Фиалка

      Когда мы встретились впервые, Тоби мне прямо так и сказал — я хорошо это запомнила: «Ты — только моя жертва.» Так что быть моим личным, единственным кошмаром — и наяву, и во снах — являлось вполне подходящей для него ролью. И он исполнял её с усердием, сам себе её назначив.       Иногда он демонстрировал мне что-то похожее на любовь — как умел. Но чаще — по-своему. И в этих проявлениях было всё же больше жестокости, наверное, чем чего-то другого. Мне ещё казалось, из-за этой его переменчивости, что на самом деле вампир знал о любви ещё меньше, чем я. Ну, будто он постоянно всё выдумывал просто, прямо на ходу, вот его отношение ко мне всё время и менялось.       И он сам это знал. Знала и я. И это было логичное последствие его слов. Я — о том, что кто-то один всегда правит, а кто-то безнадёжно оказывается у него в подчинении, с ним один на один — в этом почти неосознанном лишении свободы, где выбор не предлагается с самого начала.       Но что бы Тоби ни выбирал — на всё у него находилось большое, почти великое оправдание. Торжественная причина. Например, в тот день, когда он опытно прижал нож к моей коже, а мои мысли в ответ оказались полны неумелой обиды, он спокойно пояснил:       — Нож — это про близость. Про преднамеренность. Разве теперь я не кажусь тебе надёжным? Смелым? Сильным? Открыто говорить о своих намерениях — это и есть самое честное признание. Особенно от вампира. А разве человек вообще способен быть искренним? Я вот — тебе ничего не должен. А ты — мне всё. Если я так решу. Если я тебя поймаю — ты уже не убежишь. Потому что ты моя.       И, может быть, в каком-то извращённом смысле — я действительно должна была бы чувствовать себя в безопасности рядом с Тоби. Раз уж я — его. Только вот в тот момент я совсем об этом не думала. И уж точно не чувствовала себя в сохранности. Поэтому, когда он удерживал меня за плечи, всё, что вампир мог прочитать в моих мыслях — и просто увидеть на моём лице, — был страх.       Но вряд ли это его обижало. И какие ещё чувства можно испытывать к чудовищу? Ведь даже если это любовь… Даже она, скорее всего, будет жмуриться.       И я не видела этого — стояла спиной к машине, жмурясь — но услышала, как Дима вышел из авто. Просто он громко хлопнул дверью. Так, будто совсем не собирался возвращаться в салон. И от этой мысли — у меня замерло сердце. Потому что если он не вернётся, значит, и я — тоже нет.       И тогда я останусь с Тоби. Останусь ему оставлена. И было в этом что-то одновременно очень плохое — и до странного хорошее.       Обернуться, чтобы подтвердить свои пугливые предположения, я не могла — ведь всё ещё находилась в руках собственного испуга. В руках Тоби. Он притянул меня ближе, так, чтобы наши взгляды точно встретились, и сказал:       — Прямо сейчас я хочу тебя так сильно… что это может тебя убить.       И он произнёс это так, что я сразу поняла — это было прощание. Его прощание со мной. Слишком надолго. А может, и навсегда.       После этого его пальцы разжались. Его руки соскользнули и меня отпустили. И почему-то мне стало ещё холоднее, чем прежде. Холоднее, чем в те моменты, когда его ледяное прикосновение пробирало меня до мурашек — даже сквозь одежду.       Подверженная непонятно чему — потому что всё внутри твердило мне не оставаться рядом — я всё-таки сделала к нему шаг. А он — наоборот, отступил. Так, словно стоило мне только за ним пойти — и он исчез бы. Сразу и насовсем. И я тогда застыла на месте. Хотя хотела за ним бежать, если придётся. Я встала — чтобы, может быть, он тогда остался. Хотя бы ещё на чуть-чуть. Чтобы успеть ещё раз на него посмотреть. Хоть немного.

Но всё пошло странным образом — и совсем не так.

      — Тебя же отпускают ночью гулять? Или сегодня это случится впервые?       Голос раздался прямо у меня за спиной. Чья-то рука крепко сжала мою ладонь. Это был Артём.       Я резко обернулась, а потом, начиная лихорадочно метать взглядом по сторонам, поняла: Дима и Тоби исчезли. Хотя, если честно, я искала глазами только Тоби. А он — меня больше не искал. Я вглядывалась в тёмную дорогу, в пустоту, и почему-то мне уже было всё равно, куда поведёт меня Артём. Даже если — умереть.       Потому что не к нему.

***

      Пять этажей — вроде бы не так уж и высоко, но дышать всё равно было тяжело. А смотреть вниз — страшно. Может, воздух здесь был холоднее, чем ближе к небу.
Или, может быть, всё дело было в холоднокровном вампире, сидевшем рядом, похищающем моё дыхание своей неизбежной компанией.       И нет — не в романтическом смысле. А в другом. В любом другом.       Мы находились на крыше. Именно сюда меня и привёл Артём. Пространство было открытым — улица и огни внизу словно лежали на ладони, — но клаустрофобическое чувство, будто я в ловушке, никуда не исчезало.       Я ведь села только затем, чтобы не стоять рядом с ним. И он тоже тогда сел. Близко. Своим плечом — к моему. Поза его изменилась лишь однажды — когда он сгорбился. А потом он почти не шевелился. Я ещё свесила ноги и болтала ими в воздухе, а он — как статуя, как горгулья на готическом доме — затаился.       Внезапно на мои колени приземлился мишка. Тот самый, хозяйкой которого я пробыла совсем немного, прежде чем он оказался прямо на дороге, мордой в снегу.       — Я его спас. — пауза. — И это не моя миссия на Земле — спасать, но... просто ты нравишься мне больше, чем я планировал. Честно. — снова пауза. — Я так понимаю, это уже второй подарок Димы? Или третий? А почему он тебе только игрушки дарит, ты не задумывалась? Эти мысли не дают мне спать. Эти пугающие предположения....       Я знала, что с Артёмом мне всё равно придётся говорить, хотя мне этого не хотелось. А как иначе? Мне ведь нужно было уговорить его отпустить меня домой. Вроде как совсем недавно он не был против заказать мне такси. Я это высказывание от него слышала — и запомнила.       Стараясь скрыть тот факт, что мои штанишки насквозь промокли — ведь я сидела прямо на снегу, что покрывал крышу, — я лишь потянула игрушку за ухо, отвечая ему односложно:       — Не знаю.       — Я бы тогда, на твоём месте, у него спросил. Мало ли. Уточнил бы о его побуждениях. — ответил он незамедлительно.       Обычно предложения и предположения Артёма были немного безобразными — по крайней мере, они меня отталкивали. Поэтому, чтобы он сам подумал о том, что и так очевидно, и что это вообще глупо — обсуждать очевидное, — я подняла на него глаза и сказала:       — Ну а зачем люди вообще что-то дарят? Просто дарят и всё. Какая тебе разница?       Артём едва заметно улыбнулся — будто уловил, как легко заставить меня реагировать на его фразы. Как просто втянуть в нужную ему беседу. Как, при случае, не составит никакого труда спрятать моё тельце под горой игрушек, которые я безропотно принимаю, не учитывая, что злой умысел вообще возможен.       — Для личной выгоды, для этого дарят. — отрезал он. — Но Дима не человек, так что и его выгоды, скорее всего, бесчеловечны. — Артём замолчал на мгновение, будто внезапно передумал вести разговор в том направлении, куда изначально собирался, а затем задал другой, не менее странный вопрос: — А он тебе хотя бы сказал, как с ним обращаться? С этим медведем? Дал какую-нибудь инструкцию по использованию?       Его вопросы прозвучали как явная издёвка — ведь к плюшевым игрушкам, если они не на батарейках, обычно не прилагают буклетов. Но я всё равно насторожилась. Подумала, что, может, я чего-то не знаю. Что, может, инструкция всё-таки была — просто Дима её мне не отдал или потерял.       Уже менее неуверенно, без особой убеждённости, я тогда у него спросила:       — Нет… а что, с ним как-то по-особенному надо обращаться? Ну вот с этим вот?       Я подняла медведя ближе, поднесла к лицу, покрутила в руках, пытаясь разглядеть что-то необычное. Нет, вроде самый обычный. Ну и что тогда?       — Да, надо. — уверенно выдал Артём. — Иначе ты привыкнешь всё делать как попало. А начинать важно с малого. Сначала научишься обращаться с игрушками. Потом, может быть… хотя, в твоём случае это маловероятно, — и с людьми.       На этот раз я уже разозлилась. Не показала, конечно, но в голосе явно прозвучала обида, когда я ответила:       — Ну и как тогда?       Просто мне вдруг почудилось, что Артём меня уличил. В чём-то важном. В том, что я не проживу долго. Что не дотяну до той стадии, когда узнаю достаточно людей, чтобы хотя бы попытаться их понять. Ни о каком «построить дружбу» речи даже не шло.       У меня никогда и не было по-настоящему хороших друзей. Хороших медведей тоже не было. Только бракованные, из магазина, где работала мама. И казалось, что каким-то образом Артём это всё знал. А я не хотела, чтобы он знал.       Он, проигнорировав мою отстранённость и поникший взгляд, как ни в чём не бывало, уже начал загибать пальцы: 
      — Укладывай его спать. Усаживай как положено. Бери с собой повсюду, не оставляй одного. Целуй — на ночь и утром. И…       Размеренные слова Артёма начали меня убаюкивать. Звучали они спокойно, сказочно, но теперь всё складывалось так, что… Тоби не такой уж и всемогущий. Ведь если всё это происходило со мной сейчас, значит, он, может быть, и не так силён.

Моя голова уже медленно клонилась к плечу Артёма.

      И Тоби ничего мне не обещал — ни покровительства, ни тотального отказа. Но вампир показал свои возможности. То, что в его власти: продлить мою жизнь или лишить её мгновенно. И это — много. Он мог многое. Только вот получалось, что ему от меня требовалось совсем немного. Или вообще ничего. Может, только использование — всё также без инструкции.       Почему я вдруг стала думать о Тоби иначе? Сонно, неожиданно и совсем неуместно. Наверное, потому что теперь я осталась наедине с Артёмом, у которого, похоже, была своя власть надо мной. А до этого был Дима, тоже со своей властью — и он почти увёз меня подальше, готов был пожертвовать всем.

«А чем пожертвовал Тоби?»

      Кажется, я произнесла этот вопрос вслух, сама того не заметив. Или же Артём, делая вид, что не слышал, каким-то образом умел читать мысли — потому что он тут же заговорил:       — Своим эго… Да. Тоби бы к тебе и в жизни не подошёл. Так, чтобы близко. И чтобы ещё остаться. Это не про него.       — А что тогда про него? — негромко спросила я.       Внезапно я как-то сильно расстроилась. И поэтому поняла: если мне всё же удастся вернуться домой сегодня, если я окажусь у себя в кровати — я точно усну со слезами на глазах.       — Всё и ничего одновременно. Кроме разве что неприязни — ко всем и к себе самому — никакой единой правды о нём нет. Ну и мнимый интерес к кому-то, может в нём возникнуть, если так будет ему удобно. Чтобы беспрепятственно шататься по больницам в поисках крови. Мне, например, нравится обычная кровь. В смысле — классический способ её добычи.       В этот момент его взгляд опустился на мою шею — и мне стало не по себе.       — А где Дима и Тоби? — спросила я невольно, без особого интереса.

Я просто подумала: если совсем ничего сейчас не скажу — Артём точно на меня накинется.

      — Честно? Мне похуй. Но я знаю, где они, если тебе это так важно. А что, если я скажу, выдам их локации — ты туда сейчас побежишь, да? Прямо сразу?       — Нет. Ну… не сразу. Завтра.       Я сказала это специально. Чтобы Артём всё-таки дал мне это «завтра», даже если изначально и не собирался. А он помолчал немного, но нехотя всё же ответил:       — Тоби достраивает библиотеку у себя в доме. Да, дом съёмный, но владельцы не догадываются, что он останется там навсегда. Что он станет последним и единственным хозяином.       — А зачем ему библиотека? — искренне поинтересовалась я.       — За ней будет тайная комната.       — Что, прямо как у Гарри Поттера? — выдала я свою единственную ассоциацию.       — Почти. Она для тебя. — Артём сделал паузу и развернулся ко мне. — Ты когда-нибудь просыпалась в комнате без окон? — он меня оглядел. — Думаю, что нет. Но ты явно убиваешься из-за того, что тебя не любит Тоби. Только всё не совсем так. Он просто жаждет искупления. А искупление — больше любви. И страшнее. Потому что оно без границ. Любовь может остановиться на поцелуе, объятии, даже просто присутствии. А искупление — никогда. Оно требует крови, плена, распада, вечного повторения боли.       — А Дима тогда где? В библиотеке? — смутилась я.       А точнее — задрожала. Где-то глубоко внутри, в уголке, в который раньше сама к себе не заглядывала. Я просто не знала таких страхов. Мне подсказывал их Артём.       — Нет. Он страдает, сидя у себя в машине. Не думаю, что там есть книги. Но… сам виноват. Потому что у вампира всегда есть выбор. И в отличие от человека — любой. Хочешь, покажу, что я имею в виду?       И прежде чем я успела согласиться или отказаться, Артём уже склонился ко мне совсем близко. Его холодные губы… коснулись моей шеи. И тогда я сразу подумала, что он сейчас укусит. Что причинит боль. Что совершит — наверняка — то самое злодейство, ради которого и притащил меня сюда, на крышу. Где нет выхода, а если и есть, то любой из них окажется смертельным — потому что быстрым.       Вся моя недолгая жизнь пронеслась перед глазами. Но вампир, останавливая мой нарастающий страх, оставил на коже лишь затяжной поцелуй. Потом отстранился.       — Вот. Что мешает ему сделать так? Ничего.       Я пошатнулась. Едва не навернулась, полетев вниз — Артём успел схватить меня за капюшон, удержав рядом. Будто я и правда должна была сидеть возле него, а не смущённо лежать в снегу — где-нибудь внизу, в пяти этажах отсюда.       — Хотя, ладно. Может, ты бы и этого не пережила. — сказал он, едва заметно улыбнувшись. — Вот ведь, всего секунду назад хотела спрыгнуть с крыши, будто стала жертвой кратковременного насилия. А на деле — всего-то жертва вампира, которому тысяча лет.       — Так нельзя поступать… — едва вымолвила я, а в глазах защипало от слёз.       — Да что ты знаешь? Ты ничего не знаешь. Может, не так уж и плохо, что мы вампиры. А что, если бы мы были просто тремя мужчинами, а встреча с тобой всё равно оказалась бы неизбежной? В лучшем случае тебя бы продали — богатой одинокой женщине, которая ищет лишь репетитивных объятий, а в худшем… — его ладонь легла мне на макушку, а я замерла. — Лучше подумай о каком-нибудь третьем варианте. А не забивай себе голову. Скорее всего, она тебе однажды пригодится.       Телефон в моем кармане завибрировал. И я не решалась достать его — застыла, почти не дыша, уже представляя странную женщину, которой бы я зачем-то оказалась нужна. С длинными руками и ещё более длинными ногтями. Она бы стала моей второй мамой. А если бы я больше никогда не встретилась с первой — то и единственной.       Артём это тоже заметил. И он тогда молча кивнул в мою сторону — разрешая. Призывая меня взглянуть на экран.       Пальцами, что всё ещё подрагивали, я вытащила телефон наружу. Сообщение было от Тоби:

«Я всё почти закончил. Осталась только ты.»