Фиалка

      — Сложно научиться доверять заново, — тихо заговорил Тоби, отрываясь от моего лица. — Это похоже на добровольную пытку. Ты ведь безукоризненно знаешь, как это повседневно больно. Но всё равно снова и снова идёшь в эти тоскливые попытки. Как если бы, едва оправившись от ожога, ты снова тянул руку к раскаленному металлу.       И всё же — радостно. С мучительным ожиданием. С предвкушением какой-то правды. В очередной… сомнительный раз.       Мазохизм? Нет. Эта практика меня никогда не манила. Скорее, меня привлекает садизм. Вызывает интерес. Но потребность в страданиях других — это не болезнь. Это что-то подлинное, естественное. То, что становится частью тебя вместе с участью быть вампиром.       Ведь если причинение боли неизбежно — придётся научиться любить это делать. Возжелать сам процесс.       Так и появляется это жестокое, безвыходное увлечение. Насильно сделанное милым.

И именно так — насильно, я и очаровался насилием.

      И всё же — в этом процессе есть нечто глубоко интимное. Слишком. Например: равнодушно смотреть, как плачет человек. Плачет из-за тебя. А потом, спустя недолгое безучастие, сесть рядом и тоже заплакать. Осторожно. Так, чтобы не выдать подлинную апатию.       И это — значительнее. Сильнее, чем простое ощущение безысходности. Оно делает её сноснее. Это милосерднее, чем без фальши выразить сожаления о скорби, которую ты несёшь. И в эмоциональном, и в губительном смысле.       Так и было: бегство Клавы окончательно сделало из меня циника. Обоснованного. Больше — никакой веры в лояльность. Даже после моей небольшой мести ей. Отсюда и… твой подвал. Твоя комната там, Виолетта.       Я рассудил прагматично: если утаю тебя в своём доме, сделаю отчужденной, спрячу от несправедливого мира — то сумею предотвратить любую нечестную ситуацию. Чтобы ничего из прошлого коварно не повторилось.       Ведь зачем оставлять тебе этот вредоносный соблазн? Это глупо. И подло. А если я знаю больше тебя — бесспорно — почему не могу вести? Подсказывать правильные, соразмеренные шаги. Для чего тебе наблюдать и запоминать деструктивное, что не принесёт никакой пользы?       Это — незаслуженный итог. Это — катастрофа.       Для конструкции твоей тонкой души. Для строения твоего ломкого тела.       Отныне во мне поселилась ненавистная практика — быть преданным. Разбивающий сердце опыт. Я не хотел этого для тебя. Для тебя — это нежелательно.       Нет, Виолетта, у меня никогда не возникало сомнений в твоей непорочности. С самого начала. По умолчанию. Просто исходя из твоего молчаливого нрава: в тебе я не увидел ни шустрых уловок, ни лукавства. Поэтому даже не допускал мысли, что однажды ты сможешь поступить аморально.       Но всё же лучше быть бдительным. Лучше — уметь предугадать всё заранее.

Даже если это сильно обижает. Даже если придётся заключить этого «обиженного» на несколько уровней под землю.

      Мысли я вижу, слушаю, читаю. Твои, любые. Но в будущее заглядывать не умею. А как бы я хотел…       Если бы получил такой шанс — посмотрел бы именно на свою перспективу. Хотя бы одним глазом. А потом, если нужно, — отдал бы этот самый глаз, который подглядел.       Ведь это страшно. Страшно знать, что окажешься в преисподней. Хочется быть готовым. К этой новой бесконечности.       Меня ждёт ещё одна бесконечность. Следом. Хуже.       И я подумал: если первую я проведу с тобой — то, может быть, вынесу и вторую.       Скрывать, что меня расстроила твоя болезнь, не стану. Я был в ярости, узнав, что ты неизлечима. Но в итоге пришёл к ещё более безутешному пониманию: моя болезнь — куда опаснее. И всё тогда, в таком случае, как-то обязательно стерпится. Встанет на свои места.       В большей мере я был ведом эгоистическими чувствами. Как же так? Ты можешь погибнуть. Внезапно. И сама. Даже не от меня.       Это несправедливо.       То, что я вовсе не главная угроза, — крайне тяжёлое смирение. Непонятное. Неприятное. Я долго от него отказывался.       Может быть, перебивая эгоцентризм, во мне говорил всё тот же садизм. Он шептал: ты и так страдаешь.       Уже страдаешь, Виолетта. Сама. Без меня. Ещё до меня.       Меня ведь лишил жизни мужчина. А вампиром сделала женщина. Рождён я был, как и все люди, тоже женщиной. Вычисления казались несложными: первое и второе существование подарила женщина. А всякое существование — отнял мужчина. Так что выбор, кого презирать сильнее, будто был очевиден.       Но… меня никто и ни о чём не спрашивал. Поэтому я возненавидел всех одинаково. Так же не интересуясь, оскорбительно ли моё предпочтение.       Это так. Мне действительно становится легче — значительно лучше — когда я говорю, особенно вслух, что ненавижу людей. Я намеренно повторяю это своё злое заключение, потому что мой выбор осознанный.
       Он не приукрашен, не ложный. Он просто таков. И он — конечный.       Только ведь эта половая трагедия не должна означать, что я обречён на незыблемую покинутость. Что я не способен искать чувства. Желать плоти — без умысла её умерщвлять. Что я отказываюсь от всего этого. Нет.

Любить предметно — невозможно. Любить истинно лишь аморфную идею — не получится. Любить вещи — тоже.

      Да и… предложений полюбить, скажем, стул — от стула мне никогда не поступало. От стола — тоже.       Умеют ли предметы разговаривать с вампирами так, чтобы люди этого не слышали? Нет. Они бездушны. Даром речи наделены лишь те, кто обожествлён способностью любить. Потому что о любви нужно успеть рассказать. Всем. Прежде чем тебя больше не будет. В этом и есть весь смысл — быть.       Можно, конечно, попробовать поговорить со стеной. Но лучше всё же использовать таланты интеллекта на сто процентов — и этого не делать. Разум ведь тоже подарок.       О том, как я стал вампиром, а до того встретил свою смерть, я обязательно тебе ещё расскажу. Но сейчас хочу вернуться к истории о Клаве.       Оставив ей на память свой портрет и убив её мучителя — а кем же он ещё мог быть после всего — я больше не искал с ней встреч. Моя жизнь просто текла… немного скучно, но красиво. Даже излишне вычурно, педантично. Тогда, в Лондоне, мой дом действительно был хорош. Мне было чем заняться, и я даже завёл друга.       Банкир. У него была семья. Он помогал мне советом, как лучше всего инвестировать деньги.       И вот в один из таких вечеров, ожидая всё того же друга у себя, я без раздумий открыл дверь, когда в неё постучали.       Ты ведь не думаешь, Виолетта, что у меня есть хоть какие-то опасения? Необходимость уточнять, переспрашивать, остерегаться? Как и тогда, так и сейчас меня не пугали ни возможные покушения на мою собственность, ни сама жизнь. Жизнь как таковая меня не могла устрашить. На деле я иногда даже с удивлением замечал это своё особое право — позволять себе всё. Абсолютно всё. Безнаказанно.       Я открыл дверь — и на пороге была она. Клава. Спустя два с половиной месяца. Всё-таки вспомнила мой адрес. А ведь раньше, при нашей последней встрече, неуклюже и неправдоподобно притворялась, будто никогда его не знала. Ни меня, ни адреса.       Её смелость явиться прямо к моему порогу могла бы искренне меня поразить… если бы не одно хромое обстоятельство. Привело её совсем иное, не решимость. А безысходность.       Может ещё её вела та самая тёплая память о безопасности, которую я успел ей подарить. Оставшись совсем одна, Клава, вероятнее всего, вспомнила, что это такое — забота.

Настоящая забота. От настоящего мужчины. Ну или хотя бы от того, кто точно знает, как им — идеально — быть.

      Да, снова заглянув в мои глаза — обещающие ей обычно многое, но не в этот раз, — она увидела защиту. Заново нашла во мне абсолютное покровительство, которого внезапно лишилась.       Девчонка ведь всё так же не осознавала, кто убил её дорогого фотографа. Так и не догадалась. А убийца стоял прямо перед ней. Тот самый, к которому она пришла за сохранностью.       Это был я.

Тот, кто умеет и успокаивать, и убивать. Причём — с односложной глубиной. С подачей, от которой не увернуться. И искренне.

      — Проходи, — сказал я.       Она вошла. Я даже не успел начать читать её взволнованные мысли, как Клава сама их озвучила:       — Мне… в общем… деньги нужны, — сразу выдохнула она главное. А потом, уже спокойнее, с остывшим в сердце ужасом от потери, добавила: — Его убили… и, знаешь…       Она продолжала говорить — что-то ещё, — а я, захлопнув за ней дверь, слушал её спиной. И с трудом сдерживал улыбку. Сюрреализм всего происходящего, сам исход и эта её нелепая просьба вынуждали меня вспомнить, каково это — прятать неуместный смех. Утаивать скверную радость.

Слишком уж человечное занятие. Для меня почти непосильное — быть мерзавцем.

      — Вот как… — протянул я. — И что же говорит полиция? Они ведь должны быть сбиты с толку. Исключительно кровожадное убийство, как-никак.       Я поинтересовался намеренно в сторону, тоном чистой вежливости. И, не задерживаясь, шагнул дальше по коридору. Прошёл мимо неё.       Клава, ошеломлённая моей демонстративной незаинтересованностью, поспешила за мной. Почти вприпрыжку. Я сел на диван и нарочно не предложил ей места. Ни рядом, ни вообще.       Со свирепым умыслом думал: пусть стоит. Пусть просит, рассказывает, умоляет.       И она действительно стояла. В дверях, напротив камина.       Я ведь уже знал, что дам ей деньги. У меня их было несчётное множество. Да и дело было вовсе не в них. Но я решил — несмотря на свою заведомую щедрость, пусть она ещё поунижается.       Это оказалось слишком приятно. Почти редкий подарок самому себе. Уникальное удовольствие — если учесть, что убийца здесь я. Что всё её скорбное, «несправедливое» несчастье — моя исключительная прерогатива.       — Дом забрали. Аренду больше некому платить. Мне жить негде. И… я не знаю, где мои фотографии. Я думала, может, они хоть что-то стоят. Но они исчезли. Я не знаю, что делать. Я…       — Ну так возвращайся в свой приют, — перебил я её бесконечный лепет.       — Как? — она замерла, уставившись.       Я взял секунду на фальшивое раздумье.       — Ах да… Никак, действительно. Давно тебя не видел — и почти забыл, что твой сиротский облик фатально обветшал. Миловидность утратила цену. Ты потеряла ту жалкую видимость слабости, на которой раньше держалось всё. И теперь в приют тебя не вернут. Не возьмут тебя обратно, Клава. — Я отвёл взгляд, скрывая скользящий сарказм. — Позволю себе полагать, что просто на слово тебе никто не поверит. А твой низкий рост больше ничего не доказывает. Как же теперь подтвердить, что ты всё ещё беспомощна? Вопреки. Без бумаги, без печати, без официальной справки? Аргументы закончились.       Сделав паузу, я вернул взгляд, добавил:       — В довершение всего, ты пришла к Дьяволу. И жалуешься ему на то, что он должен присмотреться к твоей душе… прежде чем ты её продашь. Если, конечно, там ещё есть что продавать.       Она заморгала — долго, нарочито. А потом выдала, даже как-то упёрто:       — Ну так что? Ты мне дашь деньги или не дашь?       Состоявшимся интеллектом Клава никогда не была наделена. Она не уловила в моих словах иронии. И её ничуть не задела моя почти прозрачная насмешка, колкость.       Думаешь, Виолетта, я был с ней таков, не добр, потому что во мне ещё теплилась на неё чистосердечная злоба? Нет. Просто… я и не являюсь добрым. И на этом всё.       Никаких чувств. Даже косных.       — Иди наверх, — сказал я. — Сама знаешь куда. Это никогда и не было для тебя секретом. Бери, сколько нужно. Если нужно — бери всё. Можешь не возвращать. И сама не возвращайся.       Избавлялся ли я от вины за отнятую жизнь деньгами? Не знаю. Я об этом не помышлял. Ни об отнятой жизни, ни об искуплении. Я просто… больше не хотел видеть Клаву. И возиться с ней — тоже.       И прежде чем она сорвалась с места, я успел сказать:       — И раз уж ты теперь женщина… И если никто тебе об этом ещё не рассказывал: ты можешь выйти замуж, родить детей. Пятерых. У тебя есть эта привилегия — жить. Тебе больше не нужно спрашивать разрешения ни на что. Ты можешь уйти навсегда — и отовсюду. Ты просто можешь… вырасти. Не однажды, а прямо сейчас.       Вряд ли Клава тогда хоть что-то из моих слов поняла или взяла в расчёт, но сговорчиво кивнула. А потом, побывав в моём кабинете и распихав по карманам, сколько вместилось купюр, она… всё-таки никуда не ушла.       Выходит, отказывалась исправляться. Отвергала свою единственную возможность прогрессировать. Не приняла во внимание — крайне рассеянное — моё практичное наставление на будущее. Чтобы оно вообще у неё было.       Ведь потом, вернувшись в гостевую, она уныло повалилась у меня в ногах.       Долго плакала.       Да, прямо на пол рухнула — падший ангел. Во всех смыслах и ракурсах.       То ли от благодарности за деньги она так мучительно убивалась. То ли потому, что всё же хотела остаться. Со мной.       Я предпочитал думать, что вероятнее — второе.       Она вновь возжелала быть со мной, быть моей. Так преданно и убедительно мне отдаться, даже если погибнуть на паркете придётся, чтобы я к этому ещё раз присмотрелся. Чтобы я вновь затосковал по инициативе за ней приглядывать, её опекать.       И именно это… было изумительно. Её наивное недоумение — всё ещё питать ложные надежды. Её обречённые попытки расположить к себе палача.       Но я был непреклонен. У меня уже давно не было сомнений, насколько всё между нами стало необязательным, мёртвым и бесполезным.       И, в итоге, когда с обещанным визитом возник мой друг, громкий плач в моём доме утих. Потому что Клава и он разговорились. Вроде бы, они даже понравились друг другу. И я дал им быть, позволил прельщаться. А после — они ушли вместе.       О, моя враждебность к людям в тот самый вечер и стала тотальной. И, осознавая эти масштабы — истинного презрения, — я и задаюсь вопросом, Виолетта. Задаю его и тебе: имеешь ли ты право на то, чтобы испытывать ко мне подлинную неприязнь?       Словно пробудившись ото сна — ведь я заслушалась долгого рассказа вампира, — я не сразу осознала, что он ждёт от меня ответа. Что теперь наступил мой черёд говорить.       — Я… — я запнулась, стараясь вспомнить, когда впервые ко мне вообще пришло это нехорошее слово — «ненависть», которое я поставила рядом с его именем. Я подняла на Тоби глаза: — Ну… ты зачем тогда, той ночью, остался со мной в гостинице?       Вампир тоже замер.       — А ты… всерьёз ничего не поняла? Не почувствовала? — с прямым недоумением отозвался он.       — Не-а. Но… — я сделала нерешительную паузу. — Зато я точно помню, как мне стало… противно. Уже после. Просто просыпаться, одеваться, быть… в своём теле. Может, ты и не виноват. Но именно тогда, когда я растерялась и даже два дня подряд пропускала завтраки, я решила, наверное, что… это был ты.       Собственных слов я не поняла даже сама. А Тоби, словно отмахнувшись, начал обходить меня по кругу. Разглядывал — с каким-то новым интересом:       — Странно… очень странно, — протянул он. — Хотя если бы ты по-настоящему поняла, то не испытывала бы отторжения. Ты бы, наоборот, ко мне привязалась. Куда основательней.       — Ты о чём? — впервые перебила я вампира.       От его хождений и расспросов меня начинало мутить. Почти так же, как в то утро, когда я пыталась съесть два завтрака подряд.       Он мгновенно остановился, встал напротив:       — Видишь ли, Виолетта… физическая привязанность — самая сильная. Самая надёжная форма подлинной зависимости. Дай угадаю: ты ведь ощущаешь мои руки ещё до того, как я к тебе прикасаюсь? — Тоби улыбнулся. — С того самого момента, как ты позволила мне коснуться себя впервые, — ты более не сможешь этого забыть. Ни меня, ни нас. Особенно меня. Это, тебе на удивление, медленное формирование привычки. Ещё немного — и если меня не окажется поблизости, ты начнёшь искать меня в каждом встречном. Но я никогда не позволю этому случиться…       Тоби не успел договорить. Сверху донёсся шум — будто на крыше, на самом верху. А затем — крик. И что-то сорвалось вниз.       Спрыгнуло, словно камень. Ударилось глухо, тяжело. Прямиком в снег, до самого бетона под ним.