Погубленная

Его губы холодные, мокрые… неправильные. Как слизни, ползущие по её шее. Его руки отчаянно шарят по тем местам её тела, которых она стыдится, которые считает слишком мягкими, слишком большими. Тем местам, которые она пытается скрыть от мира. Вокруг темно, но она всё равно закрывает глаза, пытаясь ощутить удовольствие. Это и есть то самое, что считается восхитительным и запретным? То самое, что ведёт к искушению? К плохим решениям? К гибели? Она старается жарче ответить на поцелуй, неуклюже подстраиваясь под его ритм, и всё равно не может понять, в чём суть. Зачем кому-то рисковать всем ради подобных вещей? Её спина прижата, кажется, к полке, которая врезается в тело. Край полки тупой, но всё равно причиняет боль. Она кряхтит, и он, видимо, воспринимает этот звук как поощрение. Тянет её за корсаж. Корсаж каким-то образом остаётся на месте, и она чувствует огромное облегчение. Она толкает его в грудь, и он отступает, тяжело дыша. — Возможно, нам следует вернуться на бал, милорд, — говорит она его тени. С неё достаточно. Она просила только о поцелуе, одном-единственном. Этого было более чем достаточно. Она слышит снаружи шаги, голоса, хихиканье. — Милорд? — шепчет она. Голос дрожит, как будто её тело раньше разума догадалось, что сейчас произойдёт. Затем вспыхивает слепящий свет. Свет режет глаза, и она щурится, не в силах ничего разглядеть. Она слышит, как он бормочет проклятие. Издалека долетает чьё-то аханье. Её внутренности скручиваются в узел. Прилившая к щекам кровь обжигает кожу, хотя внутри всё леденеет. А затем раздаётся смех. Не тот лёгкий смех, от которого в груди что-то пузырится, будто шампанское. А такой смех, от которого хочется стать невидимкой, свернуться клубочком и никогда не покидать темноту. — Пенелопа проснулась задыхаясь, со вздымающейся грудью. Удушье вырвало её из ставшего привычным кошмара. Она села в постели и потерла сухие глаза, в которые будто насыпали песку. Вчера она в очередной раз заснула в слезах. Пенелопа посмотрела в сторону окна — туда, где мягкий серый свет пробивался сквозь шторы. Снаружи доносились вопли кота и стук подков по булыжнику; наверху раздавался скрип — это слуги готовились к предстоящему дню. Всё было таким знакомым, и всё же её не покидало чувство нереальности происходящего. Она вздохнула и откинулась на подушку. Сердце всё ещё колотилось в груди. Интересно, прекратятся ли когда-нибудь эти сны. Она потерла шею рукой в том месте, которого касались его губы, как будто могла стереть саму память об этом. Если бы она ещё могла перестать слышать эхо их смеха. С тяжёлым вздохом Пенелопа перевернулась на бок. Её взгляд упал на столик у окна, где осуждающе белели чистые листы бумаги. У неё оставались считанные часы. Женевьева оставила ей записку, спрятанную в платье, которое она не заказывала, но которое всё равно было доставлено вчера вечером. Ей нужно было выпустить статью. Не сделать этого было бы крайне губительно. Впрочем, она и так уже была погублена. Всё хорошее, что ещё могло случиться в её жизни, обратилось в пепел. Пенелопе больше нельзя было и мечтать о муже, семье, детях... Ни тёплых объятий, ни безопасности, ни спасения. За четыре дня, прошедших после скандала, мать успела спланировать её отъезд в Шотландию. Как будто отсутствие Пенелопы могло стереть с семьи пятно позора. Как будто она не уничтожила перспективы своей сестры, как будто их всё ещё могут принимать в свете. Пруденс была в пяти минутах от того, чтобы получить предложение. Мистер Гарри Данкуорт ухаживал за ней несколько недель, делая разнообразные намёки и подавая всяческие знаки. Всё шло по плану. Пока Пенелопа не лишила их этого. Пусть между Пруденс и её кавалером не было большой любви, она всё же разрушила будущее своей сестры. Чувство вины за это, как и за собственное разрушенное будущее, будет преследовать её всегда. Ни Пруденс, ни её мать не могли смотреть на Пенелопу после той ночи. На балах она была не более заметна, чем цветок на обоях. Кто бы мог подумать, что у этого цветка такие ядовитые шипы? Вздохнув, Пенелопа отбросила одеяло, встала с кровати и направилась к столу. Утренний воздух был холодным, по коже пробежали мурашки. Она села на стул, пальцем проводя по знакомому узору инкрустации на краю стола. Сколько ночей она провела здесь, торопливо водя пером по страницам? Сколько скандалов смаковала в подробностях для высшего общества? Сколько имён вывела, облекая позор их обладателей в чернила? Перед её глазами промелькнули образы возмущенной Элоизы, преданной Марины, Колина с разбитым сердцем. В том, что случилось с ней, была некая высшая справедливость, и она это знала. Почему её имя должно быть неприкосновенно? Чем это она такая особенная? Она сделала выбор, который со стороны казался глупым, безрассудным, но изнутри наполнял её восторгом и придавал сил. Теперь ей предстояло сделать ещё один выбор. Должна ли она скормить голодной публике и свою историю? Или же лучше будет промолчать, тем самым практически объявив миру, кто она на самом деле? Пенелопа подняла перо, покрутила его между пальцами. Затем дрожащей рукой обмакнула в чернильницу и, постучав по краю, поднесла к бумаге.