портер и лимонная фанта

Юра высокий, как шпала, аж горбится, из ворота рубашки виднеются крылья ключиц, в широкой ладони помещается бутылка воды, паспорт, ключ с брелком и студак в цветастой обложке. Никита топчется позади него и то и дело поглядывает на длинную очередь. Она медленно, но уверенно убывает. Русые волосы вьются кудрями. Никита сверлит взглядом местечко между Юриных лопаток, чтобы не было мысли касаться его волос лишний раз. - Как до-о-олго, - оборачивается к нему Юра, раздраженно сдувая со лба прядь. По загорелому виску течет капелька пота. Одиннадцатое июня, двадцать девять градусов по Цельсию. Очередь в прокат роликов такая, будто раздают не дубовые ботинки на колесах, а супер-способности. Тут и там истошно вопят дошкольники и громко переговариваются дети постарше. Никита привычным движением закидывает локоть на Юрино плечо и опирается подбородком на руку. По странному стечению обстоятельств это Юрины первые каникулы в универе и Никитины последние. Между ними - три года занудных лекций, изнуряющих пар с восьми утра и нещадных пересдач. Три года винегрета в столовке, блуждания вдоль зеленых стен коридора и студенческой самодеятельности в стареньком актовом зале. Юре двадцать в июле, а Никите стукнуло двадцать три в начале апреля. И в этом возрасте разница кажется весомой, хватит на целую пропасть - Юра словно вчера еще курил с парнями за гаражами школы, а Никита уже почти завтра получит работу в крупной компании и, скрепя сердце, решится на ипотеку. Но они прячутся от стремительности жизни за искрящейся стенкой теплого лета, которое соединяет их, парней из разных миров, прочной золотой нитью. Еще четыре дня пролетит, и останется два с половиной месяца. Никита счетчик в голове пытается отключить и силится представить, о чем думает Юра. Принимается его разглядывать - пялится на россыпь коричневых веснушек, на покрасневшую горбинку носа, на сжатые в задумчивости губы. Юра его взгляд спустя пару секунд замечает - тянется вперед, как будто поцеловать. Никита дергается, как ужаленный, и легонько бьет его по затылку. Оглядывается на стоящих позади людей. На них никто не смотрит. - Дурак совсем? - вопрошает Никита. Юра только улыбается, прижимается на считанную секунду лбом к Никитиному плечу, как будто случайно. Ластится, как бездомный щенок. *** Им выдают ролики разного цвета - Никите синие, Юре - черные. Юра не упускает возможности поржать на этот счет, сказав, что Никите достались детские, потому что у него ножка как у принцессы. Никита хочет вступить с ним в спор, но приходится убрать гордость куда подальше - без Юриной крепкой ладони он будет держать курс носом в землю. Пять лет хоккея и три года с пацанами в скейтпарках не проходят даром для Юриной вестибулярки. У Никиты из спортивных достижений только шахматы и пылящийся абонемент в тренажерку. Деревянный пол под его ногами трогается с места и становится скользким, как сливочное масло на сковороде. - Спокойно, - говорит ему Юра. Вытягивает вторую ладонь и нетерпеливо жестикулирует Никите, чтобы тот за нее схватился. Никита борется с собственным инстинктом выживания, который кричит ему скользнуть к ограждению и вцепиться в него мертвой хваткой. Они медленно лавируют на пятачок, где поменьше людей, Юра крепко держит Никиту за руки и инструктирует в полголоса, как ему лучше держаться. Никита кивает и тут же оступается. Он умудряется вернуть равновесие (не без помощи Юры и его титановой хватки), но сердце стучит гулко и жизнь успевает пронестись перед глазами. Вот ему двенадцать, и соседская девчонка точно также учит его держать равновесие, только на катке. Вот ему восемнадцать, и он теряет всякую надежду на взаимность от этой девчонки - сердце от безответной любви изношено, времени прошло слишком много, она к нему то с теплотой, то с издевкой - ему надоедает гоняться за призраком, и он уходит с головой в учебу. Вот ему двадцать, и он не спит ночами, вдыхая запах дешевого порошка с общажного постельного белья, вот он пьет кофе вперемешку с колой перед экзаменом, вот он танцует пьяный в окружении друзей, плачет, решает матан, матерится, ездит к родителям, смотрит аниме со старенького ноута. Вот ему двадцать два, и пацан, которого он едва знает, предлагает ему снимать видосы на ютуб. Что кажется дурацкой затеей, а оказывается предлогом для свидания. Никита сам не понимает, как оказывается во Вселенной, где его целуют по утрам в воскресенье и чуть ли не каждый день таскают ему шоколадки с миндалем. Про канал они забывают спустя месяц, но в Никитину съемную квартиру кочуют две Юриных футболки, зубная щетка и древнейший эппловский плеер года с две тысячи десятого. Жизнь перед глазами проносится, но Никита, конечно же, не умирает. Он открывает глаза и видит перед собой все тот же роликовый парк. Юра легко везет его вдоль ограждения, не отпуская его рук. Поднимает на него глаза, легко кивает - мол, ты чего? - Все окей, - отзывается Никита в ответ на незаданный вопрос. - Окей у него, - передразнивает Юра. - Бледный, как моль, будто в обморок сейчас ёбнешься. Пойдем-ка сюда. И тащит Никиту к ограждению, перебрасывает его ладони на устойчивую поверхность. - В следующий раз на рыбалку поедем. - Вставать в шесть утра, чтобы три часа смотреть на воду? Заманчиво. Юра издает смешок, и Никита внезапно слышит в этом смешке их пропасть - это никак не связано ни с темой обсуждения, ни с контекстом. Никита вдруг осознает, что еще чуть-чуть, и найдет работу на пятидневке, станет угрюмым взрослым, познавшим день сурка, а Юра будет продолжать болтать об их общих преподах и ребятах из универа. Между ними не такая разница, чтобы так уж сильно заморачиваться, но Никите нет равных в искусстве накручивания себя на пустом месте. *** Когда Юра целует его в первый раз за этот день, он на вкус - как табак под тщательной маскировкой мятной жвачки. Никита со всем своим презрением к курению и с брезгливыми гримасами на дымящиеся палки находит этот вкус вполне сносным. И, о боже, - даже приятным. Просто потому что это Юра. Широкие ладони комкают футболку на Никитиных боках. Из открытой форточки доносится рэп, разрывающий магнитолу чьей-то тачки, и пьяные голоса. Беспокойные мысли в Никитиной голове застывают и прислушиваются, но не к гомону за окном, а к ритму Юриных губ. Тот целует его под челюстью, спускается к шее, подцепляет тонкую цепочку. За ажурным тюлем небо заливается красным закатом. До конца каникул восемьдесят один день.