Белоснежное безумие

      — Да пошел ты, Сону. Ебал я вашу бюрократию. Я пропахал весь тур, как проклятый, и если бы остался ждать, пока ты утрясешь все формальности с этим отпуском, который и назвать таковым сложно, сдох бы десять раз.       Юнги нервно выдыхает сигаретный дым и косится в сторону водителя, ожидающего его у неприметного черного кроссовера. Сону, его недоделанный менеджер, что-то лепечет в трубку про ответственность и обязательства, но единственное желание, которое пробуждают эти слова — послать его в жопу еще разок.       — Просто в следующий раз делай свою работу хорошо, и все будут довольны. Увидимся через неделю.       — Но господин Мин… — Помощник не успевает даже сообразить, что можно на такое ответить, не то что озвучить, прежде чем в трубке слышатся короткие губки. — Сам ты иди в жопу, напыщенный кретин! — Его уволят, как пить дать. Несогласованный отпуск через пару часов после окончания тура. Даже прямой эфир не провел!       Юнги с тихим вздохом садится в машину и тусклым взглядом окидывает пустой салон. Обычно его везде сопровождает команда — менеджер, гримеры, костюмеры, ассистенты, целая куча народу. Так что можно сказать, он отвык быть в одиночестве, поэтому первая эмоция — изумление. Тихо. Так тихо, что он слышит собственные мысли, дыхание и даже сердцебиение. Затем приходит облегчение — он дико устал. Устал от саундчеков под дождем, когда у самого температура, устал кланяться направо и налево, как болванчик, устал держать лицо, маска идеально воспитанного и рассудительного артиста как будто приросла к нему, что невозможно уже отличить, где Шуга, а где он, Юнги. Даже от сцены как будто устал. Но в то же время он был доволен собой — выложился по полной. Никто не посмеет сказать, что Мин Юнги не оправдал ожиданий. Выгорание подкралось к нему тихо, залезая в мозг осклизлыми щупальцами и вытаскивая оттуда все творческие задумки до одной. Отчасти поэтому он и решился на такой безрассудный поступок — сбежать в горы Конвондо. Он даже наверное потом попросит у Сону прощения, хоть помощник тире менеджер и бесит его до трясучки. Ему нужна перезагрузка.       Юнги держит в голове идеальный план — много спать, вкусно есть, пить и освоить наконец сноуборд. Он даже полностью откупил на неделю крохотную горнолыжную базу — заискивающие взгляды он просто больше не вынесет. Не поймите неправильно, Шуга очень ценит своих фанатов. Без них он не добился бы первых позиций в мировых чартах. Да ничего бы не добился. Но когда фанаты воспринимаются не как единая масса, а отдельные люди, зачастую наглые, бестактные, безумные — любовь эта и признание как будто пеплом покрываются, и Мин уже теряется и не понимает, этого ли он хотел? Такой славы? Когда ты в микрофон душу изливаешь, ничего не утаивая, а тебе на сцену летят трусы, телефоны, плюшевые медведи, размером с твою голову. Однажды в него кинули яблоком. Яблоком, мать его. Нет, эта сторона популярности ему точно не нравится. Поэтому обязательным условием скоропалительного бронирования прямо за кулисами последнего концерта была полная анонимность и минимум персонала — управляющий, горничная и повар. С этими он как нибудь справится.       Ленивые угнетающие мысли убаюкивают уставшего мужчину и он погружается в сон. Поездка длиной в несколько часов еще успеет ему надоесть, но сейчас мерное гудение двигателя и шорох шин звучит также сладко, как колыбельная матери.

***

      Шуга привык к тому, что рядом с ним люди ведут себя иначе — нервничают, заикаются, краснеют, путают слова. Так что этот молодой управляющий горнолыжной базой отдыха не впечатлил своим дерганым поведением. По крайней мере первые пару минут, пока он за стойкой регистрации в просторном светлом фойе выдавал ему ключи от единственного люкса и тараторил что-то о расположении нужных локаций. Но когда он бросил взгляд уже десятый раз чуть дальше по коридору на стеклянную стену, за которой, судя по его же словам, должно было располагаться небольшое кафе, Юнги не выдержал.       — Все нормально? — Он старается не хмуриться, но получается из рук вон плохо.       — Да. Да-да, конечно, господин Мин, извините. Просто… Просто… — От дальнейшего блеяния Юнги спасает пение.       Ужасно громкое, не по нотам, пьяное пение под исторгаемые несчастным роялем звуки. Мин переводит взгляд со светлого коридора с панорамными окнами, за которыми лишь белая безмолвная гладь, на побледневшего управляющего, который будто желал слиться цветом с сугробом на улице.       — Здесь что, еще кто-то есть? — Настроение падает. Да оно и подняться-то еще не успело после длительной поездки. Юнги себе всю задницу отморозил, пока добрался, а тут на выкупленной им территории кто-то бухает и поет песни на ломанном английском. Какого хрена вообще?!       — Извините, господин Мин. — По выражению лица управляющего Юнги безошибочно определяет, что тот говорит искренне. — Мне очень жаль, что я не успел полностью освободить базу и не предупредил вас, чтобы вы могли отменить бронь. Это мой брат, я сделаю все, чтобы он не мешал вам отдыхать в тишине и спокойствии.       На этих словах пьяный голос в отдалении дал петуха и надрывно затих.       — В тишине? — Юнги скептично вскидывает бровь. Вопреки всему, он успевает отметить, что если не обращать внимания на растекающиеся от опьянения слова, подогнать по нотам, то голос, до сих пор звенящий в ушах отчаянием, достаточно мелодичный. Это все профдеформация. Вот поэтому ему нужен отдых. От всего и всех, в том числе от этого неумехи пьяницы.       — У него не лучшие времена, я не могу бросить его одного. — Парень запинается, понимая, что высокопоставленного гостя это вообще не должно волновать, не говоря уже о том, что это крайне непрофессионально.       — Напомни, как тебя зовут? — Юнги бросает на сжавшегося парня пренебрежительный взгляд, всерьез думая о том, чтоб уничтожить это место одним отзывом в инсте.       — Чон Хосок. — Он вовсе не дурак, и прекрасно понимает, что этот мажор одним своим «фи», может похоронить его многолетние труды и репутацию.       — Чон Хосок, если твой брат нарушит мой отдых, я буду вынужден принять не самые приятные для тебя меры. Бутылку виски в номер. — Он разворачивается и поднимается по лестнице в свой номер, не отреагировав на учтивое «конечно, сэр, сию минуту», слишком уставший, чтобы поступить как-то иначе. Хер с ним. С ними всеми. Лишь бы не мешали.

***

      — Какого черта ты вытворяешь?! — Хосок шипит, нервничая все больше, ведь понимает — это лишь цветочки.       — Хо-о-о. — Устало выдыхает парень, на чьем лице уже успели отпечататься клавиши рояля, на которых он умудрился заснуть.       — Прошу, прошу тебя, возьми себя в руки, иначе ты погубишь дело всей моей жизни! — Хосок знает, что психовать и проявлять агрессию сейчас бессмысленно — с братом это не работает, тот сам вспыхивает мгновенно, как спичка. Только хуже будет. Надавить на жалость — единственный выход.       — Я буду паинькой. Обещаю. Когда этот хуй с горы приедет… к тебе на гору, — глупо хихикает, — я буду как мышка, тише воды, ниже травы.       — Он приехал. Как раз в разгар твоего концерта.       — Надо же. — Пытается изобразить любопытство, но проваливает миссию. Как же насрать.       — Иди проспись, ладно? Ты не спишь уже больше суток. — Видно, что парень беспокоится о брате. Но как помочь, не знает. Все перепробовал.       — Брось, Хо, я бодрячком. Покатаемся на досках?       — Нет. Я не пущу тебя на трассу. — Этот разговор происходит у них каждый день. Вот уже недели 2. И хоть он вырвал у младшего то злосчастное обещание, спокойствия оно не добавляло.       — Зануда. Тогда расчехляй залежи текилы, братик. — Парень вяло поднимается со стульчика, задевая локтем пустую бутылку от серебряной Ольмеки, и безразлично смотрит на то, как она соскальзывает по крышке рояля к краю и будто в замедленной съемке, срывается, ударяется о красивую кафельную плитку и разбивается на сотни осколков. Прямо как он. Надо же, какая ирония.       — Тебе надо поспать, не дури. — Хо устало трет переносицу, чувствуя себя загнанным в тупик.       — Ладно. Заебал. Буду у себя. — Он не спорит, ведь помнит, что припрятал у себя еще бутылку. В текиле с солью и лаймом прекрасно все, кроме одного — когда блюешь, кислотой буквально разъедает эмаль зубов. А все из-за чертового лайма. Но кого это волнует, когда чудодейственный напиток смывает все — воспоминания, чувства, эмоции, желание нарушить обещание, которое старший брат буквально вырвал из него. За это он его никогда не простит. Но и с обидой текила справится отлично.       Он, шатаясь, плетется в выделенный для него номер на втором этаже и даже не обращает внимания на острый устремленный на него взгляд Мин Юнги, который замер на лестнице по пути к Хосоку. Не смог сам разобраться с термостатом, а внутренний номер телефона не удосужился узнать. Вот и пошлепал босыми замерзшими ногами вниз, тихо матерясь. Он никак не ожидал, что прямо мимо него пройдет призрак. Если бы Юнги верил во всякую потустороннюю хрень, то именно за него он бы принял худого, даже изможденного, парня с белыми волосами, с которыми ярко контрастировали огромные синяки под глазами, в белой (правда ужасно мятой, несвежей) футболке и светло-серых джинсах. Удивительно, он прошел буквально в паре сантиметров от Мина, но судя по всему действительно не заметил его, очевидно пребывая в другой реальности.       Внизу лестницы за этим секундным замешательством наблюдал управляющий, видимо провожавший этого пьянчугу.       — Твой брат? — Звучит чуть более резче, чем планировалось, но таким образом Юнги просто хотел отвлечь от возникшей неловкости.       Парень ощутимо вздрогнул и перевел взгляд на влиятельного гостя.       — Да.       — Он чем-то болен? — Любопытсиво Юнги прорезалось, как ему самому показалось, совершенно не к месту. Но давящую тишину хотелось чем-то заполнить.       — Да, можно и так сказать. Юнги фыркнул. В пизду эти загадки. Ему абсолютно похуй, если уж быть откровенным. Он спустился из-за гребаного термостата, из-за которого у него яйца от холода сжались так, что вот-вот совсем исчезнут.       — Вы что-то хотели? — Парень быстренько нацепил услужливую маску обслуживающего персонала, спрятав за ней угрюмую тень.       — Да. Будь так любезен включить обогреватель, пока я дуба не дал к хуям собачим. — Юнги последовал примеру этого Чона и нацепил свою излюбленную личину тщеславного циника.       Лицо Хосока забавно вытянулось, он что-то промычал и стремглав бросился в люкс Юнги.       — Эм… Вот, здесь написано, что при заселении термостат настроен на стандартные 18 градусов Цельсия, постояльцы же при желании могут выставить комфортную для себя температуру. — Управляющий изящным жестом указывает на маленькую табличку под термостатом и смотрит вопросительно.       — Читать я и сам умею. Не работает эта хуёвина.       Хосок вновь усиленно пытается что-то спрятать во взгляде, смотрит прямо на Юнги и крутит регулятор термостата, от которого мгновенно раздается характерный звук щелчка, а затем теплый воздух окатывает артиста приятной волной и он злится еще больше.       Ебаный закон подлости никогда не дает осечек. Всегда так — ты хоть искрути этот чертов регулятор до кровавых мозолей, хоть разбери его нахрен — ничего не выйдет. Но как только ты обратишься за помощью, оказывается, что все прекрасно фурычит, а ты стоишь и обтекаешь, как какое-то одноклеточное.       — Он не работал… — Неуверенно бурчит Юнги и шлепает босыми ногами вглубь номера под снисходительный взгляд Хосока.

***

      Совсем тихо, как мышка, парень пробрался в помещение со снаряжением, крайне аккуратно подцепил пальцами нужные очки и доску, собирался уже выбираться и отправиться на фуникулер, когда вся его секретная миссия накрылась медным тазом с щелчком выключателя, который озарил непроглядный мрак изобличающим искусственным светом.       — Какого х… — Он повернулся к выходу и сразу пожалел об этом, ведь на него таращились две пары разьяренных глаз.       — Это я у тебя хочу спросить! Что ты устроил?! Грохот на весь отель! Разбудил нашего гостя! Немедленно извинись и убирайся к себе!       Мин стоял и смотрел, как управляющий чихвостит своего брата, а его собственная злость уже почти полностью улеглась — так комично выглядел этот паренек, сваливший на себя все снаряжение с полки.       Какой-то нездорово красивый, почти потусторонне. Глаза блестят, подобно угасающим звездам на бледном, словно Луна, лице. А во взгляде шторм, и Юнги понимает, что нельзя смотреть — утянет и уничтожит, словно утлое суденышко.       Да какое ему дело вообще? Он чуть выпил, согрелся и так сладко уснул. А в итоге времени 3 ночи, а он стоит в конце коридора на первом этаже и пялится на семейную драму.       Юнги, словно пес, мотнул головой, разгоняя свои беспорядочные мысли, возвращаясь в настоящий момент как раз вовремя, чтобы увидеть, как во взгляде пьяного в дым парня мелькает вина.       — П-прости. Те. Простите. — А сам смотрит совершенно безразлично, мелькнувшие было живые эмоции уже похоронены.       Мин видит, что новая тирада уже дрожит на губах Хосока и ему даже становится любопытно, это он от страха перед гостем так бушует или этому пацану всегда так достается?       — … безответственно! Ты мне пообещал!       — Скажи спасибо, что я нарушил только это обещание! — Огрызается блондин и бросает доску под ноги побледневшему брату. — Сам не пускаешь кататься, вот и приходится шкериться, как малолетке позорной!       Он, шатаясь, выходит из помещения и задевает Юнги плечом, буркнув короткое «прошу прощения».       — Господин Мин, я понимаю… — Хосок уже готов снова рассыпаться в извинениях, но Юнги не дает, вскидывая ладонь.       — Все нормально. Перенеси завтрак на пару часов попозже. Хочу выспаться.       Сцена себя исчерпала и певец с тяжким вздохом возвращается в свой номер, чтобы наконец выспаться.       На удивление он не смог проспать столько, сколько планировал — проснулся рано утром в туалет, а потом кипящие мысли не дали снова уснуть. Хосок не дает этому пацану покататься. Почему? И какого хрена он выглядит таким несчастным? Интрига происходящего вокруг него бегает мурашками по рукам, и Юнги уже чувствует под пальцами трепет предвкушения. Похоже текст уже готов родиться в его голове. Надо же, так быстро. Нужно подпитать мозг и воображение, а для этого он попытается чуть больше узнать об истории этих двух. Ведь, похоже, этот пацан — самый настоящий катализатор творческого прорыва Юнги.       И начать нужно с имени.

***

      — Твой брат алконавт спит?       — Наверняка. У него проблемы со сном. Засыпает только после того, как напьется. — Управляющий выглядит так, будто находится на перекресном допросе — ему неловко, тревожно и в целом неприятно. Юнги отлично научился читать людей за время карьеры.       — Что с ним не так? — Набив рот рисом, певец выжидающе смотрит на занервничавшего Хосока, который выполняет роль официанта, стоя неподалеку от его столика в этой крохотной кафешке, чуть ли не половину которой занимает тот самый рояль, который вчера подвергали насилию.       — Он… У него депрессия. — Парень будто балансирует, пытаясь определить, что стоит рассказывать, а о чем лучше умолчать.       — Давно? — Депрессия. Надо же, как банально.       — Уже почти полгода.       — Но ты сказал, что он здесь только две недели. — Что-то не сходится, и Юнги становится только любопытнее. В голове появляется меланхоличный мотив и навязчивое «I don’t know your name your name».       — Да, верно… — Финтить не получается, Хо не понимает, как рассказать, не рассказывая. Тем более его все это так тяготит на самом-то деле, а обсудить не с кем. — Эм, в общем, если вам действительно интересно, то две недели назад я забрал его из психдиспансера после попытки суицида.       Юнги чуть не подавился кусочком жареной грудинки. Может не стоило в это лезть? Слишком личное и видимо болезненное. И точно не касается его.       — Извини, я не должен лезть не в свое дело.       «И я снова распускаюсь цветами лотоса». Пронзительная, разрывающая строчка всплывает в голове сама. Она даже на секунду оглушает Шугу. Вот тебе и выгорание. Видимо он просто потерял свое вдохновение. А сейчас нашел? Нужно узнать больше. Но не у этого немного невротичного управляющего, который боится слово не так сказать. Шуге нужна история, и он ее получит.       — А как зовут твоего брата?       — Чимин.