышкинцы, — начал брюнет тихо, но уверенно, стараясь перекрыть гул голосов. После чего перешёл на эмоциональный тон: — Подождите же, давайте спокойно разберёмся, что произошло! Ведь пожар — это несчастье, беда, а не вина конкретных людей! Никто не хотел зла этим детям, поверьте мне. Это случайность! — Товарищи! — продолжила госпожа Ленина, прервав вампира. «Так держать, матрёшка», — похвалил её про себя он, уже не скрывая своего удовольствия. — Мы давно говорим о проблемах нашего штаба! Охотники живут отдельно от народа, забывая о наших нуждах! Сегодня случай с театром показал всю глубину проблемы! Дети могли погибнуть из-за их халатности! Если бы не отважный поступок Князева Владислава! — Опять вы за своё! — вновь остановил её Влад, повышая голос. — Почему вы хотите сделать виноватыми моих коллег? Они тоже люди, тоже страдают вместе с вами! Огонь — стихия непредсказуемая, никто не застрахован от беды! Да и в самом деле, что я, один такой герой на весь штаб? Казалось, вампир специально подбирал слова, точно зная, какие из них в данной ситуации подействовали бы лучше всего. Игра на публику — вещь, требующая стратегии и коварства. А выступать перед неуправляемой толпой разъярённых от несправедливости горожан — дело ещё более опасное. Одно неверное слово — настроение толпы переменится. И всё! Конец стараниям! Из толпы к Владу вышла пожилая женщина с глубокой проседью и впалыми глазами. Её лицо исказилось гневом, обидой и одновременно с тем печалью. Она почувствовала необходимость высказать своё мнение, выразить недовольство сложившейся ситуацией открыто и смело. — Не волнуйся, милок, за всё воздастся каждому по его заслугам! — произнесла она, обхватив своими тёплыми руками ладони парня. — Благословит Бог, и тебя, и семью твою, и ребёночка! Всё будет у тебя в жизни замечательно! — Дай-то Бог, — склонив голову, проговорил вампир. — Ну, тогда по домам, товарищи! — воскликнула госпожа Ленина, обратившись к землякам. — А с утра начнём борьбу. Не отдадим родину врагам! С громкими восклицаниями толпа развернулась и медленно двинулась с площади. Люди начали расходиться, но на этом возмущения не прекратились. Наоборот, взбудораженные сегодняшним происшествием голоса ещё долго звучали на горизонте. Влад остался стоять среди всего этого хаоса неподвижно, сохраняя спокойствие и уверенность. А внутри он ликовал: провакация имела грандиозный успех. «Ещё немного усилий, и весь этот город поднимется на дыбы», — подумал он, едва заметно усмехнувшись уголком рта. Массовое недовольство, казалось, было на грани того, чтобы перерасти в народный мятеж. — Гражданочка, — запустив руки в карманы, окликнул ещё не успевшую уйти госпожу Ленину Князев. Та остановилась и обернулась на охотника. Он улыбнулся: — Уважаемая, вы имя-то главы черкните. Костяшкин Дмитрий Филиппович. Женщина, опомнившись кивнула. — Спасибо, милок! — и, уже уходя, на ходу воскликнула: — Ну, герой! Семя недоверия было посеяно. Теперь вампиру оставалось лишь наблюдать, как народ продолжит самостоятельно раскручивать это маховик недовольства и злобы, медленно разрушая остатки доверия к властям и защитникам города. Довольный собой, он развернулся, ещё раз глянул на догорающий театр и, чувствуя поднимающуюся внутри бурю ликования, направился в обратную от всех людей сторону. Саша проводил его пристальным взглядом.

***

За всем этим грандиозным аттракционом невиданного коварства Оскар наблюдал со стороны. Когда представление было завершено, лорд встретил его в лесу. — Хорошая, однако, женщина эта Ульянова! Побольше бы таких инициативных! Всё за меня сделала! — лорд звонко рассмеялся. — И что же вы планируете делать дальше? Влад замолчал. На его лице всё ещё красовалась загадочная ухмылка, котрая словно говорила Оскару: «Дальше — больше». Лес вокруг вампиров, казалось затаил своё дыхание в предчувствии чего-то плохого. Лорд перевёл взгляд на скрученных подле него волколаков. Их шерсть была сильно обожжена, а кожа покраснела, покрывшись страшными ожогами. Тем не менее, конечности все были целы, и по тому, как судорожно дёргались у них хвосты, Влад понял, что те тоже в порядке. Если, конечно, учесть, что состояние «порядка» у вампира было слегка растянуто. — Ладно, три мушкетёра, уговорили, — бодро проговорил Влад, подойдя к оборотням, чтобы лучше их разглядеть. Те дёрнулись, но глаз своих не открыли, видно, думая, что притворство мёртвыми могло их как-то уберечь. Влад продолжил, наклонившись к своим жертвам. Его взгляд приковала запёкшаяся кровь на морде Трезора. — Раз вы выбрались, получите задание, — он сделал запинку, как бы наводя в атмосферу ещё большего напряжения. — Принесёте мою голову Соне.

***

Влад вернулся в общежитие в самый разгар ночи, когда Мышкин уже окончательно поглотила мгла. Несмотря на насыщенность всех произошедших событий, похождения его продлись недолго — кажется, не более двух часов. «Как раз вовремя», — подумал парень, спрыгивая с подоконника. Он кинул на стул оборванный пиджак (для правдоподобности игры тот пришлось немного подпортить в огне) и прошёлся по комнате, взглянув на часы. — Вечность, катяящася колесом, и неизменная реакция людей. Мне становится все труднее себя развлекать в этой дыре, — проговорил сам себе вампир (в котрый раз эти слова уже?), театрально плюхаясь в кресло. Он запрокинул голову назад и уставился в потолок. — Этот пожар исчерпал все мои идеи. Теперь нужно снова что-то придумывать. Но какие ещё развлечения могут быть в этой дыре? — Влад глубоко вздохнул. — Скука смертная… Неужели не найдётся ничего занимательного? В дверь настойчиво постучали. — Князев! На лице вампира вновь выскочила улыбка. — А вот и то самое «занимательное».