портер и лимонная фанта

Тумбочка в прихожей хлипкая и неустойчивая - стоит только задеть её бедром, проходя мимо, как с неё все валится. Никита хотел бы эту рухлядь заменить на что-то приличное, он думает об этом в свои гиперактивные периоды, когда составляет списки, что нужно поменять или отремонтировать. Сейчас же мысль об этом проскальзывает в его голове и не вызывает никакого отклика - он слишком устал на работе, и только и мог, что пялиться в одну точку, держа в руках кружку с чаем. Мелочи на тумбочке лежали разноцветной горкой, как сувениры в крошечном магазине какого-нибудь туристического города - Юрин пропуск с работы, пара монет по пять леев, блистер антигистаминных, счет за электроэнергию, чехол от Никитиных наушников со смешным стикером. Листовка какого-то нового бара, которую они сохранили, чтобы не забыть туда заглянуть как-нибудь - с марта планируют, ага. - Девятьсот леев до Рима в одну сторону на двадцатое сентября, - Юра свешивает руку со спинки кухонного стула и поворачивается к Никите. - Ты чего там завис? Никита мотает головой, смаргивая усталость и пытаясь резким вздохом расчистить в голове белый шум. - Сколько? - Девять сотен, деда, - паясничает Юра. - Слуховой аппарат барахлит? - Мозги твои барахлят, - слабо отбивается Никита. Проходит пять метров от прихожей до стула напротив Юры, откидывается устало на скрипящую спинку. Стулья бы тоже поменять. - А обратно сколько? Юра щелкает по сенсорным клавишам, щурясь на яркий экран. Никита зевает и кладет босые ступни поверх Юриных под столом. - Тысяча четыреста на тридцатое. - Охуеть, давай. Никите кажется, что если он еще раз проснётся в восемь пятьдесят и сделает себе кофе в неизменной сиреневой кружке, его мозг окончательно поверит, что его занесло в день сурка. Отсутствие Юры под боком по утрам только отягощает ситуацию - он вторую неделю подряд работает из офиса, потому что начальству так взбрело в голову, а Никита спит слишком крепко, чтобы проснуться до его ухода. Едва открыв глаза, он включает экран телефона, чтобы посмотреть время, и от их с Юрой счастливых лиц с фотографии на заставке становится немного грустно. Никита спихивает всё на сезонную хандру - сентябрь в Кишиневе выдался на редкость мерзким и дождливым, на контрасте с солнечным августом. Один раз за всю неделю он выбрался в соседний Номер за хлебом, и задолбался отмывать белые кроссовки. Только сегодня погода, кажется, немного оклемалась от бесконечных осадков - всё еще хмуро, но хотя бы тепло. Юра заполняет формы с данными их паспортов, сдвинув тёмные брови к стеклам очков - такой смешной и сосредоточенный, проверяет всё по три раза, чтобы не начудить. Никита не удерживается и протягивает палец, тыкает в морщинку на загорелом лбу. Юра хватает его за запястье - реакция, как у истинного задрота в кэ-эску.  - Я тебе сейчас свою фамилию запишу, - угрожает Юра, легко отпихивая его руку. - Ты мне конечно братан, но не настолько, чтобы фамилию твою брать, - смеется Никита, возвращая ладонь на ручку кружки и отпивая остывший чай. Юра показывает ему фак, не отрываясь от экрана, но не может сдержать улыбки. А ещё Юра тащит в дом всякую сентиментальную парную хрень - футболки, брелки и кружки, так что Никите начинает казаться, что его квартира превратилась в Ноев ковчег - даже у неодушевленных тварей появляются пары. Никита головой качает, делает вид, что кринжует люто от таких подгонов, что он весь из себя рациональный и здравомыслящий. Но браслет с крошечной «ю» не снимает всё лето, и он остается белой полосой на загорелом запястье - как повод для Юриных подколов на пару месяцев вперед. Никита смотрит на полоску, уже не такую заметную на фоне побледневшей с начала непогоды кожи, а потом переводит взгляд на Юрин браслет. Все-таки сменить обстановку ему необходимо - пусть даже до долгожданного отпуска ему придется выпить еще четырнадцать сиреневых чашек с кофе, два раза засветить лицом на еженедельной летучке в зуме и поругаться с тройкой-другой клиентов - естественно, в общепринятой пассивно-агрессивной манере. А еще посмотреть пару сериалов, десять раз поцеловать Юру на пороге, встречая с работы, и раза четыре выбраться с ним из дома куда-нибудь в центр, чтобы не поехать кукухой от замкнутого пространства. Насыщенная, если уж на то пошло, пара недель. - Может, в Мак сгоняем? - предлагает Юра. - Готовить лень. Воздух возле подъезда пахнет мокрым после дождя асфальтом - с первым вдохом кажется, что жизнь ощущается немного иначе. Бетонная коробка квартиры забивает голову ватой, а свежий вечерний ветер лечит и даёт сил, как прохладная рука на лихорадочном лбу. Никита шарит в кармане толстовки, молча протягивает Юре блистер Супрастина. - Блять, всё время забываю, - улыбается Юра. - Спасибо. - Ага, вспоминаешь только, когда помирать начинаешь. Я тебя знаю. Юра тянется поцеловать Никиту в щёку, но тот уворачивается, бросает быстрый взгляд на мужиков, пьющих пиво на скамейке у соседнего подъезда. Те в их сторону даже не смотрят, что-то обсуждают громко на румынском. Но у Никиты инстинкт самосохранения срабатывает на подсознанке - хоть и Европа, а долбоёбов в спальных районах тут предостаточно. - Да ладно, по-братски же, - ржёт Юра, будто и не разделяя совсем Никитину паранойю. - Братский цёмк. Никита вслух об этом не расскажет - хорошо, может быть, расскажет, но только Юре и только если в его организм по какой-то случайности попадёт алкоголь - но иногда он завидует парочкам, которые гуляют по улочкам центра или паркам, держатся за руки и обжимаются. Относиться к этому можно, как угодно, но Никите хотелось бы хоть один пасс в неделю на то, чтобы спокойно держаться за Юрину ладонь на улице, не опасаясь лотереи из последствий - от косых взглядов до разбитого носа от каких-нибудь гопарей. Возможно, конечно, что никто и не обратит на них внимания, но лотерея есть лотерея, и у всех вариантов есть своя доля вероятности. Юра тянет его за рукав толстовки, хватается за ворот и накидывает на его голову капюшон. Он так делал в четырнадцать, когда они возвращались домой из школы, чтобы от скуки Никиту позлить - теперь же, в двадцать шесть, тем же действием Юра без слов говорит "я тебя люблю". Словарь с невербального на вербальный у Юры дурацкий, но Никита все лингвистические единицы из него знает наизусть. Когда общаешься с кем-то двенадцать лет, из которых последние четыре года засыпаешь и просыпаешься с этим человеком в одной квартире, иногда кажется, что понимаешь его лучше, чем себя. Никита рациональный до мозга костей, слушает научные подкасты и обходит за десять метров всех, кто заводит разговор о его знаке зодиака - но тот же Никита поцелует Юру у Колизея на удачу, загадав какое-нибудь сентиментальное желание. Вроде того, чтобы съебать куда-нибудь на Сицилию, купить дом и состариться вместе. Или о чем ещё там мечтают мамкины любители натальных карт и жертвы инфоцыганства? И даже если любовь - всего лишь биохимический процесс, и живёт она три года, то у Никитиной любви жизней больше, чем у кошки.