Фиалка

      У вампиров, наверное, не бывает щетины.       Я пришла к этому ненужному выводу, разглядывая лицо своего отчима, пока он был занят газетой и не смотрел в мою сторону.       У вампиров, скорее всего, вообще ничего уже не растёт. С того самого момента, как они ими стали. Разве что — кровожадность. Всё остальное либо давно остановилось в развитии, либо доросло до конца. И умерло. Затаилось. Притворилось.       И я бы, если честно, совсем не хотела, чтобы Тоби хоть немного был похож на моего отчима. Да вообще — чтобы был похож хоть на какого-нибудь мужчину. Даже на уровне щетины. Это бы меня пугало. Сильнее, чем всё то, что меня уже пугало в нём сейчас.       А вот я — росла. Продолжала. И страх во мне тоже приумножался, только не ввысь, а вширь. Всё, что я носила в себе и никому не рассказывала, распирало меня изнутри — будто вот-вот и лопнет.       Я ведь могла в любой момент: то ли разрыдаться навзрыд, то ли взорваться, как воздушный шарик, — и выдать всё, что накопилось. Не разбирая слов. Хоть кому-нибудь.       На вид я была — шарик неплохой, что надо. Хорошенький. Примерно такие я и хотела продавать летом в парке — на каникулах. Только вот, если я лопну, сразу стану не очень. И все узнают, чем меня там внутри наполнили, чтобы я форму держала. И как я вообще этим самым шариком стала — тоже узнают.       Выходит, просто вещь. Игрушка просто, выходит. Но не совсем уж детская, получается. Взрослые ведь тоже шарики покупают. Или хотя бы на них смотрят. Засматриваются.       Вот Тоби — посмотрел. Это ведь он меня и надул. И в смысле — обманул, и в смысле — надул. Хотя, если честно — и то, и другое сразу. Всё сразу.       Особенно сильно меня преследовали эти воздушные чувства после ночёвки с вампиром. Так это событие и можно было назвать, чтобы обидно не было — ночёвка. Потому что Тоби пришёл и остался на ночь. Он в одной кровати со мной был. Лежал рядом. Точно не спал.       А уже за завтраком, когда мне было совсем плохо — от всего, чего я совсем не понимала, — я так хотела ему сказать, если бы он не ушёл:

«Я люблю тебя. Но ты, наверное, меня — нет. Потому что если бы ты меня любил, я бы не плакала. И ты не забыл бы про мои таблетки. А ты забыл. Хотя знал, что они мне нужны. Ты сам сказал, что они мне нужны. И ты знал, что Дима их все испортил. Но ты всё равно забыл. Ты сказал, что всё станет лучше… но лучше не стало.»

      Но я ничего ему не сказала. Не потому, что рядом его уже не было. А потому что я поняла кое-что другое: я его ненавижу.       Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

***

      Моя мамочка, конечно, была счастлива, что мы приехали.
 Но выглядела она несчастно — неважно. И я не знала, насколько продолжительно ей было радостно видеть именно меня… или же ей просто хотелось поговорить наедине с отчимом. Потому что я даже не успела доесть свой суп — всего две ложки оставалось, — когда она отправила меня в магазин.       И сказала это так, что я сразу поняла: мне следует исчезнуть. Как минимум на час. Так я и сделала.       А когда я возвращалась обратно, расстёгивая на ходу куртку, шаг за шагом, на лестничной площадке меня ждал… Валя.
 И я не сразу его узнала.       Он сидел на ступеньке, спиной к стене, как будто ничего не ждал. Но я знала — ждал. Меня. Он как-то просто узнал, что я приехала.       Я остановилась, чуть не пройдя мимо. Он поднял голову.
 Глаза у него были грустные. Не такие, как раньше, когда он делал вид, что дразнит меня или вызывает на спор. Сейчас он будто бы вовсе ничего не хотел — просто смотрел. Просто ждал.       — Привет. — я поздоровалась первой. — А ты что, прогуливаешь?       Наверное, я сильно растерялась. И это первое, что пришло мне в голову. Хотя был вторник, учебный день — и вопрос, в общем, логичный. Точнее, вывод.       — Нет. — ответил он, без приветствия. — Просто никуда в этом году не поступил. — пауза. — Здесь застрял. Не видишь, что-ли? — он следом пожал плечами. Медленно, как взрослые, которым уже нечего объяснять — и незачем. — А ты учишься?       Я кивнула. И только тогда заметила, что он... курит.       Сигарета в его пальцах — тлеющая, настоящая.

Валя. Курит.

      
Я уставилась на дым. На его пальцы. Они тоже стали другими: раньше он их грыз. А теперь — жёг. Дым валил изо рта — как у кого-то, кто сам себя поджигает.       — Да. — кивнула я. — К маме вот приехала, на недельку. Потом обратно.       Он помолчал. Потом затянулся снова, глянул куда-то мимо меня, в темноту подъезда.       — А ты всё ещё дружишь с тем фотографом? Ну, с миллионером. Этим… как его… музыкантом?       — Нет. — быстро ответила я. И сразу отвела взгляд. — Классная у тебя куртка.       Он усмехнулся. 
      — Ага. Нравится? Хотел зелёную, но была только эта — оранжевая. А какой у тебя любимый цвет?       Я опустила глаза на свою ладонь. На пустую ладонь.
 Где могла быть его рука. Не Вали — его. Тоби.

Пальцы — пусто. Только линия от пакета осталась. А могла бы быть рука. Могла быть и кровь. Могла, может, и сигарета. Но — ничего. Только моя кожа.

      — Его. — ответила я.       Валя выдохнул дым.       — Фотографа? А какой у него любимый цвет?       — Я не знаю. — сказала я честно, пожав плечами.       Возникла пауза.       Я ведь честно отдала себя тому, кто даже ничего простого мне не дал. Ни цвета. Ни ответа. Ни таблетки. Это и был разрыв между нами — между тем, что я чувствовала, и тем, что было на самом деле.       Да, это, наверное, даже красиво: как отчаянно я хотела быть его частью. Но ведь не было на что опереться. Это всё равно что сказать:       
— Я — его дом.
       — А как он выглядит? 
      — Без понятия. Я никогда не заходила внутрь.       Но Валя не спрашивал меня про дом. Домом он меня и не считал.
 Он уже достал пачку сигарет. Может, это и был его способ промолчать. Он только предложил:       — Будешь?       Он сам чиркнул зажигалкой. И затянулся первым. Я — зачем-то кивнула. Он протянул.       И я тоже тогда затянулась — и тут же закашлялась. Горло сжалось. Мне стало жарко. Стало страшно и плохо. Я тут же отбросила сигарету на ступеньки — и побежала. Вверх, куда угодно. Словно это была не я.
 Словно и Валя был не Валя.       — Виолетта, а ты потом выйдешь? — окликнул он.       Я остановилась. Обернулась через плечо.       — Хорошо. — сказала.       Но знала, что не выйду.       Я больше и не вышла.

***

      Я сидела на полу. Казалось — прохладно, но пересаживаться не хотелось. Иногда удобно именно так: ни на диване, ни за столом — а просто на ковре, перебирая разноцветные бусинки.       Я плела браслеты. Символичные. О дружбе. Один из них собиралась подарить Вале, другой — оставить себе. Так что диван для этого дела не подходил, стул тоже. А кровать… кровать мне больше не нравилась. Не вызывала доверия.       Может, абсурд. Но сидеть на полу — не больно. Матрасы — опасны.       На фоне звучал телевизор. Я не смотрела — только слушала вполуха и без всякого интереса. Там началась какая-то передача, вроде ток-шоу. И, возможно, я продолжила бы игнорировать происходящее, если бы ведущая не задала глупо-серьёзный вопрос.       Странный. Так, как спрашивают только кого-то странного.       — Хотите сказать, что вы действительно вампир? И как вы им стали?       Моё сердце ударило. Мимо. Я подняла голову на экран.       Это могло быть. Но не должно было. Там был он. Дима.       Он же ведь и правда говорил, что сделает это. Расскажет всем. Придёт на телевидение и обличится. Но говорил он это… как шутку. Или как угрозу. Полуобиженно, полуигриво. Тогда он ненавидел Тоби один. Без меня. А теперь он там сидел — на ярко-красном диване, в чёрной рубашке. Улыбался. Почти как человек.

Человек, который либо вот-вот в кого-то выстрелит, либо сам застрелится.

      — Да. — ответил он спокойно. — Это было немного легко, почти сложно. Мне дали выбор, что не каждому представляется. Погибнуть сразу — или отложить момент. Я выбрал второе. И жалею. Раскаиваюсь, что отложил свою смерть. Медлить не стоило.       Ведущая смотрела на него… как на актёра. Или на психа.
 А я — как на чудо.       — И что, с вами опасно находиться в одной студии?       — Нет. Я не зверь. Вампир — не зверь. Во мне больше контроля, чем в человеке.       — И вы… живёте обычной жизнью? У вас есть семья?       Он замолчал. И в этом молчании — было всё. Всё, чего у него не имелось.       — Нет. — сказал он. — Но… я бы хотел. Хотел бы себе семью.       — А как вы это себе представляете? Вампир и семья? Это вообще совместимо?       Он резко поднял голову. Это уже была не игра. Всё шло не по его сценарию.       — У меня нет пагубных привычек. Нет страстей. Я не превращаюсь в летучую мышь. Этого мало? 
Хорошо. У меня есть деньги. Очень много денег. Может, даже слишком. И я — искусный любовник. Это подходит?       — Но вы же… пьёте кровь?       — Я питаюсь. Как и вы. Разница лишь в том, что я помню. Всё. Каждое лицо. Каждую каплю. А человек забывает, что ел вчера. Я — нет. И мне за это даже платят. Иногда добровольно.       — Простите, вы хотите сказать, что люди сами на это идут?       — Хотите список?       В зале кто-то засмеялся. Кто-то — нет.       — Ладно… — ведущая сглотнула. — А зачем вы пришли? Почему именно сегодня?       — Потому что есть один не очень большой человек, которому я обещал правду. А обещания… у нас, у вампиров, не исчезают. Мы храним их дольше, чем вы храните своих мёртвых.       — И этот человек… он смотрит вас сейчас?       — Думаю, да. Или услышит. Я надеюсь.       — А если нет?       — Значит, всё было напрасно.       Дима посмотрел в камеру. Прямо. Мягко. Без угрозы. Ведущая подалась вперёд, насторожилась. А он — усмехнулся. Едва. Как будто что-то вспомнил. Или… как будто что-то видел.       — Иногда, знаете, словно во сне, я вижу одну комнату. — продолжил говорить он. — Маленькую. Там играет свет. Двигаются занавески. И в углу кто-то сидит на полу. Очень тихо. Очень осторожно.       — Это кто-то из прошлого? Ваша жертва?       Вампир не ответил. Только кивнул. Едва заметно. А потом — понизил голос. Почти прошептал:       — Она любит собирать. Да, делать браслеты. Из бисера. И однажды я приду за ней. Чтобы получилось навсегда. Но если она снова выберет другого… я просто… заберу её.       В студии повисла пауза. Кто-то в зале выдохнул. А я… выпустила нитку. Бусинки рассыпались по полу. Несколько укатились под диван.       — Что вы имеете в виду? Это угроза?       Он снова взглянул в камеру. В кого-то одного. В упор. И сказал:       — Нет. Это обещание.