пионерлагерь

Виталий лежал на кровати. Голова болела, и сквозь боль звучал голос, который за эти несколько лет стал знакомым, привычным и даже родным. Виталий не мог представить свою жизнь без подобных монологов, которые почти регулярно появлялись в голове, вот уже лет восемь. В данный момент ему было четырнадцать. — Человека с дырами в глазах помнишь? Как человеку голову прострелили, и оттуда солёный сок полился и все границы реального мира затопил, помнишь? Как тебя переломили, как палку, и пугалом в бесконечном огороде поставили, помнишь? А как у тебя голова оторвалась, и ты без ног по кругу бегал, помнишь, да?.. Голос отдавался в подкорке мозгов и заставлял напряжённо всматриваться в беспорядок перед собой. Комната, окрашенная оконным светом, давила со всех сторон. В окно пялился душный нелицеприятный май. — А помнишь котят? Виталий захотел вслух ответить: «Да, конечно помню». Но не стал. Память развернулась пёстрым ковром, как пожранное саранчой поле. Котята находились где-то в районе общего начала, даже раньше злополучного пионерлагеря. В отличие от тех психоделических картин, которые сознание выстраивало в галлюцинаторном бреду, котят Виталий действительно помнил. И память будто перенесла его обратно в тот день. Тогда было лето. Котята лежали в драной коробке, прижавшись к облезлому боку матери, и сосали молоко. Мать хрипло мурчала. Эту коробку шестилетний Виталий нашёл оставленной около сломанного крыльца одного из заброшенных домов, на каком-то расстоянии от собственной дачи. Рядом с коробкой стояло железное блюдце с застоявшейся водой, облепленное мухами, и валялась обезглавленная синица, распластав крылья. Виталий странно себя чувствовал последние несколько недель. Буквально всё, что его окружало, казалось несуразным и раздражающим. Дети во дворе били и гадко обзывались; родители строго ругали непонятно за что, будто жалели о рождении своего сына; от привычных дел, которые раньше приносили детской душе отраду, начало воротить, как от чего-то мерзкого. Даже во сне Виталий не успокаивался: сны стали намного более абсурдными и страшными, чем были когда-то. Когда Виталий смотрел в зеркало, ему хотелось ударить отражение по лицу. Он был уже слишком взрослым, чтобы плакать, как сопливый младенец. А теперь, после наступления лета, Виталий ненавидел ещё и поросшую борщевиком и крапивой дачу, и собственную двоюродную тётку, родственницу со стороны матери. Он жил здесь с ней вдвоём уже несколько дней в деревянном доме с осыпавшейся жёлтой краской, который не ремонтировался, вроде, ещё с начала восьмидесятых годов, и смердящим дощатым туалетом. Престарелая тётка, воняющая перегаром и кучей сопревшего тряпья, сегодня утром в привычной для себя манере нагрубила своему племяннику, а потом несколько часов сидела на скамейке возле дома и с хрустом кромсала ветки вишни секатором. Когда она зачем-то отошла, Виталий забрал у неё секатор, сунул его в карман и принял решение уйти куда угодно, хоть на край дрянного света, лишь бы быть подальше от престарелой родственницы, что наверняка взаимно его ненавидела. И сейчас, за расхлябанным забором и под дырявой крышей, залитый летним светом, он чувствовал себя наедине с собой. А рядом с ним лежало ещё что-то живое и, что удивительно, более маленькое и жалкое, чем он сам, — это даже его удивляло. Виталий достал одного котёнка, белого с рыжими пятнами, и посадил на ладонь. Котёнок помещался на руке целиком, и на его морде виднелись гноящиеся бусины глаз, которые проклюнулись совсем недавно. Виталий подумал, что, возможно, таким его самого видели все в этом мире, и ему стало ещё хуже. Всё, что было у него в сознании, проложило путь по пыльной просёлочной дороге и упёрлось в драную коробку. Виталий переложил котёнка в левую руку и достал из кармана секатор. Он расположил тонкую шею котёнка между лезвиями и изо всех детских сил сжал рукоятки. Котёнок пронзительно запищал и хрустнул, и отрезанная головка упала на пол. Кровь хлынула из обезглавленной шеи, запачкав руки. Чуть помедлив, Виталий вытянул второго котёнка и повторил жестокое действие. Кошка смиренно и растерянно смотрела. — И чего ты этим добился? — внезапно услышал Виталий откуда-то слева. Он в неопределённости оглянулся и увидел, что вокруг никого нет. Возвращаться домой не хотелось. Он знал, что тётя снова его отругает и накормит голыми говяжьими костями, а потом будет пытаться отстирать бурые пятна со штанов в замызганном тазу. И знал, что про безымянных котят, что обречены не прожить долгую жизнь, он никому и никогда не расскажет. Воспоминание из детства резало, как нож, и заставляло выдавить кривую улыбку и засмеяться самым болезненным смехом. — И всё-таки, зачем ты тогда это сделал? — говорил голос. Виталий не знал. — Тебя бы так ребята во дворе порезали. Хотя ты бы наверняка был рад. Котёнок, блядь. «Котята, чтоб их чёрт побрал. Мы все котята. Я котёнок, ты котёнок, мать твоя, драная кошка, тоже ведь котёнком сколько-нибудь лет назад была. Мы все слепыми рождаемся. Кто-то зрячим становится, глаза продирает свои гнойные, а кто-то нет – неважно: всё равно мы рано или поздно все ослепнем. Все ослепнем, сука». Виталий сел на постели и всё-таки надрывно засмеялся, раздирая собственным визгливым смехом пыльный воздух. Всё было так же, как и много лет назад, и будто под его шаткой кроватью сейчас стояла коробка, и будто в ней лежали всё те же милые, не больные и не вшивые, совсем недавно рождённые котята.