Лето в десять тысяч ли

Машина мягко поворачивает, огибая острый выступ скалы. Под колёсами шуршит крошка гравия. Влажный после дождя светло-серый камень отвесных стен с прожилками нежной зелени и кое-где мадженты уходит в небо. Точнее, в облака. Лань Сичэнь рассеянно цепляется взглядом за выступы, перепрыгивает с проломов и трещин на чахлую растительность. Единственное цветное пятно в этом невзрачном пейзаже – лаванда, но и она теряется в моменте, где на предельно допустимой скорости водитель везёт их с братом в поместье семьи Лань. Чётко и неотвратимо. Три месяца – это девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов. Это – ненавистные каникулы, которых они не просили. Нет, не так. Каникулы, которых они не желали. Лань Сичэнь постарался сделать всё, чтобы избежать возвращения в родные стены поместья – даже подал заявку на должность вожатого в детском лагере. Пусть ослепляющее знойное солнце, пусть шум и гам, пусть ежесекундная работа. Только не… дом. Пожалуйста. К сожалению, его заявку отклонили – не отклонили, а перенесли – так как успели набрать нужное количество волонтёров. И вернуться в поместье пришлось не только ему, но и Ванцзи. Лань Сичэнь – его единственная защита, шанс на нормальную юность, хрупкая надежда... И он подвёл его. Надо было думать раньше, надо было просчитывать наперёд, надо было не сдаваться… Найти замену. Надавить. Хоть… что-то… – Брат, – он чувствует прохладные пальцы Ванцзи на предплечье, и почти сразу же касание пропадает. – Да, Ванцзи? – он выныривает из мыслей, точно из бездонного омута, и по въевшейся под кожу привычке старается улыбнуться. – Ты в порядке? – Да, – тот делает паузу, затем повторяет, нагнетая во взгляде упрямую решимость: – Я в порядке. – Хорошо, это… хорошо… – Брату стоит взять пример. – О, – он теряется на секунду, а затем действительно искренне смеётся: – Спасибо за совет, Ванцзи, я обязательно ему последую. – Мгм. Остаток дороги они проводят в уютной тишине. И Лань Сичэнь вспоминает, что нет никакого смысла жалеть о том, что уже произошло. Однако можно – и нужно! – работать с тем, что есть. Он обязательно найдёт способ, как сделать пребывание в стенах родного дома не таким удручающим, тяжёлым и беспросветным, как обычно. В конце концов, ему ведь уже шестнадцать. Машина снова поворачивает, и с правой стороны открывается вид на поместье вдалеке, утопленное в скалах и белых шапках цветущих вишен, будто в снегах, на извилистую серую дорогу вдоль скал, бурную реку внизу. Лань Сичэнь мысленно кивает сам себе: он больше не ребёнок, отца больше нет, а семейные правила – вовсе не проблема. В то время, как для обычных семей каникулы означали по большей части отдых, общение друг с другом и путешествия, нечто лёгкое, радостное и тёплое, в семье Лань каникулами обозначался ещё один период обучения. Медитации, усиленные тренировки и железная дисциплина. Нечто одинокое, холодное и тусклое. В последние годы – с полнейшим игнорированием со стороны отца. Лань Сичэнь ненавидит то время – и где-то в душе, где никому не достать – самого отца, ненавидит всё то, что надломило его брата. Его младшего – ранимого, справедливого и очень упрямого – брата. Он старается это исправить. – Прибыли, господин. – Благодарю. Их никто не выходит встречать. Дядя Лань Цижэнь приедет только через неделю – семь дней, сто шестьдесят восемь часов, – а другим родственникам не положено. Отчасти из-за традиций: в главном поместье имеют право встречать кого бы то ни было только сам Лань Сичэнь и его брат, как главные наследники, хозяева, господа. Отчасти из-за тех самых правил, по которым распорядок дня не должен нарушаться событиями извне. Наверное, это и к лучшему? Лань Сичэнь медленно, точно во сне, миновав главные ворота поместья, огибает левую сторону здания и выходит в сад. Точнее, самое его начало. Роща из цветущих вишнёвых деревьев успокаивает. Лепестки плавно и медитативно парят в воздухе. Опускаются на дорожки, укрывают, скрывают, заметают следы… и раны. Он чувствует, что брат идёт позади. И это тоже успокаивает. Они спускаются вниз, к изящной беседке на отвесной скале. Мамина беседка. Всегда пустая без них. Без надежды. Он поднимается по белым деревянным ступеням, касается кончиками пальцев едва нагретых перил, делает усталый рывок и облокачивается плечом на опору. Прижимается к ней лбом. Внизу шумит река. Яростные серо-стальные волны накатывают на камни, разбиваются с тысячей брызг, спешат дальше, спешат успеть, спешить жить. Он, как наяву, чувствует ледяные – будто бы с крошкой льда – капли на губах, на лице. Холодный ветер треплет выбившиеся из хвоста тёмные пряди. Ванцзи не изменяет своим привычкам: опускается за столик, тщательно разглаживает складки белого костюма, традиционно кланяется и шепчет… Наверное, кто-то мог бы назвать это молитвой, но Сичэнь знает, что это – приветствие. Знает, ведь сам научил пятилетнего Ванцзи так общаться с матушкой. С её духом. С её тенью в этом саду, поместье, их жизни. – Мы дома. – Да, Ванцзи, мы дома, – он улыбается и протягивает руку: – Попросим подать чай? – Запрещено, – вопреки словам, брат протягивает руку в ответ, поднимается, не торопясь отпускать. – Не время пить чай. – Положено отдохнуть с дороги. Чай придаёт сил и расслабляет. Не запрещено. – Мгм. Брату виднее. – Точно. Они возвращаются на площадку возле главных ворот. Их дорожные сумки, конечно, уже унесли. Лань Сичэнь пытается решить, где уместнее – нет, хоть немного приятнее – будет пить чай; на выбор есть главная столовая, личная спальня, может, остаться на кухне? И не успевает среагировать на шум справа. Брат резко сжимает пальцы на плече, тянет на себя и вбок. Он запинается об чужие ноги, и они из-за его ошибки падают на землю. Машинально подставляет ладонь под голову Ванцзи, а сам ударяется коленом о камень и невольно шипит от боли. Чуть приподнимается, оборачиваясь… И как раз в эту секунду на том месте, где они только что стояли, тормозит… мотобайк? – Ты права купил, что ли?! Лань Сичэнь переводит взгляд к воротам, где останавливается второе такое же транспортное средство. Водитель остаётся на месте, а его пассажир – парень в тёмных джинсах и кожаной куртке, сдирая шлем, ругается на… брата? – Небеса, почему из всех братьев в мире, мне именно ты достался?! Со своими дурацкими идеями… – Не ворчи, А-Чэн. Лань Сичэнь невольно изгибает бровь – если это ворчание, то что же тогда ругань? Он явно чего-то не понимает в этой жизни. – Кхм. – Разберись там. – Парень (видимо, А-Чэн, но обращаться так будет невежливо) машет рукой, и его брат отходит, забирает их сумки, прикрученные к сиденьям, и перекидывается фразами с водителями, видимо, расплачивается: – Прошу прощения. За… хм, всё. Вы не ушиблись? Ему протягивают руку. И хватка горячих и сухих пальцев неожиданно крепкая. Неожиданно – потому что парень довольно худощавый, по возрасту ровесник Ванцзи, так что… лет четырнадцать? – Не смертельно. Они вместе помогают подняться Ванцзи, хоть тот и сразу отстраняется, смахивая пыль с белоснежной полы пиджака, и как-то странно укрываясь за ними обоими. От кого? – Если вас это утешит, будь эта ситуация смертельной для вас, мы отправились бы следом, – хмыкает парень, нервно заправляя за ухо прядь чёрных волос. – Дважды. Мадам Юй бы начала… – … а ваш уважаемый дядюшка добил. – Может статься, что из милости. – Один чёрт. – А, прошу прощения за свой вопрос, но… кто вы? – Лань Сичэнь хмурится, пытаясь найти в памяти знакомые – хотя бы отдалённо – лица и сведения, но почти уверен, что не встречал этих парней ранее. – И что здесь делаете? – Цзян Ваньинь. Вэй Усянь. – А вот и нет, Лань Чжань! Скажи правильно! – второй парень с тонкими чертами лица и широкой улыбкой подскакивает к брату: – Ну-у-у… Я не отстану! Ты знаешь! – Вэй Ин, – неожиданно поддаётся на этот наглый шантаж – а это был именно он, Сичэнь уверен – брат. Что происходит? – Мы друзья… – …однокурсники вашего брата. Цзян Ваньинь вежливо кланяется, его брат, вопреки первому впечатлению как от человека без манер, повторяет поклон легко и непринуждённо. – А здесь, ну, полагаю… – …на перевоспитании! – хохочет Вэй Ин. – Бесполезно, – резюмирует Ванцзи. – Истинно так, – соглашается парень, подхватывая его брата под руку: – Но попытка не пытка. Для нас. Для вас – не уверен. Для учителя Ланя – о да! Но кто мы такие, чтобы спорить?! – Прошу прощения ещё раз. Заранее. За всё, – с трагическим вздохом просит Цзян Ваньинь. – О, не стоит, – Лань Сичэнь тепло улыбается и жестом предлагает всё же зайти в поместье – предлагает, чувствуя, что не просто вправе, а хочет это сделать, как хозяин, который рад гостям. – Если мой брат рад, этого более, чем достаточно. – Рад? – изгибает бровь Цзян Ваньинь, спокойно следуя рядом. – Вэй Ин же его раздражает. – Вовсе нет, – он качает головой, затем, подумав, поправляется: – Не столько… Потом объясню, если хотите. – Пожалуй. И… Нам тут всё лето зависать. Не слишком нагло будет попросить опустить формальности? – Вовсе нет, – он пропускает гостя вперёд, обоняния касается тень душистой лаванды, горькой полыни и яблок: – Зови меня Сичэнь. – Ваньинь. Очень приятно. – И мне. Кажется, лето будет интереснее, чем ему казалось ещё буквально час назад. Это чувствуется в упрямом штормовом взгляде напротив, а также – в звонком смехе впереди. Сичэнь видит, как расслабляются плечи брата, как в его золотистых глазах чередуются эмоции, как он пытается не реагировать. И это так мило. Это так тепло. В кои-то веки, не безнадёжно. Он оставляет их и возвращается к Ваньиню – определённо, тому есть, что рассказать, а он хочет знать всё.