Просто представь...

Просто представь: всё могло быть иначе.

Солнечным утром на кухне моей

Сотня букетов по маленьким вазочкам,

Не разберёшься, какой из них чей.

Просто представь это странное зрелище:

Ты бы шутил и заваривал чай,

В чайник летели бы розы и фрезии,

Я бы кидала жасмин невзначай.

Просто представь: ты бы щурился ласково,

Что-то искал бы во взгляде моём;

Я бы мечтала, возможно, напрасно,

Что эту ночь проведём мы вдвоём.

Просто представь, как мы были бы счастливы

И не играли в далёких людей,

Не своим страхам, а чувствам подвластные.

Просто представь: я могла быть твоей.

Он провалился. Игорь вздыхает, вперившись взглядом в своё отражение в замыленном зеркале. Провалился, в этот раз точно, и тут ничего не изменишь: назад время не отмотаешь и не прикажешь себе сделать больше, чем сделал. Не день, а кошмар, честное слово. Он прикрывает глаза и прислоняется лбом к холодному стеклу. В гримерке душно. Так душно, что, кажется, скоро станет нечем дышать, но открыть окно мартовские холода пока не позволяют, продует. Пальцы автоматически выстукивают на тумбе какой-то знакомый ритм, Игорь уже сам не помнит, какой именно. Не помнит и вспомнить не сможет, даже если попытается, хотя сейчас, честно сказать, и пытаться особенно не хочется. Музыки в его голове в последнее время больше, чем здравых мыслей. Кажется, он всё-таки устал, а значит, брать на себя тридцать спектаклей в месяц было плохой идеей. Или он просто стареет. Второе сейчас кажется наиболее вероятным, но от этого не легче. Только новый рой сомнений появляется в голове, чтобы со всей силой обрушиться на него перед очередным спектаклем… Сегодняшние «КарамазоВЫ» как будто бы не задались с самого начала. Каким бы мелким ни был проект, за него болели все причастные к его созданию и каждый сидящий в зале зритель. А Игорь всех подвёл. Перепутанные слова на центральной арии, вечно проседающий звук, фальшь. Ещё руки эти, которые вечно не знаешь, куда деть. Вышло неестественно, нереалистично, смешно, словно он не Иван Карамазов, а местный сумасшедший, которому не о Боге бы говорить, а обивать пороги клиник. Так сверху ещё и волнение, непонятно откуда взявшееся. То ли дело когда премьера, там ясно, но это был уже третий показ, а совсем скоро ожидается и четвёртый, на который приходить и вовсе не хочется. Но с другим актёром на роль Ивана пока всё туго, вот и приходится как-то.. одному. Игорь не уверен, что способен сейчас выйти из театра на своих двоих и уж тем более добраться до метро. Его бы воля — он бы так и остался в этой гримерке до следующего спектакля, лёжа на маленьком диванчике в уголке и тупо глядя в стену и надеясь.. на что? На просветление, на удачу? Ни то, ни другое до этого в работе ему не помогало. Он бормочет что-то невнятное и до лёгкой боли бьётся лбом о стекло. Не так сильно, чтобы оно дало трещину, но и не так легко, чтобы остатки мыслей не разлетелись в клочья. Сам не понимает, хочет ли он себя помучить или просто не может по-другому справляться с больной головой и духотой в гримерке. Отказаться? Тогда он подведёт всех ещё больше. И как потом Сашке в глаза смотреть? Продолжать? И спектакль за спектаклем прокалываться на сто раз отрепетированных местах. В гримёрку никто не заходит уже полчаса и складывается ощущение, что она принадлежит только ему. Разочарованы или просто не хотят беспокоить? Игорь знает, что девочки уже давно уехали. Денис тоже. И Женя… Кто остался? Прошло уже сколько, минут сорок? Или больше? Дверь почему-то поскрипывает. Сквозняк? Он оборачивается: окно всё-таки никто не открывал. Проходит секунда, прежде чем он слышит шаги. Одни — ровные и тихие. Знакомые. Другие — мелкие и непостоянные, то медлительные, то переходящие в бег. Слышится какой-то грохот и в сознание вонзается беспокойный женский возглас: — Тёма, тише! Игорь замирает, гипнотизируя взглядом дверь. Мелкие шажки замирают тоже, другие становятся тяжелее. Он, кажется, сходит с ума. Она отказалась от проекта, отказалась работать с ним. Она сейчас в Питере, снимает с мужем очередной проходной сериал. Ей нечего здесь делать. А ему незачем признавать, что он скучал. Сердце делает кульбит, когда дверь распахивается, впуская в комнату прохладу тёмных опустевших коридоров. И её с ребёнком на руках. Ненакрашенную, в каких-то широких джинсах и серой, почти домашней футболке. — Лера, — обречённо улыбаясь, констатирует он и со вздохом запрокидывает голову. Она смеётся, осторожно ставя сына на пол. — Привет, — шепчет и подходит ближе. Целует в плохо выбритую щёку. Тёмка подбегает следом и теребит Игоря за штанину. — Мы не помешали? Конечно, она знает, какой эффект произвела своим появлением. Конечно, понимает, что могла помешать только его самоедству. Знает, понимает и улыбается, вглядываясь в его глаза, в которых сверкает непонимание и какая-то отчаянная нежность. Ну так же нельзя… — Нисколько, — растерянно выдавливает из себя он, ловя её руку и оставляя смазанный поцелуй на костяшках. — Откуда ты…? — так и не заканчивает, не отпуская её взгляд и легонько поглаживая ладонь. И представляет. Её вторую руку в своих волосах и её губы в миллиметре от его губ. Так уж точно нельзя… И с чего вдруг? Видимо, такая глупая атмосфера располагает к фантазиям. Они не виделись, кажется, чуть больше месяца. В последнем блоке Карениной было несколько замен, и совместных спектаклей у них не было. Они расстались в начале февраля на какой-то очередной неловкости. С мужем у Леры будто бы всё наладилось, так что в этом году Игорь к ней не заезжал. Да и вообще не надеялся заехать когда-нибудь ещё, исключая всеобщие приглашения на какие-то праздники. — Я со спектакля, — опять смеётся она, теребя по голове отчаянно пытающегося добиться внимания сына, и оглядывает гримёрку. — Мы прямо с поезда и к тебе. Еле билеты купить успели. Я уже думала, пролетим, — окидывает его наигранно суровым взглядом. — Хоть бы поздоровался! — Привет, — смеётся Игорь и наклоняется, чтобы подхватить мальчишку на руки. — И тебе привет, богатырь. Не забыл меня? — Нет! — ворчит Тёмка и тянет руки, чтобы обнять его за шею. Или придушить любовью, как часто шутит Лера. — Тебя забудешь, — протягивает она. — Даже он в восторге, понимаешь? А я и подавно! — хитро смотрит на него, заранее зная, что победит. С его рефлексией, кажется, вообще может справиться только она. — А тебе же опять что-то не нравится, признавайся? Иначе бы не сидел тут час прямо в костюме! Мы готовы тебя переубеждать. Мы…? Прошёл уже час? Он и правда до сих пор в рубашке и массивных сапогах. На «не успел переодеться» списать уже нельзя. Значит, кажется, просто забыл. Игорь всё ещё не до конца осознаёт происходящее, с тяжёлым вздохом падая на стул и удобнее устраивая на руках Тёму, вцепившегося в него мёртвой хваткой. — Спектакль…неважно. Это потом. Ты сама как? Стас… на улице ждёт? Лера вздрагивает. Её взгляд на секунду темнеет, чтобы тут же вновь зажечься от вида льнущего к Игорю Тёмки. Она смотрит на них и на один только миг представляет вместо карих глаз сына пронзительно зелёные. Но тут же стыдится и на Игоря старается не глядеть. — Наш папа остался в Питере. Но передавал привет, правда, Тём? Тёмка только кивает и будто с каким-то упрёком смотрит на маму. Сдался ли кому-то сейчас этот привет? — Мы отсняли почти весь материал, остались мелочи. Он остался, а мы, — она развела руки, присаживаясь на диван рядом, — вот к тебе. На премьеру ты не приглашаешь, а спектакль посмотреть хочется. — И не предупредила, — улыбается Игорь, пока Тёма гипнотизирует пуговицы на его рубашке. Улыбается и представляет. Представляет, как она залетает к нему в гримёрку после спектакля. Как сегодня, но по-другому. Целуя и в восторге порхая по комнате. Не с поезда, а прямо из дома. Из их дома. И Игорь её ждёт, потому что, когда он рядом, что-то скрывать у неё не получается. Ждёт и играет в сотню раз лучше обычного. Или хуже, потому что зачем-то вдруг ищет её в зале. Глупо, правда? Лера аккуратно забирает из его рук протестующего сына и усаживает рядом с собой на диван. Тёма хмурится, глядя на задумчивого Игоря. Тот даже не пытается его отстоять! — Ну вообще, я предупреждала Сашу. Уже в поезде и с купленными билетами на балкон, чтобы с ребёнком так сильно не мешать, — виновато произносит она, силясь поймать игорев взгляд. — Тебе попросила не говорить. — Почему? — он усмехается, наконец-то скидывая с себя сапоги и придвигая откуда-то из угла свои потёртые ботинки. — Потому что ты бы ещё сильнее волновался или вообще бы меня не пустил. — С чего ты так решила? — уже тянется за своей футболкой, но на полпути останавливается и только расстёгивает верхние пуговицы рубашки. До этого он это сделать почему-то не додумался. А ещё жаловался, что душно. — С того, что я тебя знаю, — говорит она и представляет. Представляет, что он переодевается, не стесняясь её, не скрываясь. До глупого невозможно и до невозможности глупо. Как будто, даже подпустив её ближе, он перестанет стыдиться себя. Она действительно слишком хорошо его знает. — Саша меня после спектакля минут сорок не отпускал. — А ещё двадцать что было? — смеётся Игорь. — А ещё двадцать мы вместе успокаивали Тёмку, да? — Лера смотрит на сына не то с укором, не то с усмешкой. Он всё ещё на неё дуется. — Саша сказал, что ты опять чем-то недоволен и ещё часа два с места не сдвинешься. — А ты целенаправленно ко мне шла? — больше не смеётся и, кажется, уже не хочет ей верить. — Ты давно не заезжал. — Ты давно не звонила. Она затихает. Виновато разглядывает его руки, боясь поднять глаза. Тёмка придвигается ближе и чуть пихает её в бок. — Я скучала. Игорь с улыбкой вздыхает, пересаживаясь к ней на диван и представляет. Представляет, как она обнимает его и утыкается в шею. Пытаясь убедить, что всё прошло замечательно. И напрасно. Он всё равно ей не поверит. — Я тоже. Тёма ложится на колени матери и снова вцепляется в его рубашку. Лера опять смеётся. Осторожно устраивается у Игоря на плече и тоже представляет. Представляет, что они не в гримёрке, а опять у неё дома. Без недоговорок, без сомнений, без стыда. — Я не вижу. И он, наконец, обнимает её, целуя в макушку и другой рукой ероша волосы Тёмке. И понимает, что не сдвинулся бы с места, если бы не рубашка, от пота липнущая к телу, и не завтрашний дневной спектакль. — Тебя подвезти? — шепчет Лера, когда сын начинает зевать у неё на коленях. В поезде он, помнится, так и не уснул. — Тебе не по пути. — А я, может быть, не домой, — хитро улыбается она, потягиваясь и поднимаясь с дивана. Игорь щурится и подозрительно вглядывается в неё. Не хочет с ней ехать или просто не верит? Судя по грустному блеску в глазах, всё-таки второе. — С поезда и не домой? Ты хоть вещи-то закинуть успела? — Поеду к маме, — уверенно произносит она и отчаянно врёт. Ровно пять минут назад она действительно собиралась домой, но возможность провести с Игорем хотя бы одну лишнюю минутку она не упустит. Только не сегодня. — А вещи уже лежат по полочкам. Лера ждёт его у гримёрки ещё с полчаса: заставить её ждать в машине ему не удаётся. Тёма остаётся в комнате с ним. Как только она попыталась оттащить его от Игоря, он завизжал и заявил, что выйдет отсюда только в обнимку с балалаевской штаниной. Пришлось смириться. Игорь выходит из гримёрки улыбающийся и уже не такой побитый: видимо, до душа он всё же добраться успел. Лера знает его привычку стоять под водой по двадцать, а то и по тридцать минут, и смеётся над ней. Но любит, как обычно любят все слабости близких людей. Тёмка выбегает следом уже через мгновение, теперь уже вцепляясь в руку матери. То ли отказываясь от своих предыдущих слов, то ли понимая, что Игорь едет с ними и никуда теперь не уйдёт. Остаётся добраться до уже закрывающегося гардероба и забрать знатно залежавшиеся там куртки. Закутанная в тысячу слоёв гардеробщица недовольно смотрит на них, отбирая номерок. Либо не узнает, либо просто из тех людей, в глазах которых ты одинаково низок, невзирая на то, в качестве артиста и старого друга артиста ты пришёл на спектакль или в качестве зрителя. До машины они добираются быстро, хотя Лера уже успела благополучно забыть, где её оставила. Тёма находит родную бибикалку первый и что-то кричит, старательно указывая на огромную гору снега. — Март месяц на дворе, — смеётся Игорь и идёт скидывать снежные хлопья прямо руками, по локоть утопая в снегу. Тёмка пытается помочь ровно до того момента, пока с ветки дерева над ним не срывается снежная лавина и не попадает ему по носу. Но, так или иначе, вместе они справляются довольно быстро. — Скоро станет теплее, — улыбается Лера, усаживая сына в детское кресло и сама пролезая на водительское место. Игорь хочет сесть сзади, но она останавливает его, открывая переднюю дверцу. Он хмыкает, но садится, стягивая перчатки и устраивая руки на коленях. Она давит на газ, и машина срывается с места, чтобы очертить уже давно знакомые районы Москвы. Лера хочет заговорить с ним о спектакле, но почему-то не может: то ли уже высказала все слова восхищения Рагулину, то ли просто не знает, как убедить Игоря, что отыграл он сегодня замечательно. Стоя рядом на сцене, она может уговорить его довольно быстро, но следя за ним из зрительного зала, с замиранием сердца вглядываясь в его сосредоточенное лицо и вслушиваясь в каждую филигранно взятую им ноту... По правде сказать, выразить это словами кажется невозможным. Уже через минуту они оба приходят к мысли, что говорить им отчего-то не о чем. И они не говорят, всматриваясь она — в дорогу, а он — в мелькающие за стеклом вывески и дома. Они молчат. Молчат и представляют. Каждый свой маленький мирок со своими законами и порядками. Лера представляет, что на этом перекрёстке она сворачивает, не налево, а направо. Что уже через пару поворотов их ждёт не очередной унылый переулок, а её дом. Их дом. Представляет, как они под скупое завывание ветра вылезают из машины, представляет уже спящего Тёмку на руках у Игоря. Представляет, как они вместе поднимаются на нужный этаж, в темноте нашаривают ключ от квартиры и, наконец, вдыхают аромат цветов, ещё не успевших засохнуть за время её съёмок в Питере. Она укладывает сына, и они остаются одни. Он с улыбкой повторяет, что скучал, и целует так, как может только он, она знает. Целует и ведёт к кровати не давая перевести дыхание. Лера представляет слишком живо, и её одергивает только сигнал едущей сзади машины после того, как на светофоре жёлтый свет сменяется на зелёный. Игорь представляет, что в её машину он не садится. Что они решают всё там же, в той же гримёрке, под мирное сопение спящего на диване Тёмы. Он говорит, что вчера подал документы на развод, она не верит и смотрит на него своими большими глазами, в которых зажигается надежда. Он говорит, что любит, и оставляет эти слова висеть в воздухе, ожидая её приговора. Она жмётся к нему и шепчет что-то несуразное, оставляя следы поцелуев на его лице и шее. И едет, едет с ним не на своей машине, чуть не засыпая за рулём, а на такси, куда ей заблагорассудится: хоть домой, хоть к матери, хоть на другой конец света. Игорь слишком долго представляет всё до малейшей детали и забывает сказать ей, что они пропустили поворот. Хотя он не уверен, что она вообще понимает, куда ехать. Лера знает его адрес наизусть и всё равно путается: в этот район она заезжает впервые. Ведёт машину скорее по наитию, чем по знанию, но почти не сомневается в правильности своих решений. Усмехаясь, оборачивается на дремлющего в своём кресле Тёмку, возвращает взгляд к Игорю. Уже минут пять он сидит неподвижно и с закрытыми глазами. Неужели спит? Её рука еле заметно касается его щеки, невесомо проводит по волосам. Хочется запомнить это чувство, когда ещё ей выпадет такая возможность? Ехать им остаётся, кажется, минут десять. Лера смотрит на него и опять представляет. Уже не сегодняшний день, а момент почти девятилетней давности, когда она, наивная и глупая, бормочет ему, как будто по бумажке, текст признания, который она и правда тогда готовила всю ночь и репетировала чуть ли не перед зеркалом. Игорь стоит и слушает, не прерывая её и явно сдерживая свои эмоции. По итогу отвечает обречённо и даже как-то устало, будто зная заранее, что этот момент рано или поздно наступит. — Неужели ты не видишь, что что-то происходит? — Вижу, даже слишком хорошо. Но это невозможно. — Почему? — Я всё ещё женат. Почему это «всё ещё» тогда так сильно вонзается ей в память, Лера не знает. Но оно горит на подкорке, с годами ничуть не тускнея, если не вспыхивая ярче. Она представляет, что в ту самую минуту не оставляет его, разбитого и уставшего после очередного спектакля. Представляет, что понимает всю суть того, что он вкладывает тогда в эту фразу. Представляет и понимает, что одно её слово — и всё сейчас могло бы быть по-другому. Дорога разгружается, и она снова давит на газ. Игорь не спит, из-под полуприкрытых глаз наблюдая за её увлеченным взглядом, обращенным на дорогу. Хочет, чтобы её рука вновь коснулась его щеки, но не подаёт виду и только глубоко дышит, чтобы она не заметила его слишком уж явное бодрствование. И раз за разом представляет. Представляет все их совместные спектакли за эти девять лет. Представляет, как после каждого из них он подходит к ней, замирая с немой улыбкой на лице. Каждый раз что-то хочет сказать и почему-то не может. Только поздравляет с очередным удачным показом и сбегает в гримёрку, на служебку, куда угодно, чтобы не оставаться с ней наедине. Уже через пару месяцев после её объяснения эмоции притупляются, но желание всё ей рассказать никуда не уходит. И он представляет, как рассказывает, не упуская ни единой детали и раскладывая перед ней все остатки своей души. Насколько проще всё могло бы быть. Насколько они извели друг друга, сами закапывая себя в недоговорки. Во всем остальном, кроме этого, они всегда были максимально честны. Что вдруг меняется, когда речь заходит о чувствах? Лера, наконец, останавливает машину и замирает, переводя взгляд с Игоря на сына. Как их будить, она не знает, только тянется к Игорю, накрывая его руку своей. Уже через секунду он будто вздрагивает и открывает глаза, промаргиваясь и с улыбкой ловя её растерянный взгляд. — Уже приехали? — Приехали, — шепчет Лера, сжимая его руку. — Отлично, — отвечает и ещё минуты две сидит на месте, едва заметно поглаживая её пальцы. — Я пойду? — Иди, — улыбается она и, прежде чем он успевает открывать дверцу машины, слегка удерживая его, приближается и быстро целует в уголок губ. И тут же отпускает, словно ничего и не было. Игорь отвечает потерянной улыбкой и всё же выпрыгивает на землю. Она слышит, как скрипит снег под его ботинками. Он уходит не сразу, захлопывая дверцу, и прижимаясь лбом к стеклу. Что-то шепчет и указывает на заднее сиденье, где спит Тёмка. Лера не понимает ни слова, но кивает, продолжая как-то глупо ему улыбаться. — Я позвоню, — не к месту выговаривает она, надеясь, что, в отличие от неё, он всё же умеет читать по губам. "Когда позвоню и зачем, " - сразу же спрашивает она себя. Чтобы передать ему слова Тартаковского или Чевик или просто поплакаться в трубку? Потому что только так она может успокоиться, как бы больно ей ни было. Потому что только его голос сушит любые слёзы. Он отходит от машины и она, наконец, газует, медленно выезжая со двора. На заднем сиденье слышится какая-то возня, и Тёмка открывает глаза, сладко потягиваясь. Он не спал или проснулся от резкого старта? — Мам, а мы к бабушке? — спрашивает он, и она понимает, что почему-то не знает, куда ей сейчас повернуть. — Мы домой, — отвечает и выезжает на шоссе, включая радио на минимальную громкость. Пожалуй, хватит на сегодня несбыточных фантазий.