Часть 1
1 июня 2024 г., 19:23
🎧 Gudernes Vilje - Myrkur
Под высоким каменным сводом было душно. Тая, воск будто бы плавно затоплял собой пространство, вымещая воздух. Дышать было сложно. Не способствовали этому и толпы людей, которые собрались здесь сегодня. Кислорода становилось меньше и меньше с каждой секундой. Вокруг слышались сдавленные всхлипы. Они уносились вверх, под самый купол, и разбивались о серый гранит, закрывавший от прихожан небо. Клочки всхлипываний оседали многократно усиленным эхом. Сейчас двери церкви были открыты, хотя большую часть времени оставались накрепко затворенными, и единственным источником света становилось высокое витражное окно. Оно причудливо преломляло свет, на полу блики складывались в темно-кровавое месиво вокруг чистого белого силуэта Богоматери. Николас раньше редко бывал в церквях, только по особенной надобности. Ему казалось слишком большим бременем постоянное общение с Богом, кроме того, он уже не первый раз задумывался о том, что церковь - не самое подходящее для этого место. Тесная и душная пещера, где помимо тебя всегда есть кто-то, мешающий интимному общению, закрытая и отрезанная от остального мира. Нет, если Бог и был, то он не выбирал бы конкретного места. Зачем принимать письма на один почтовый ящик, если таким почтовым ящиком может быть весь сотворенный тобой мир? Нет, церковь единственно являла собой воплощенное в камне и увековеченное в искусстве желание одних людей управлять другими, и все говорило только об этом: грандиозная высота потолков, изящные каменные изваяния, чересчур богато украшенный крест. Юноша тяжело вздохнул. Стоявшая рядом маркиза Лэнгфорд положила руку ему на плечо. Она приняла это за сдержанный порыв выразить свою скорбь. И, хотя вздыхал граф Мист совсем по иному поводу, он благодарно кивнул. Маркиза легонько сжала его плечо и отпустила. Вырванный тетушкой из своих размышлений, Николас Мист посмотрел туда, куда все это время избегал смотреть - в открытый гроб. На жемчужного цвета шелковой обивке в россыпи белых лилий лежала Эвелин Мист, его мать. Казалось бы, при одном взгляде на неё душа Николаса должна на куски рваться от боли и скорби. Вместо этого он внутренне содрогался каждый раз. Страх, животный страх - вот, что чувствует живой человек, глядя на мертвого. Страх от осознания конечности всего пронизывает, когда смотришь на губы, которые когда-то говорили, а теперь молчат; на пальцы, плавно перебиравшие при чтении страницы книг, а теперь задеревенелые и неподвижные; на веки, из-под которых на сына всегда смотрели добрые глаза - иногда с любовью, иногда с беспокойством, иногда с восхищенным интересом. Всё, что являло в человеке жизнь, пропадает. Остается тело, восковой неправдоподобный слепок с оригинала. Такой слепок не может вызывать скорби, только страх. Тосковать и плакать о матери он будет позже, когда останется в гостинной один, и осознает, что это навсегда. А пока он смотрел на бездыханную куклу,в которую человек превращается после смерти, и проникался страхом. Страхом, который поможет ему прожить достаточно долго, чтобы восстановить справедливость. Николас на секунду поднял глаза, чтобы уловить движение у дальней колонны с другой стороны от гроба. Силуэт скрылся в тени до того, как Николас успел рассмотреть его получше, однако достаточно, чтобы увериться, что ему это не померещилось. Мельком он оглядел церковь - все скамьи были заняты, как и предполагалось при планировании отпевания, никто не вставал со своих мест, пустовали только сидения самого Николаса и тетушки-маркизы в первом ряду. Про себя он решил не задумываться об этом: мало ли крестьян любило графиню Мист? Она благодетельствовала окружавшим поместье деревням. Кто-то из их числа мог прокрасться на церемонию, чтобы отдать дань памяти усопшей. Однако всё оставшееся время юношу не покидало ощущение, что его изучает чей-то пронзительный взгляд.***
- Всё в порядке, - доктор вошел в операционную, держа в руках пластинку со свежим рентгеновским снимком. - Пластина встала точно так, как нужно. Вы промыли операционное поле? На докторе Карсоне был длинный белый халат, скрывавший идеальный коричневый костюм из шерсти, при каждом движении позвякивала цепочка карманных часов. Ему было на вид не больше сорока, и в целом он старался выглядеть молодо - не носил усов, хотя они были в моде, и укладывал волосы не по старинке, а набок, как диктовал современный лондонский пролетариат. - Да, и подготовила дренаж, - отозвалась медсестра. Она указала на оборудование, аккуратно уложенное на операционном столе. - Что будем делать теперь? - тоном строгого учителя спросил доктор Карсон. - Осталось проложить дренаж, - ответила медсестра, белый чепчик покачивался в такт тому, как девушка кивала головой, - чтобы выводить из раны скопления крови. Потом нужно закрепить пластину шурупами… Она осеклась на доктора, тот выжидающе вскинул брови. - То есть, сначала наложить стерильную повязку. После можно закреплять пластину шурупами. После фиксации - послойное ушивание раны. Потом можно наложить гипс и отправлять пациента в палату. - Как по книжке, - кивнул доктор и улыбнулся, явно удовлетворенный ответом. - А теперь давай закончим с этим бедолагой, мне кажется, если бы он нас слышал - обделался бы от страха. На секунду он смутился, вспомнив, что находится в присутствии молодой леди, но Пенелопа рассмеялась, заставив доктора облегченно выдохнуть. - Что-то мне подсказывает, что дерьмо герцога от дерьма попрошайки на улице мало чем отличается. Закончив, Пенелопа выдохнула. Она никогда не переживала во время операции, и по странному стечению обстоятельств знала точно, что нужно делать. Однако каждый раз, когда последние стежки на швах были наложены, и пациента увозили в палату, руки подрагивали. Девушку охватывало волнение, которое до этого момента вежливо оставалось в стороне. Собирая окровавленные бинты и приводя операционную в порядок она успокаивалась. Оставив доктора Карсона, она вышла в коридор. После ослепительной белизны операционной он казался тёмным и угрюмым - обшитые панелями из тиса стены, высокий потолок, множество дверей по обе стороны и всего одно узкое окно за спиной девушки. Вдоль стены тянулись столики, застеленные вязаными белыми салфетками, на каждом стояла ваза со свежими цветами. Не всем пациентам приносили цветы, а это должно было их приободрить. Учредители и благодетели больницы делали всё, чтобы превратить старый лондонский дом времен Славной революции в место, где благородные господа могли спокойно пройти необходимое лечение в кратчайшие сроки, но, нужно признать, над многим еще предстояло поработать. Ей подумалось, что для жизни этот особняк подходил больше, чем для больницы. По этому коридору приятно идти в спальню, но у того, кому предстоит серьезная операция, он мог вызвать только мрачные мысли и упадок моральным сил. Как у самой Пенелопы сейчас - даже не смотря на хорошо проделанную работу. Согнав с лица хмурую задумчивость, она направилась в сестринскую. Начинать жизнь заново всегда странно, чувствуешь себя слегка выбитым из колеи. Нужно устанавливать в ней новые правила, новые ритуалы, привыкать к новым условиям. Некоторые говорят об этом с воодушевлением - как о втором шансе. Наверное, то же самое справедливо и для Пенелопы - ей был дан второй шанс. По крайней мере, так говорили маменька и отец, у неё самой по этому поводу не было четкого мнения. Вообще бывает сложно судить о чём-то, когда приходится сомневаться в каждом аспекте своей жизни. Вы сомневались когда-нибудь, что женщина и мужчина, называющие себя вашими родителями, на самом деле ими являются? Вряд-ли, ведь почти все могут сказать: "Эта женщина играла со мной, а этот мужчина катал меня на плечах, я помню это!". Конечно, имея такие доказательства, сложно сомневаться, однако в этом-то и была проблема Пенелопы - ей приходилось принимать многие вещи на веру. То, что Его Светлость и Её Светлость Мерит - её родители, что доктор Карсон - её друг и учитель, что она, не смотря на свое далекое от бедственного положение, добровольно стала медсестрой... Хотя в последнем ей сомневаться не приходилось - стоило оказаться перед человеком, которому требовалась медицинская помощь, и руки всё делали сами. В последние несколько месяцев подобные мысли терзали девушку беспрестанно, и она порядком от этого устала, поэтому даже обрадовалась, когда доктор Карсон окликнул её. Нагнав помощницу у верхних ступенек лестницы, он передал Пенелопе карту пациента. Он также окинул её обеспокоенным взглядом. - С Вами всё в порядке? Вы всё еще кажетесь очень задумчивой. - Я сделала что-то не так? - Пенелопа нахмурилась . Она была рада, что сохранила рабочие навыки, но боялась возможных оплошностей. - Отнюдь, отнюдь... Учитывая ВСЕ обстоятельства, вы справляетесь даже очень неплохо, я не это имел в виду. Это больше вопрос дружеской заботы, - он улыбнулся. - До сих пор ничего не вспомнили? - Не то, чтобы... Ничего конкретного, - Пенелопа вздохнула. - Скорее просто поняла, что до двадцати у меня были какие-то воспоминания. Теперь начинаю по ним скучать. А ведь даже не знаю, по чему именно скучаю! Речь Пенелопы, если вслушаться, выдавала ее происхождение, легкий акцент говорил о том, что родной для нее язык - заокеанский английский, а краткость и прямота выдавали американское воспитание. - Понимаю, понимаю...- доктор Карсон снова улыбнулся. Одно из первых воспоминаний Пенелопы - внимательный, изучающий взгляд врача и добрая, дружеская улыбка. Она вполне могла поверить, что этот человек учил ее всему, что должен знать и уметь врач, потому что большинство манипуляций проводила так же, как он, хотя его стиль в работе немного отличался от положенного, был "слишком современным", как сказал бы старый герцог Ленгфорд, отец благодетельницы этой больницы. И, если это ещё можно было списать на свойства школы, то шутки, которые они заканчивали друг за друга на работе, выдавали проведенное вместе количество времени. Об утрате многих воспоминаний девушка жалела, а о том, что связано с её наставником - особенно. - А Вы уверены, что я всё ещё должен спрашивать Вас о каждом следующем шаге? Амнезия - вещь серьезная, но, Пенелопа, Вы ведь и так знаете всё, что должен знать врач, не то, что медсестра. - Аккуратнее, доктор, вот как нацелюсь на Ваше место, - засмеялась девушка. - Я ведь не шучу, Пенелопа! Если есть талант, то его непременно нужно развивать! А у Вас определенно талант к медицине. Они уже спустились в вестибюль. Окинув помещение взглядом, Пенелопа остановила его на высокой фигуре у регистрационной стойки. На девушке было легкое голубое платье, на плечи накинуто темно-бордовое пальто, светлые волосы аккуратно убраны в прическу. Она обернулась к Пенелопе, попрощалась с медсестрой за регистрацией, и направилась к беседовавшим доктору и ученице. - Пенелопа! Уже закончила смену? - она почти сияла, хотя и старалась это скрыть за учтивой улыбкой. - Я знала, что ты закончишь в это время, вот и пришла. Хотела прогуляться с тобой до дома. - Леди Мина! Как Вы себя чувствуете? - спросил доктор, учтиво склонив голову перед новой собеседницей. - Отличить врача можно по специфическому первому вопросу, - девушка улыбнулась. Она держалась ровно настолько дружелюбно, насколько полагалось благовоспитанной леди, - Прекрасно, благодаря Вашим хлопотам. Хотя многое до сих пор кажется странным. - Мина тоже до сих пор ничего не помнит, - посетовала Пенелопа. Она оценивающе оглядела корзинку, которую держала Мина. Скорее всего, там была какая-нибудь еда для ланча, а Пенелопа не ела ничего с самого начала рабочего дня. Желудок замурлыкал в предвкушении. - Однако рабочие навыки, как погляжу, все же сохранились, - справился доктор Карсон. - Как ни странно - да. Никто не жалуется, Директор говорит даже, что я кажусь еще умнее теперь, после аварии. Можете себе представить: она посоветовала мне ещё разок перевернуться в экипаже! - Как врач, должен предупредить Ваш порыв прибегнуть к таким радикальным мерам, - кашлянул мистер Карсон, и продолжил таким же назидательным тоном, - Вы всегда можете заняться своим образованием. Пенелопа, для Вас работа на сегодня окончена, не стоит заставлять леди Мину ждать. Девушка бросила последний взгляд на корзинку в руках Мины, и кивнула, удаляясь в сестринскую за своими вещами. - О! - резкий возглас Мины заставил обоих обернуться, - Papa просил напомнить Вам, что сегодня ужин в честь публикации его новой работы, Вы ведь тоже приглашены! - И правда, - доктор Карсон ударил себя по лбу. - Совсем забыл! - Ужи-ин, - протянула Пенелопа. За мыслями о том, как пластина должна встать в голени пациента и ежедневной работе она совсем забыла, что вечером ей нужно быть в обществе. Мина только всплеснула руками.***
Первое, что почувствовала Пенни после невесомости — онемение во всем теле. Она сначала было подумала, что это сонный паралич, но, когда усилием воли перекатилась на спину, и по конечностям разлился сначала холод, а потом их начало сдавливать, она расслабилась. Ещё пару минут ей предстояло провести в агонии, которая приходит с возвращением чувствительности, а, как она знала, если ты не можешь чему-то сопротивляться, то нужно расслабиться и получать удовольствие. Последнее вызывало серьёзные сомнения, поэтому она решила, что уместнее в данной ситуации будет надеяться хотя бы на скорое облегчение. Первое, что услышала Пенни после абсолютной тишины — речь, только приглушенную. Как будто сами по себе люди говорили очень даже громко, но до неё доносились одни отголоски, как бы с некоторого расстояния. Она не могла толком разобрать слов, и не понимала, почему. Ведь каждый звук она слышала слабо, но все же чётко и ясно — настолько они выделялись на фоне небытия, которое схлынуло всего мгновение назад. Первое, что увидела Пенни после бесконечной темноты — хвойно-зеленый балдахин, покрывавший кровать, на которой она лежала, и всё еще окружавший её мрак. Но в отличие от того мрака, в котором витала Пенелопа до своего пробуждения, новый был наполнен запахами, звуками, и постоянно менялся. Она не сразу сообразила, что это не вокруг все еще темно — это ткань скрывает комнату, оставляя внутри полога тень. Через тонкую щелочку внутрь врывался свет. Несколько секунд Пенелопа оглядывалась. Она не сразу определила смутное ощущение, сдавливающее ее легкие. Затем молнией пронзило осознание: это не её кровать. Над ее кроватью нет балдахина. Откуда она это знала, сказать тоже не могла, потому что не помнила, как выглядит ее собственная кровать. Как выглядит ее комната, ее дом? Она сама? Как она вчера легла спать, и почему в чужой постели? Что было вечером? А неделю назад? По спине пробежался рой ледяных мурашек. Кровь застучала в висках, сковала горло нервным удушьем. Она подорвалась и села, осознав, что помнит только своё имя. Девушку затрясло, и она тут же пустилась в попытки унять эту дрожь, приказывая всем мускулам напрячься до крайности, но и они не слушались её, будто бы тоже охваченные паникой. Тогда она обхватила себя руками, и замерла, согнувшись пополам. Минуту, две, три — сколько так сидела, она не знала, и только прислушивалась к мелодичному, несмотря на чопорность языка, разговору, который, как она уже поняла, доносился из окна. Девушка силилась понять хоть слово, и некоторые действительно понимала. Отдельные, мимолётные — но этого было недостаточно, чтобы соединить их в целые фразы и осмыслить. — Пенелопа, — прошептала она, и тут же почувствовала, как сухо было в горле, но всё равно продолжила, — Меня зовут Пенелопа. Растерянно она сравнила то, как звучала её речь, с той, что слышалась со стороны. Её слова шли намного стройнее, ровной цепочкой, и звучали не так чётко и выразительно. Она еще несколько раз растянула свое имя. С каждым звуком тревога выходила наружу свободнее и свободнее. Однако вместо того, чтобы успокоиться, она только занервничала ещё больше. Её имя стало каким-то чужим, и вместо надежного спутника, который всегда прикрывает спину, обратилось в коварного врага, способного вонзить нож под ребро сразу, как подвернется случай. Повторяя ту же фразу, Пенни будто заводила в своей голове скрипучую пружинку, и та сдавливала её сознание сильнее и сильнее. Наконец, она уткнулась лбом в тёплое, но пахнущее чужими людьми, одеяло, и прорыдала: «Я хочу домой…» В ту же секунду она услышала со стороны какое-то шуршание — ткань о ткань. Неизвестный звук, раздавшийся где-то совсем рядом, ещё больше напугал Пенелопу, но уже совсем по-другому. Первобытные инстинкты, которые помогали нашим предкам выживать, вооружили нас страхом, мгновенно придающим сил, чтобы отразить атаку. Она вскинула голову, не пытаясь вести себя тише, и устремила взгляд туда, откуда продолжало доноситься шуршание. Мгновение — тень отступила, впуская солнце в её невольное убежище. Пенелопа растерянно заморгала, но у неё не было времени привыкать к свету — она пыталась понять, кто перед ней. — Миледи! — воскликнул высокий женский голос. В нем было волнение, от которого Пенелопа напряглась, но также звенела безграничная радость. Последнее чуть успокоило Пенни, хотя она до сих пор ждала угрозы. Девушка прокричала — именно прокричала — что-то на том же языке и унеслась прочь, даже не потрудившись в спешке захлопнуть за собой дверь. В голове у оставшейся в одиночестве Пенелопы мелькнуло, что своим, очевидно, враждебным видом, она напугала соперника. С другой стороны, у соперников не принято визжать от радости при виде друг друга — а эта именно так и поступила. Значит ли это, что она не несет никакой угрозы? А может, она и сбежала только затем, чтобы потом вернуться с какой-нибудь дубиной, утыканной гвоздями? Пенелопа наконец привыкла к свету достаточно, чтобы осмотреть комнату, ранее скрываемую балдахином. Салатово-зеленые стены устремлялись в белый потолок. Со своего места она видела изящный прикроватный столик из темного дерева, такое же изящное кресло с голубой обивкой, у стены напротив — комод, на котором стоял тазик с водой для умывания, а над ним — зеркало в медной оправе и белоснежное полотенце. Во всём убранстве комнаты — язык не поворачивался назвать это интерьером — явно отзывалась историческая ретроспектива. За окном Пенелопа не могла разглядеть никаких подробностей — там виднелись только облака и закатное небо. Она удивилась, что сознает это всё, и помнит названия каждой вещи, но не может вспомнить ни одной подробности своей жизни — даже свежайших. Окно был открыто. Она подумала, что это не самый удобный, но всё же путь на случай, если девушка, не так давно сбежавшая из комнаты, действительно вернется с грозным оружием. Да и дверь та не закрыла. Это давало надежду: либо она не заложница, либо у ее удержателя мало опыта в этом деле, и освободиться будет не сложно. Шутки подбадривали новорящий утонуть в панике рассудок, занимая придумыванием новых уморительных подробностей её положения, но одна только серьёзная мысль о том, как же она в этом положении оказалась, заставляла вздрогнуть. Только она захотела подойти к стеклу, и оценить, во сколько травм ей станет экстренное отступление, как в коридоре за дверью послышался топот, и в комнату ворвались несколько человек. Снова напрягаясь, она оглядела присутствующих. Незнакомка вернулась, но без оружия. В её руках Пенни разглядела только белый керамический кувшин с водой. И теперь она заметила ещё кое-что: девушка была одета в гармонии с обстановкой — крепкую фигуру охватывало серое шерстяное платье, с шеи на талию, и дальше спускался белый передник, волосы аккуратно убраны в тугой пучок на затылке. Весь её вид говорил о том. что она либо актриса, либо служанка в доме консерваторов. Про себя девушка и окрестила незнакомку — служанкой. Она вбежала следом за двумя другими гостями — мужчиной и женщиной старше средних лет. Что-то в их чертах всколыхнуло память Пенелопы, будто они были когда-то знакомы — но когда, где, и при каких обстоятельствах это знакомство происходило, она не могла вспомнить. Это пугало её даже больше, чем если бы она просто не узнала их. Мужчина был очень высоким и худым, из-за чего костюм на нём висел, хотя и не был велик. Лицо украшали усы — темные, как и короткие, аккуратно зачесанные назад волосы. Женщина была ниже его ростом, примерно с Пенни, в тугом кремовом платье с искусной вышивкой. Больше всего, однако, девушку задел не этот маскарад, а выражения, которые застыли на лицах вбежавших. Они дышали так тяжело, как будто неслись сюда со всех ног, и о чем именно сейчас думали — было непонятно, потому что у обоих читалось только удивление, и немое ожидание — что произойдет дальше? Пенелопа молча продолжала сверлить их решительным взглядом, в котором, тем не менее, читалось замешательство. Наконец, вздохнув особенно глубоко, женщина направилась к ней, и вдохи начали перерастать во всхлипы. Пенни была готова к чему угодно, и уже оперлась рукой о подоконник, чтобы в любой момент сигануть вниз, как вдруг женщина притянула её и сдавила сильными руками. Пенни тут же почувствовала резкую боль в ребрах, попыталась освободить руку, чтобы оттолкнуть нападавшую, но заметила, как мужчина, который остался в дверях, усиленно моргал, стряхивая с ресниц выступившие слезы. Переведя взгляд на незнакомку, которую встретила первой, она отметила, что та еле сдерживается — щёки покраснели, а подбородок сжался и подрагивал. Переведя взгляд вниз — на шею, в которую и уткнулась женщина, неожиданно взявшая ее в заложники, она поняла, что и та рыдает чуть ли не в голос. Все трое ревели. Озадаченная ещё сильнее, чем раньше, девушка замерла. Но женщина сдавила её в своих объятиях ещё сильнее, и боль усилилась. Мгновение она думала, что вытерпит — очень уж не хотелось предпринимать что-то первой в непонятной ситуации, но ребра ныли, не унимаясь. Ей пришлось освободить из железной хватки одну руку и настойчиво отстранить от себя окуппантку. Охая, она начала, видимо, извиняться за свою внезапную атаку, попеременно оборачиваясь то на мужчину, то возвращая взгляд обратно к девушке. Внезапно, Пенелопа поняла, на каком языке говорили все эти люди — английский! А вместе с этим поняла еще кое-что. На разъяснение ситуации не стоит и надеяться, потому что на английском она не говорит. — Oh, dear, forgive my excitement! (О, дорогая, прости мне моё волнение!) — женщина окинула Пенни радостным взглядом, в глазах всё еще стояли слезы, но она уже улыбалась. — Godness, look at you! Barely standing, come, come. (Боже, посмотри-ка! Ты едва стоишь на ногах, идем, идем.) Женщина взяла её за руки и усадила рядом с собой на банкетку, стоявшую у кровати. Внимательно наблюдая за всеми присутствующими, Пенелопа пыталась уловить хотя бы по их лицам, о чем те говорят, но как ни старалась, ни о чем кроме своего незнания языка теперь думать не могла. Мужчина кивнул служанке, и та, всё еще красная от сдерживаемых эмоций, прошла к прикроватному столику, наполнила из кувшина аккуратный стеклянный стакан, и протянула его Пенелопе. Та взяла его медленно, и всё еще подозревая в каждом жесте угрозу. Она слегка взболтнула жидкость, пытаясь понять, подсыпано туда что-то или нет. Горло саднило, как будто она проглотила в один присест всю Сахару, и пить хотелось очень сильно. Наконец, девушка с досадой вздохнула. «Если там яд, » — подумала она, — «надеюсь, что умру как можно легче». После чего выпила весь стакан залпом. Служанка тут же подскочила, и наполнила его снова. Пенелопе подумалось, что так убийцы, наверное, не делают. Зачем наливать ещё стакан, если всю отраву можно влить и в первый? Кивнув своим мыслям, она выпила и второй. Всё это время женщина с неподдельным восторгом сверлила её глазами, а когда Пенелопа снова обернулась к ней, защебетала что-то на английском. Опять девушка пыталась понять хоть что-то, но ничего хорошего из этой затеи не получалось. Наконец, она выхватила из беспрерывного потока фраз одну знакомую. — How are you feeling? (Как ты себя чувствуешь?) — Don’t understand, — собрав в кучу все свои знания, выдала Пенелопа. Женщина нахмурилась, как будто никак не могла понять, к чему это ей сообщают что-то подобное, а потом снова что-то защебетала, будто бы отбросив только что полученную информацию. Катарина терпеливо вздохнула, и повторила: — Don’t understand English. Лица обоих посетителей вытянулись. Это Пенни смогла понять сразу — они в замешательстве. Но тут же встал вопрос: почему? Это странно, что она не понимает английского? Женщина обернулась к служанке. — Is Mina awake? Please, bring her here. (Мина не спит? Приведи её, пожалуйста). Девушка тут же скрылась за дверью, по коридору застучали ее удаляющиеся шаги. Пенелопа не поняла ни слова, зацепившись только за знакомое имя — Мина. В голове тут же нарисовался четкий образ высокой девушки со светлыми вьющимися волосами, непонятного серо-сине-зеленого цвета глазами, с родинкой слева, у губ. Откуда она ее знала? Вопросов становилось только больше, а ответы никак не находились, а теперь ей еще и отказали в элементарной способности понимать человеческую речь! Она начинала злиться. Видимо, чувствуя перемены в её настроении, женщина, так и оставшаяся сидеть рядом на банкетке, взяла её руки в свои. Пенелопе был крайне неприятен такой близкий контакт с человеком, с которым она даже не была знакома, но и отнять рук она не решилась, потому что карие глаза напротив смотрели на неё чуть ли не с безграничной любовью. — Just wait, — проворковала собеседница. Пенни знала, что «wait» означает «ждать». Поэтому она ждала. Пару минут всё было тихо, только вздыхала в нетерпении сидящая напротив, да мужчина, до сих пор не продвинувшийся дальше дверей, переминался с ноги на ногу, отчего пол поскрипывал. Потом в коридоре раздались шаги двух человек. В комнату прошла уже успокоившаяся служанка, а за ней девушка увидела Мину, и ей не нужно было подтверждения догадок, она просто знала, что стоящая перед ней в ночном халате, накинутом на рубашку — точно Мина. Та окинула Пенелопу изучающим и, как показалось девушке, выжидающим взглядом. Чего именно от нее ждали, Пенелопа не знала. Однако отметила, что помимо любопытства и ожидания читалось в ней еще кое-что — та же неуверенность в реальности происходящего. С появлением Мины женщина снова оживилась, обернулась к ней, и, протянув руки, снова очень быстро заговорила. Мина подошла, обратив взгляд на собеседницу, приняв ее руки в свои. Выражение её лица не менялось, оставаясь напряженным и внимательным. Пенни уловила знакомые «English» и «understand». Наверное, светловолосой сообщили о неспособности девушки понимать английский, потому что та, наконец, повернулась к Пен, и спросила: — Ты меня понимаешь? От облегчения Пенни готова была пуститься в победный танец прямо здесь, на глаза у всех присутствующих, но, решив приберечь демонстрацию своих талантов до следующего раза, она только радостно протянула, как благодарна высшим силам. Затем неловко улыбнулась, понимая всю абсурдность вопроса, который предстоит задать — А ты кто? Мина на секунду замерла, будто и сама была не уверена в ответе, а потом неопределенно пожала плечами. От её ответа, казалось, хоть что-то должно проясниться. Вместо этого Пенелопа споткнулась о него, как о камень, взявшийся посреди ровной дороги совершенно из ниоткуда. Смысл слов не сразу дошел до нее, а когда всё-таки дошел, она изумленно вскинула брови. — Кажется, твоя сестра.***
Николас уходил с кладбища последним. Он долго стоял у края, разделяющего зеленую живую траву и свежую горку глинистой земли перед каменной плитой. Про себя он отметил, что позже обязательно нужно будет поставить здесь памятник, достойный усопшей. Он простоял так, пока не ушли все, отослав даже дворецкого. Смутно он ощущал, что необходимо было выждать еще несколько времени, и терпение будет вознаграждено. И когда в его обществе остались только безмолвные могильные камни и неунимающиеся вороны, сзади послышались шаги. Мягкие, почти крадущиеся, слышимые ровно настолько, чтобы Николас распознал их до того, как узнать, кому они принадлежали. Юноша не поднял головы, когда с ним поравнялся и застыл рядом высокий мужчина. Однако темные кудри непослушно качнулись, вторя резким движениям графа, когда он, не веря своим ушам, обернулся на голос этого человека. Давненько не виделись, Николас. Николас в изумлении распахнул рот, но так и не издал ни звука, когда встретил лукавый взгляд таких же больших светло-голубых глаз, как его собственные. Они смотрели на него из-под пышных темных ресниц и густых бровей - таких же, как его собственные. На лоб падал локон непослушных черных волос - таких же, как его собственные. Тонкая ухмылка хитрой лисицей убегала только на одну щеку, оставляя второй уголок губ легонько приподнятым. Право, брат, время подавать признаки жизни, а то мне уже кажется, что ты умер от изумления, но забыл упасть, - мужчина звонко рассмеялся. Только тогда Николас подобрался, закрыл наконец рот, но в глазах читалось все то же изумление. Он шевелил губами, силясь сформулировать беспокойно метавшиеся в голове вопросы, но был бессилен ухватить за хвост и обличить в слова хотя бы один. Видя это, брат успокаивающе похлопал его по плечу и обнадеживающе улыбнулся. У нас будет еще много времени, чтобы поговорить. А пока пойдем. Боюсь, если тетушка Анна не увидит на поминальном ужине хозяина, то к концу вечера она лишит тебя поместья и будет заправлять там сама.***
Николас был копией старшего брата, родись они в один день - были бы близнецами. Но различать их теперь помогала разница в возрасте и неповторимые приемы мимики, присущие только старшему. Николас же и в месяц редко выказывал весь тот набор эмоций, которые старший Мист мог продемонстрировать в несколько минут. Именно этим он и занялся теперь, попутно очаровав все женское общество. Многие уже и забыли, по какому поводу собрались. Николас не злился и не призывал к порядку - он и не ожидал многого от высоких приглашенных гостей, и прекрасно понимал, что они отвлекутся от мрачного повода сразу же, как только будет прилично. А правила этикета были достаточно гибкими. Юноша только наблюдал за тем, как брат общался с собеседниками по обе стороны и через стол. Господин Мист, я слышала, что Вы погибли, какой же подлец смеет распускать такие слухи, когда вот Вы, живёхоньки! - прощебетала юная леди по правую руку от него. Должно быть, это какой-нибудь отчаявшийся жениться господин оболгал соперника, - прокомментировала грузная женщина, явно мать первой. Польщен, - кратко отметил он, срывая с уст обоих восхищенный вздох своей безупречной улыбкой, - Но я был в разъездах достаточно долго, немудрено, что меня успели похоронить. Лукас, ты сможешь подробно рассказать о своих приключениях позже, - одернула всех маркиза Ленгфорд, не побрезговав в этот раз обратиться к нему неофициально, как в детстве. Ухмылка моментально пропала с лица Лукаса, он кивнул тетушке и вернулся к трапезе без тени обиды или оскорбления. Однако юная девушка, зацепив наконец его внимание, не хотела довольствоваться только этим. И правда, приезжайте к нам, Вы ведь столько где побывали, я хочу услышать все-все истории, господин Мист! Всенепременно, - ответил Лукас, от учтивости и вежливости по спине чуткого слушателя поползли бы мурашки. Николас наблюдал эту сцену и его пробирало неясное беспокойство. Он невольно вспомнил то чувство, которое охватывало его при взгляде на труп матери, когда ему показалось, что оставшееся после нее тело - только кукла, а жизнь из нее ушла. Жизнь в Лукасе била через край, это было видно по блеску хитрых полуприкрытых глаз. Но в этом будто бы и была проблема: сколько он знал Лукаса, столько мог поклясться, что он был абсолютно бесхитростным молодым человеком. Страшно признать - в детстве Николасу, будучи младшим, приходилось объяснять Лукасу, что он выменял свою шпагу на абсолютно бесполезную горстку бобов. Крестьянские мальчишки обманули мальчика, утверждая, что бобы волшебные. “Может, они не волшебные, но я должен их изучить,” твердил он, “Патрик сказал, что они вылечили его сестру за несколько дней!” Только через пару недель тщательного изучения он признал, что эта культура не обладает никакими особенными свойствами и произвести революцию в медицине не может. Этот человек мог обменять дорогую вещь на смутную надежду на увлекательное приключение, и глазом не моргнуть. А тот, кто сидел перед ним теперь, скорее взглядом заколол бы обманщика. Николас невольно вспомнил день отъезда брата. Это было почти семь лет назад, ему самому тогда было только девять, а Лукасу почти девятнадцать. Он со счастливой улыбкой обнял мать и отца. Отправлять сына в такое длинное путешествие одного им было невыносимо тяжело, мама дажа всплакнула. Заметив это, Лукас сказал: Арабы говорят, что Солнце - это отец, а Луна - мать. Слезы Луны превращаются в жемчужины. Мама, я привезу себе нитку самого лучшего жемчуга из Персидского залива. Леди Эвелин снисходительно рассмеялась. Самым большим подарком для нее было бы возвращение её сына, живого и здорового, однако Лукас выражал свою любовь очень театрально, и вместе с тем без капли наигранности, потому что так диктовала ему его тонкая натура. След Лукаса оборвался через год где-то в Греции. Из воспоминаний его вырвало то же самое ощущение, что и раньше, в церкви - его изучал чей-то проникающий взгляд. Сфокусировавшись, он осознал, что уже долгое время без стеснения разглядывает брата, и тот обратил на это внимание. Приличия предписывали тут же отвести взгляд, но по спине быстро сошел волной холод от того, что читалось во взгляде Лукаса. Это был не укор - “Что же ты, братец!”. На добродушное подтрунивание это также мало походило. Беспечный голубой океан превратился в холодную темную пучину вод, где обитали только самые тихие и коварные морские хищники. Николас, не отводя глаз, вознес выше свой хрустальный бокал. Лукас повторил за ним. Юноша сместил бокал левее, так, что он закрывал собой силуэт брата. Бледное лицо и безупречный черный костюм рассыпались в гранях хрусталя на множество дымящихся перетекающих один в другой кусочков. Вот на что был похож его вернувшийся из долгого путешествия старший брат.***
- Пенка? - Мина водила рукой перед лицом девушки. В одно мгновение та сфокусировала взгляд. Сестры сидели на скамейке в небольшом скверике у школы, где преподавала Мина. Корзинка стояла в стороне, уже раскрытая, а Мина держала в руках надкушенный сэндвич. В этом сквере всегда было уютно, даже не смотря на то, что сейчас листья с деревьев облетели, а ноябрьское небо затягивалось тучами, её грели воспоминания о первых посещениях этого места. Когда все воспоминания, что у тебя есть - давностью не более полугода, каждое видится невероятно ярким и тёплым. Наверное это спокойствие и позволило ей выпасть из реальности. - Ты что-то говорила? - Пенни попробовала собрать на лице сосредоточенную гримасу. Мина обиженно вздохнула: поняла, что девушка вообще всё прослушала. Однако гнев сестры мало волновал Пенелопу - он уходил так же быстро, как приходил. Вот и сейчас, посопев пару секунд, она решила продолжить разговор вместо того, чтобы устраивать сцену. - Ничего особенного, рассказывала, как прошли сегодня уроки. Дети чудили, директор снова сделала выговор по поводу моих методов… - Ты опять резко вспомнила что-то, чего она не знает? Как тогда, перед благодетелями? - Когда я поправила её перед маркизой Лэнгфорд? Неловко, конечно, вышло, но она сама себя опозорила. - Мина хмыкнула. - Кто же будет путать флаги Индийской и Австралийской колонии? Для учительницы вопрос был риторическим, однако Пенелопа уловила в нем колкость, поэтому решила парировать: - За это она и порекомендовала тебе еще разок перевернуться в экипаже? - Да если бы только за это.... Девушки залились неприлично громким смехом. По какой-то причине Мине было так же спокойно с Пенелопой, как и Пенелопе с доктором Карсоном. У каждой из девочек была своя зона комфорта: для Пенни - спальня, где она очнулась, и маленький сквер у школы, для Мины же зоной комфорта была сама Пенелопа, разговоры с ней. Стоило постороннему вмешаться в диалог, и девушка замыкалась в своих мыслях, будто превращалась в предмет мебели. Отчасти поэтому она волновалась по поводу предстоящего ужина. Помимо Пенелопы там будут родители, доктор Карсон - все, казалось бы, почти свои, но заехать и поздравить отца с завершением работы обещала маркиза Лэнгфорд. Скорее всего, девушка так и просидит весь ужин, уткнувшись в свою тарелку - она не представляла, какие темы можно обсуждать в таком широком кругу, а вежливые беседы, предписываемые хорошим тоном, ей претили - особенно с маркизой. Мина так же, как и Пенелопа, ничего не помнила из жизни до аварии, но знала всё, что необходимо знать учительнице женской академии, и даже больше. Откуда - неизвестно. Иногда, когда все собирались вечером в гостиной, она наигрывала на пианино какую-нибудь мелодию. Тогда баронет Мерит отрывался от книги, оборачивался к дочери, и спрашивал, откуда она берет такие странные мелодии - ни на что не похожие. Мина только пожимала плечами, и отвечала, что "как-то откуда-то само берется". Пенелопа тоже часто показывала подозрительно широкую осведомленность в вопросах медицины. - После всего этого, - вздохнула Мина, - идея перевернуться ещё раз не кажется мне такой страшной. Может, научусь играть на скрипке? - Говори за себя. Я, когда очнулась, по-английски ни слова не могла понять. Дай знать, если придумаешь, как это провернуть, и не потерять заново нажитую память. Еще раз оставаться по ту сторону языкового барьера мне не очень хочется.***
Николас сидел у камина на первом этаже библиотеки. Он невидящим взглядом смотрел сквозь огонь. На резном столике у кресла лежали перчатки, которые сняли с тела покойной Эвелин Мист, и её обручальное кольцо. Последнее мать носила даже после того, как муж покинул их три года назад. В задумчивости Николас взял кольцо в руки и повертел, разглядывая его против света, исходящего от камина. Именно так лучше всего проглядывалась гравировка внутри. Она гласила: “Inherits nolite maledicere”. “Наследуя проклятье” - так звучал неофициальный, передающийся из поколения в поколение девиз рода Мист. Каждый после вступления в семейство узнавал о множестве неочевидных и неприглядных фактов, как то: ни один из рода Мист не умирал своей смертью, от старости или от болезни, а если последняя и фигурировала, то выглядело это весьма сомнительно; реальные доходы семейства сильно расходились с теми, которые указывались в ежегодных налоговых декларациях; наследники Мист редко женились на девушках из не связанных с ними дружбой или делами семей, а если и попадались таковые, то бедняжки часто умирали раньше срока, продолжая порочный круг; каждый Мист с детства учился управляться с оружием. Николас перевел взгляд на кресло напротив, где вечерами мама рисовала или читала. На столике рядом осталась её папка с набросками. Она была как раз из таких, из рода, не имевщего дел с родом Мист. Не смотря на это, она пережила своего мужа и старшего сына. Николас попытался представить, каково было ей, совсем юной, впечатлительной и кроткой, влиться в новое общество. От осознания невероятной, всепоглощающей и давящей пустоты в грудной клетке всё сжалось, пространство вокруг казалось негармоничным и незаполненным, теперь, больше, чем когда-либо, он чувствовал страх и незащищенность. Комната и мамино кресло поплыли перед глазами. Юноша принялся испуганно утирать просящиеся наружу слезы. Сзади послышались шаги, крадущиеся, еле различимые на фоне потрескивания в камине. Услышав их однажды, Николас никогда и ни с чем больше их не спутает. На кресло напротив, то самое кресло, где вечерами сидела мама, приземлился и вальяжно закинул ногу на ногу Лукас Мист. Николас зажался в тень бортиков спинки, утирая последние слезинки. Лукас только снисходительно улыбнулся и протянул брату вынутый широким жестом платок. Ты изменился, - протянул он. Лукас не смотрел на мальчика в упор, но наблюдал, кося полуприкрытые глаза, как плохо притворяющийся спящим кот. Николас же стоял в затруднительном положении: на оппонента всегда стоит смотреть прямо, но поднять еще мокрые глаза он не решался, поэтому вперил злобный взгляд в огонь. Ты тоже изменился, - парировал он, - Видимо, долгие путешествия сильно меняют человека. Изменился? - казалось, в голосе проскользнуло легкое напряжение, - Как же именно? Николас ненадолго задумался. За ужином он терпеливо наблюдал, собирая подробнейший набор отличий девятнадцатилетнего Лукаса от того, который сидел перед ним сейчас, и этот список вышел весьма внушительным. Однако отец учил не раскрывать все карты до начала игры, поэтому юноша решил зайти издалека. Помнишь, как-то тетушка Анна приехала к нам погостить на пару дней, а из-за тебя пришлось остаться на неделю? - начал он, прикрывая рукой лицо, как бы посмеиваясь. Лукас оживился, закинул ногу на ногу и ответил: Кто же виноват, что она легла спать в комнате, где я проводил эксперименты. Кто просил их тебя там проводить? - Николас наконец глянул на брата, все еще не отнимая руку от лица. Эта гостевая всё равно никому не нравилась. Никому, кроме тетушки Анны, - добавил юноша, уже искренне посмеиваясь, вспоминая, как среди ночи их разбудили, и заставили Лукаса извиняться. Гусениц, которых он разводил под балдахином той кровати, потом ещё долго снимали. “Тетушка Анна”? Ты всё-таки смог пробиться через броню Железной Леди? - заметив перемену в настроении брата, Лукас пошел в наступление. Николас же был в растерянности. Признаться, какое-то время он всерьез рассматривал такой вариант развития событий: до безумия похожий на Лукаса Миста человек встречается ему в путешествии. Слово за слово, он узнает о своем попутчике все больше и больше, и под конец выясняет, что Лукас - первый сын богатого лорда. Чего стоит убить беспечного наследника, исправить незначительные различия - цвет волос, некоторые черты лица - и выдать себя за него? Объявившийся Лукас не стал притворяться, будто пережил травму и, как следствие, амнезию. Это означало что он либо глуп, либо знает достаточно, чтобы держаться в своей роли уверенно. Называть Нового Лукаса глупым было бы неосмотрительно. Оставалось исключить второй вариант - и несостоятельность теории доказана. Пока Николас отмалчивался, мужчина обратил внимание на папку с набросками, которая все это время лежала рядом с ним. Он взял её, раскрыл и принялся перебирать листы, подробно разглядывая каждый. Отнюдь, - Мист-младший скопировал позу старшего, закинув ногу на ногу, и сложил пальцы один-к-одному у лица, - Грех отнимать хобби у главного сердцееда во всей округе. А как… Ты тут такой серьезный, - Лукас наиграно опустил уголки рта и продемонстрировал брату один из этюдов. Очевидно, он был нарисован матерью незадолго до этого, на листе был изображен в недавно приобретенном костюме Николас. Мальчик сидел, как сейчас, закинув ногу на ногу, полностью погруженный в чтение толстого тома. Есть тут что-то от отца, - пропел Лукас, - продолжишь в том же духе - к тридцати будешь еще мрачнее его. Юноша проглотил свой вопрос. Таким мрачным и серьезным его видела мать? Таким она, может быть, видела и собственного мужа, их отца? Я, между прочим, вёз кое-что. Правда, не успел. Лукас отложил рисунки и залез в карман своего камзола. Оттуда он вынул небольшую шкатулку красного дерева. На крышке блеснула знакомая Николасу гравировка: герб компании, занимавшейся драгоценностями в Африке и Азии и изготовлением ювелирных изделий. Недавно он встречался с официальным представителем компании в Лондоне. Мист-старший открыл шкатулку, крышка послушно замерла, не упав, её удерживали атласные ленты. Он откинулся на спинку кресла и вынул нитку жемчуга, судя по всему, из Персидского залива. В теплом свете камина жемчужины, все, как на подбор, переливали отчетливыми светлыми бликами. У Николаса перехватило дыхание. Он снова вспомнил день отъезда старшего брата, и как тот пообещал матери обязательно привезти ей лучший арабский жемчуг. Похоже, это обещание он со всей свойственной ему драматичностью выполнил. Что ж, Никки, придется тебе подарить его своей невесте.
