пионерлагерь

В медкабинете психоневрологического диспансера было холодно и серо. По стенам стояли шкафы с рядами документов. В зарешеченное окно смотрела голая ветка. Пожилой лысеющий психиатр выглядел усталым и безразличным. Он задавал вопросы монотонным голосом и что-то записывал. — Вы в армии служили? — Нет, с самого начала был не годен, — отвечал Виталий. — Артериальная гипертония у меня была… Да и сейчас, в принципе, есть. К психиатру тогда тоже ходил, когда в военкомате проверяли, но в итоге поставили категорию по диагнозу сердечно-сосудистого. — Ясно. А как у вас со сном? Спите нормально? — Сплю я плохо. Вот сегодня ночью, например, совсем не спал. Виталий сидел на металлическом стуле, согнувшись и уставившись в белую плитку на полу. Он держал на коленях рюкзак, и в каждый момент руки были готовы полезть туда и нащупать оружие. В рюкзаке был упакован пистолет, который Виталий последние несколько месяцев носил с собой на постоянной основе и иногда прятал под подушкой. Он даже сам мысленно иронизировал над этим, но ничего не мог с собой поделать. — А вы искажения действительности, галлюцинации испытываете? — Да, бывают иногда. Конечно, их не так много, как раньше... К двадцати пяти годам галлюцинаций действительно стало меньше, в основном благодаря медикаментозной терапии, но зато добавилась паранойя. Виталий не исключал варианта, что она была побочным от лекарств, но это была не единственная возможная причина. — А какие? — Ну там голоса, к примеру. Один голос преобладает, самый привычный. Раньше было много, чуть ли не на постоянной основе в голове орали и говорили вещи всякие. А сейчас только при засыпании, да и то, когда я таблетки не пью. — Ясно. Плохо, конечно, что вы таблетки не пьёте. — Врач снова что-то записал. — А какой у вас диагноз, напомните? — Шизоаффективное расстройство в смешанной форме. Двенадцать лет назад поставили. С сильными депрессивными выражениями, насколько я помню. — А насколько сильными? — Ну... Вплоть до суицида. Вернее, его попыток. Психиатр самую малость переменился в лице, как будто услышал что-то интересное и искренне хотел продолжить разговор несмотря на то, что слушал такие истории по десять раз на дню. Виталий вдруг понял, что рассказывать это сейчас не стоило. Ему не особо хотелось продлевать беседу на эту тему. Но назад дороги не было. — А когда попытки были? — Одна была в две тысячи пятом году, десять лет назад. В начале весны. В марте. Видимо, в период весеннего обострения. Хотя я точно не могу сказать, было ли обострение и всё такое... Виталий почувствовал неловкость. Он вдруг по-настоящему осознал, что скоро у его попытки самоубийства должен был быть юбилей. Конечно, про наступление марта он помнил и так. Весна наступила уже как несколько дней. Холодный ветер, дующий с реки, беспрестанно носился, поганил обнажённые кроны и заунывно выл, отдаваясь в стенах домов. Ледяные дожди, смешанные со снегом, лились и обгладывали недостроенные окраины города. Таяли замороженные долгой зимой мозги. — Состояние у вас не очень благоприятное, конечно. Я, наверно, новый препарат вам выпишу. Но только важно, чтобы вы его всё-таки принимали, а иначе какой смысл во всём этом. Или вам госпитализация нужна? Виталий откинул голову и посмотрел вверх, на осыпавшийся потолок. — Не знаю. … Третьего марта 2005-го года пятнадцатилетний Виталий Пионеров возвращался из школы, избитый и униженный. Улица пестрела всеми оттенками серо-коричневого. Под куртку задувало. Под ботинками чавкала грязь. Ребята в школе напали на него как-то сами собой, без конкретной причины. Их ненависть к однокласснику всё это время зрела, как нарыв, и теперь в конце концов разорвалась, залив коридоры и кабинеты желтоватым гноем. Виталий тоже не особо хорошо относился к своему школьному окружению ещё со времён младших классов. В этот раз всё началось со словесной перепалки в коридоре первого этажа возле раздевалок: такие стычки происходили между школьниками нередко, но эта, казалось, была особенной. Были упомянуты все родственники Виталия в убитом или изнасилованном виде, а ещё не обошлось без слов про дурку и ментов. Виталий почти уверенно отвечал своим обидчикам: он оскорблял в ответ и желал смерти, что их только разгневало и раззадорило. Дело дошло до драки. Несмотря на свои отчаянные попытки давать сдачи, драться Виталий не особо умел, в отличие от компании напавших, который, к тому же, было больше. Они начали бить втроём, один из них, Мишка Октябрёв, рослый и быдловатый парень, сначала зарядил в глаз, оставив тёмный синяк, а потом ударил в челюсть так, что затрещали зубы. И никто не торопился разнимать дерущихся несмотря на то, что потасовка происходила практически у всех на виду. Когда Виталий вышел из здания школы, он случайно наткнулся на одного из обидчиков — Андрея Петухова. Тот курил, прикрывая сигарету рукой в беспалой перчатке. — Скажи спасибо, сука, что мы тебя не убили. В следующий раз убьём и труп твой обоссым на всякий случай. Только если к тому времени ты в психушке не сгниёшь, шизик, — произнёс ломаным басом Андрей. «Пока не сгнивший шизик» не ответил, проглотив остатки гнева и обиды. И услышанная фраза окончательно впечатала в достигнутое дно. Видимо, если б его всё же убили там, в провонявшей наглостью и ненавистью школе, большинству было бы всё равно, а кто-то бы даже порадовался. Но сейчас Виталий уже прошёл все стадии принятия и думал: «Лучше бы убили». Он вообще давно хотел попросту взять и умереть. Чтобы исчезнуть, чтобы провалиться в темноту. Он даже согласился бы на то, чтобы его никто не вспоминал; чтобы родители не плакали, а просто кинули его холодный труп в горящую помойку возле дома и забыли, словно неудачную шутку — да и, собственно, родителям было и так плевать на сына, они могли только ругать его и плевать на него с девятиэтажки. Подобная идея то и дело возникала в голове Виталия уже несколько лет, но конкретно сейчас, идя домой, он всё-таки обрёл достаточно мотивации на исполнение. Он зашёл в квартиру, хлопнув входной дверью так, что с потолка упала штукатурка; посмотрел в зеркало, чтобы в последний раз увидеть своё уродливое лицо, покрытое прыщами и тёмными синяками и обрамлённое грязными патлами; заглянул во все три комнаты, а также в кухню, ванную и туалет, чтоб убедиться, что родителей нет дома; снова вошёл в кухню, чтобы совершить задуманное. Вообще ему хотелось бы повеситься, спрыгнуть с крыши, или, ещё круче, вытащить из ящика в кладовке отцовское охотничье ружьё и застрелиться, выпустив мозги из свежей дырки в голове. Однако отравление медикаментами казалось самым лёгким и доступным способом. Виталий открыл сервант, оставшийся в квартире со времён живого деда, достал оттуда целлофановый пакет с таблетками и раскидал их по поверхности стола, прикидывая, что лучше принять. Среди таблеток были далеко не просто седативные. Виталий наблюдался у психиатра уже около двух лет. Диагноз «ШАР» появился в медкарте почти сразу, хотя врач не исключал и вероятность классической шизофрении — точнее, какого-то из многочисленных её видов. В куче лекарств на столе была даже мелкая бутылка капель галоперидола, каким гасят самые ужасные галлюцинации, а рядом с ней лежал клозапин в смятой коробке — тоже нейролептик. Виталий набрал в кружку воды из-под крана, распаковал серебряные блистеры клозапина, выдавил продолговатые таблетки — двадцать четыре штуки — и проглотил. Горсть победы протолкнулась в горло и прошла по пищеводу. Было даже удивительно, что смерть не наступила сразу. Теперешний самоубийца пошёл в свою комнату. Его встретили не заправленная кровать со сбившейся простынёй, раскиданная по полу одежда, шкаф и полки с книгами, кассетами и дисками. У окна стоял заваленный бумажным хламом рабочий стол, на котором находился компьютер с треснутым экраном: он не работал уже пару недель, и теперь его не требовалось нести в ремонт, так как никто больше не стал бы его включать. Мятый Курт Кобейн с сигаретой во рту, приклеенный на стену, хоть и смотрел осуждающе, но всё равно не мог одним лишь взглядом переубедить преемника своей судьбы. Рядом висели, уже безразличные, Егор Летов, «Mayhem», «Король и шут» и лохмотья обоев, отодранные в приступе ярости несколько лет назад. Треснутые часы на стене остановились и уже пару дней не оживали. В небе за окном вылезло бледное солнце. Всё это должно было исчезнуть. Виталий лёг на кровать, прямо в рубашке и брюках, и попытался избавиться от мыслей. Попытался вынести весь сор из головной избы, чтобы остались только четыре стены и загаженный пол. Раствориться, как плевок сифилитика в речном потоке. Ему не было известно, сколько прошло времени, пока он лежал на спине, сложив руки на груди — возможно, два часа, а может, больше. Потом же постепенно закружилась голова. Подступила тошнота — его стошнило: часть рвоты стекла по щеке и попала на подушку, а остаток застрял в горле кислыми хлопьями. Сердце рвалось на части. Тело дёргалось. Наступил обморочный сон. Сначала показались образы-галлюцинации — люди и чудовища, кошки и собаки, глаза и нос, берёзы и лужи, иглы и трубки. Затем всё покрылось зерном, подобно видео с пиратской кассеты, и превратилось в белый шум, раздувающийся рыбьим глазом. Потом шум сменился на чёрный экран. Везде была глухая темнота. Тотальное забытие. Конец всего. Конец. Конец. Конец… А после этого Виталий неожиданно очнулся. Он открыл глаза, увидел серый потолок и попытался отключиться снова, подсознательно надеясь, что со второй попытки он всё-таки смог бы никогда больше не просыпаться. Но не получилось. Он пошевелился — обнаружил, что лежал под грязно-белой простынёй на койке. Он откинул простыню и оказался голым. Из правой руки торчал катетер капельницы. Виталий сел и мысленно выругался: досаждала мысль о том, что его всё-таки откачали. Он просидел так какое-то время, будто чего-то ожидал; однако ничего не поменялось. Виталий взялся за иглу и выдрал её из локтевого сгиба, скривившись от боли; вытер тёмную кровь смятой простынёй и осмотрелся. Место, в котором он «воскрес», располагалось в безлюдной больничной палате. На другой стороне палаты, возле двери, валялась на боку другая койка с поломанными ножками, а по полу были разбросаны листы каких-то документов, несколько шприцов, разбитый термометр с вытекшими серебристыми каплями ртути и мотня бинтов с тёмно-коричневыми пятнами. Неосторожно ступая босыми ногами, Виталий подошёл к двери, подёргал ручку, беззвучно распахнул её и вышел в коридор. Это действительно была больница: может даже, областная больница К*** района, где Виталий неоднократно лечился — доселе неизведанный реанимационный корпус. Только помещение выглядело так, будто несколько месяцев — или же около года — находилось заброшенным. В окна смотрел ровный пасмурный свет. Стоял полумрак и абсолютная тишина; слышно было, как циркулирует кровь в головных сосудах. Это всё могло бы быть похожим на очередной шизофренический сон — но всё было даже по этим меркам слишком явно. Даже реалистичнее осознанного сновидения, в которое доводилось впадать несколько раз. Виталий прошёл по коридору. Двери были открыты. Он вдохнул побольше воздуха сквозь резь в горле, непонятно откуда взявшуюся, и крикнул: — Здесь есть кто-нибудь?.. Слова отразились от стен и пропали. Здесь никого не было. Наверное. Виталий зашёл сначала в одну открытую палату, потом в другую. Внутри воняло засоренной вентиляцией и спиртом. В одной из комнат на полу возле койки валялось чьё-то тело — неопознанный человек. При взгляде на него внутри зашевелилось что-то вроде страха — но не страх. Виталий подошёл и рассмотрел труп. Закрытые глаза будто смотрели сквозь веки. Пнул ногой голову, та упала на бок, и обнажилось бурое отверстие в виске. Быть может, человек застрелился прямо в этой палате; а может, попал сюда таким же образом, только ему повезло не прийти в сознание. Вернувшись в коридор, Виталий прошёл мимо разбитого окна, наступил на стекло и тихо выругался, на этот раз вслух. Вышел на лестничную клетку, оставляя свежие кровавые следы; поднялся по лестнице на верхний этаж, где был такой же ряд палат и кабинет врача. Вдоль стены валялась капельница, чуть позади — инвалидное кресло без одного колеса, а рядом ещё одно тело: человек без нижней половины туловища, из которого торчали кости и вываливались сероватые кишки. При взгляде на него чуть не стошнило. В конце коридора располагалась развилка: с одной стороны зияла дверь медицинского кабинета, сорванная с верхней петли, а напротив полусидели, опершись на стену, ещё два мертвеца: тощие голые люди, чьи головы были накрыты простынями. Виталий протянул руку и сдёрнул покрывало с одного из них. Вместо лица у трупа оказалось месиво, похожее на последствия выстрела из дробовика: прямо как на фотографиях, когда-то просматриваемых в интернете, только без барьера-экрана. Виталий несколько раз вживую видел мертвецов: например, в нулевом году, когда во дворе кто-то напал на бездомного, и десятилетний мальчик, выйдя из подъезда, лицезрел труп бомжа с пробитой головой и вспоротым брюхом, что лежал под скамейкой в бурой луже. Но сейчас созерцание, казалось бы, того же самого, было иным. Дрожащей рукой Виталий сбросил простыню со второго трупа… И на этот раз под простынёй оказалось его собственное лицо. Буквальная копия того, что он увидел за несколько часов до смерти в зеркале в прихожей; даже длинные сальные волосы были сохранены в точности. Он в один момент бросил простыню, отпрянул и выпустил сдавленный крик. — Не кричи, — вдруг послышалось сзади. Голос не звучал, как привычный людской, и был больше похож на шум автомобильного мотора или вой ветра в сыром тоннеле. Виталий обернулся. Посреди коридора стояла около-человеческая фигура, состоящая из чёрных сгустков воздуха, как бы переходное звено между человеком и тенью. Фигура шагнула вперёд, и чётче прорисовались очертания. У существа было лицо, чем-то похожее на физиономию мужчины средних лет. Издалека выделялись красные глаза, разрисованные конъюнктивитной сеткой. — Ты зачем кричишь? В этом нет смысла. Да и всё равно тебя никто не слышит. — Ты… вы… кто?.. — нервно спросил Виталий. — А ты сам-то кто хоть? Можешь определить? — Я… Ну… Наверно, человек. Виталий Пионеров. Совершил самоубийство. Оказался здесь. Не понимаю, что это за место. — Ему откровенно не хотелось врать. Было ощущение, что он отчитывался перед учителем, стоя у доски, всё также полностью голым. Но школа была в прошлом, как и всё до передозировки-точки невозврата. — Я март. — А это как?.. — Я месяц. Канализационный остаток зимы, который перетёк в весну и обрёл что-то вроде тела в пограничье между слоями действительности. Собственно, это пограничье я и сделал: выросло вокруг меня, как метастазы. Это если метафорически; если ты это понимаешь и можешь осознать. Но только, судя по всему, не можешь. — Понятно… А что это за место? Вроде как похоже на больницу, как в реальной жизни, но… — Тут не только больница. Тут весь мир. Иди куда угодно — не хочу. — А почему тогда я именно в больнице появился? — Меня больше удивляет, что ты появился живым. Ну как сказать — живым… относительно всех остальных. — То есть здесь только трупы? Ну типа мой, например… — Кроме тебя — да, только мертвецы. Только наверно это всё-таки не совсем мёртвые. Сознание у них на самом деле есть. Но не такое, чтобы двигаться, ходить. Просто валяются грудами мяса, так, как жизнь и кончили, и никакого вечного покоя. Да даже ты, вон, лежишь. Второй раз оказался. Какая-то ошибка реальности. Как и то, что ты родился таким, какой есть. Со своим собственным сознанием. — Я не хотел рождаться. — Да это уж и так понятно. Понимаешь ли, не всё, что ты желаешь, исполняется. — Я хотел умереть. Только чтоб насовсем. Чтоб без всяких загробных миров. — Знаешь, я бы тоже тебя убил, если бы мог. Не потому, что я хочу тебе помочь. Наоборот. Я ненавижу самоубийц. Поэтому они сюда и попадают. — Я тоже себя ненавижу. — Это другое. Все так говорят, только никто и никогда не осознает в полной мере. Абсолютное большинство людей — дегенераты, так уж повелось. И ты такой же. — Да. Я знаю. — Знаешь — это хорошо. Но эти знания тебе уже не пригодятся. — То есть я здесь навечно застрял? — Думай сам. Я не буду тебе помогать. Март развернулся, коверкая пространство «лимба», постепенно удалился в противоположный конец холла и исчез за поворотом на лестницу. Виталий чувствовал себя не просто опустошённым — а так, будто это самое опустошение ушло в минус. Вспомнился день, когда он, тринадцатилетний пиздюк с перманентными неладами с башкой, в первый раз задумался о добровольном умерщвлении. Он опять вышел на лестничную клетку, где на распахнутой двери была написана бледно-жёлтая цифра три. Поднялся на четвёртый этаж. Можно было бы спуститься вниз, на цокольный, покинуть здание больницы и отправиться куда глаза глядят по дырявому асфальту, тающим сугробам и сырой грязи — но не хотелось. На четвёртом этаже сначала всё было примерно так же, как на первых. Только когда Виталий дошёл до углового стыка коридора и повернул вправо, обнаружилось отсутствие одной стены и части потолка. Как будто по зданию избирательно прошлись шаром-бабой и затем подъёмным краном извлекли обломки. Небо над отсутствующей крышей было абсолютно серым: не было ни облаков, ни пятен-очертаний туч, ни солнца. Вокруг здания внизу раскинулись серебристые склоны, почти знакомые хрущёвки, голые деревья, пустые улицы и очертания реки вдали. Там и тут пневмонийной мокротой покрывал землю снег. Виталий подошёл к самому краю. Дул и выл холодный ветер, как бы желающий сбить с ног. — Не делай этого. — Март опять подошёл сзади. — Это того не стоит. — Чего? — Ты сам знаешь чего. И Виталий вдруг понял. — Я сделаю. Я хочу умереть. Было страшно. Ноги дрожали. Он ещё раз взглянул вниз — земля визуально стала ещё дальше. Он попытался убедить себя, что это всё не страшно — просто надо было сделать то же самое, что раньше. Будто бы второе прохождение компьютерной игры. Виталий повернулся спиной к краю и расставил руки. Март стоял неподалёку и в упор таращился красными белками глаз. — Если ты это сделаешь, шов границы миров разорвётся, и поэтому придётся… До того, как Март договорил, Виталий откинулся назад и стремительно полетел вниз. Он падал несколько секунд. В недолгий момент падения стремительно перед глазами пронеслась нелепая и корявая жизнь, теперь уже во второй раз. В долю секунды перед соприкосновением с асфальтом Виталий испытал что-то типа облегчения. А потом он разбился, и мысли замолкли. И конец всего наступил снова. Снова воцарилась чернота. Однако прошло около десятка часов, и мысли постепенно возобновили свой гвалт. Зазвучал пульсометр. Засуетились отдалённые голоса. Продрались мутные глаза. Виталий даже не понял сразу, что произошло. Но когда он очнулся полностью, то осознание накатило солёной волной и ударило лицом о камни. — Пионеров очнулся, — объявила кому-то появившаяся медсестра. «Я воскрес опять», уныло думал Пионеров. Очередное воскрешение его не радовало. Он лежал в палате, на этот раз живой и не заброшенной. В руку и уретру были вставлены катетеры. Он готовился узнать, что кома длилась около двух дней, и продолжить позорное существование. Снаружи мир встречал весну. … Виталий вышел из кабинета, налил в пластиковый стаканчик воды из кулера и жадно выпил, взял верхнюю одежду в гардеробе и покинул диспансер. «Десять лет... — думал он. — Как же давно. И главное, мало что изменилось. Как был таким — так и остался. Долбоебом». Он медленно брёл по аллее мимо серебристых тополей. Твёрдо стояла цель прийти домой и завалиться спать, чтоб дрыхнуть около двенадцати часов, в идеале без снов. Он завернул за угол возле киоска с табаком и жёлтыми журналами, заметил странного человека в чёрном пальто и вдруг застыл в ступоре. Это был Март. Он двигался почти так же, как и тогда, когда брёл по кафельному полу в лимбе. Казалось, он не замечал своего невезучего старого знакомого и просто стоял у красной кирпичной стены близлежащей пятиэтажки. Виталий в полу-панике сбросил со спины рюкзак, расстегнул его и залез туда рукой. Чтобы достать пистолет, пришлось повозиться — руки не поддавались. Когда Виталий мелко дрожащими руками выставил оружие перед собой и приставил палец к курку, Март всё-таки его заметил. — Не делай этого. — Я сделаю. Виталий сдвинул палец. Прогремел оглушительный выстрел. Пуля пролетела сквозь полу-материальный лоб Марта и застряла в крашеном кирпиче. Март разлетелся на куски и растворился в воздухе.