Белоснежное безумие

      Юнги, глядя на заснеженные тихие склоны, объятые миллиардами крохотных искрящихся снежинок, задумчиво отпил кофе, который уже успел остыть. Имя «Чимин» отозвалось в нем странным эхом. Оно было мягким, певучим, совсем не подходящим тому хрупкому потустороннему существу, которое он видел прошлой ночью.       «Чимин…» — мысленно повторил он. Имя застряло в сознании, как заноза. Кофе вдруг обрел горький привкус, как и его мысли. Что он делает? Он хотел перезагрузиться, а в итоге словил какой-то гиперфикс, который сам себе не может объяснить и мысленно мямлит что-то про любопытство и отвлечение от собственных проблем.       — Блять!       Он резко скрипнул несчастным стулом, отодвигая, и вышел на холодный воздух, закурил, пытаясь прогнать заполнившими легкие канцерогенами остатки сна и раздражение от неуместного любопытства. Но образ бледного мальчишки с пустыми глазами не уходил. В нем было что-то… знакомое. Не лицом, а состоянием. Глубокой, всепоглощающей пустотой, в которую проваливаешься, когда иссякает всё — силы, воля, смыслы. Когда лежишь и не можешь найти в себе достаточно мотивации, чтобы подняться с постели и жить, а голова тяжелая и совершенно пустая одновременно. Тогда ты просто закрываешь глаза в надежде, что когда проснешься, станет хоть чуточку легче. По факту же лишь проваливаешься в такое же пустое беспамятство.       Юнги передернуло, как в ознобе. Он судорожно затушил сигарету, выдыхая облако дыма в морозную чистоту. Ему нужно было отвлечься, чтобы не увязнуть самому. Решив осмотреть территорию, купившую ему тишины на целую неделю, он направился к зданию с прокатом снаряжения. Дверь была не заперта.       Внутри было слишком тесно, но светло, благодаря небольшому старому окошку с деревянной рамой, пахло деревом, металлом и холодом. Стеллажи с лыжами, сноубордами, коньками. Атмосфера этого помещения отличалась от скудно освещенной каморки, которую пьяным развалил Чимин. Похоже там был собран старый, неликвидный инвентарь. Здесь все было более новым, более глянцевым. И менее настоящим. И посередине этого маленького слегка захламленного мира— одинокая фигура.       Чимин.       Он не пил и не пел. Он просто стоял, заложив худые руки за спину, и смотрел на стеллаж с коньками. Его поза была необычайно прямой, плечи отведены назад, подбородок чуть приподнят. В этой немой, замершей статуе не было и следа вчерашнего пьяного угара. Была сосредоточенная, почти болезненная напряженность. Он не замечал Юнги, полностью уйдя в себя, стеклянный взгляд буравил блестящие лезвия фигурных коньков.       Рэпер замер в дверях, наблюдая, боясь даже вздохнуть и тем самым спугнуть момент. Это был другой человек. Не призрак, не алкоголик, а кто-то совершенно иной, с горделивой осанкой, а не ссутуленными под тяжелой ношей плечами. Юнги чувствовал, что сейчас увидит что-то, что должно хоть немного пролить свет на этого загадочного сломленного ребенка. Голос разума шептал, что эта сцена не для его глаз, стоит незаметно уйти, но, как говорится, любопытство — не порок. А даже если бы и был им, Юнги итак слишком порочен.       Чимин медленно, почти ритуально, протянул руку и провел дрогнувшими пальцами по серебристому лезвию одного из коньков. Жест был до странности нежным и точным, будто он проверял остроту знакомого, заученного до мельчайших деталей инструмента. Потом его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Он, закрыв глаза, глубоко вдохнул, и все его тело дрогнуло от этого вдоха, будто от порыва ледяного ветра.       И тогда Юнги увидел это. Микроскопическое движение. Легкий толчок носком старого пожеванного кроссовка об пол, едва заметное вращение на пятке — идеально отточенное, грациозное движение, которое длилось меньше секунды и тут же было подавлено. Словно тело, против воли хозяина, воспроизвело мышечную память о чем-то давно забытом. Свет из небольшого окна падал так, что Юнги видел каждую дрожащую ресничку, каждую напряженную, как тетива лука, мышцу, каждую пылинку, танцевавшую в воздухе. Это была какая-то потайная магия, центром которой был утонувший в воспоминаниях Чимин.       Юнги ахнул. Негромко, про себя. Но звука оказалось достаточно, чтобы разрушить этот момент. Жаркая густая волна страха пробежала от кончиков волос до пяток — его поймали за разглядыванием. Абсурдно. Ему же не запрещено здесь находиться, скорей уж наоборот. Мужчина мысленно приготовился к словесной битве.       Чимин вздрогнул и резко обернулся. В широко распахнувшихся глазах мелькнули паника и стыд, будто он был пойман на чем-то запретном. Вся его неестественная собранность исчезла, он снова ссутулился, превратившись в того самого потерянного, испуганного парня.       — Я… я не должен был здесь быть, — пробормотал он, потупив взгляд и стараясь обойти Юнги стороной.       — Подожди, — неожиданно для себя сказал Юнги. Его голос прозвучал не как приказ, а скорее как просьба.       Чимин остановился, но не смотрел на него, замер, будто стремясь стать еще меньше, незаметнее.       — Что ты здесь делал? — спросил Юнги. Ему было не столько важно содержание ответа, сколько его интонация. Что это было? Почему это выглядело как ритуал?       — Ничего, — глухо ответил Чимин. — Просто смотрел.       Он соврал. Юнги почувствовал это кожей. Этот жест, эта поза, это движение… в них была история. Тяжелая и невысказанная.       — Ты… раньше занимался каким-то спортом? — рискнул предположить Юнги, все еще пытаясь понять мышечную память того идеального пируэта.       Лицо Чимина исказилось гримасой боли, будто Юнги нечаянно ткнул пальцем в открытую рану. — Нет, — ответил он слишком быстро и слишком резко. — Я не спортсмен.       Он посмотрел прямо на Юнги, и в его глазах снова появился тот самый вызов, смешанный с отчаянием.       — Просто пьяный неудачник, которому некуда деваться. Забудьте. Не тратьте на меня время, господин знаменитость. — Из его последних слов сочился яд, и Юнги, к своему разочарованию, этот тон задел.       И мальчишка ушел, оставив его в смятении и одиночестве среди молчаливых снарядов.       Юнги, не в силах бороться со своим любопытством, подошел к стеллажу, у которого только что стоял Чимин. Коньки. Обычные коньки для катания. Ничего особенного. Но почему именно они?       Он тронул то же лезвие, что и Чимин. Металл был холодным и острым.       В голове у Юнги, словно вспышка, возникла строчка — обрывок будущей песни, рожденный из этого странного утра, из контраста между пьяным горем и идеально отточенным движением, из боли в глазах этого парня.       «Твои пальцы помнят то, что забыл ты Твое тело знает танец, который умер внутри…»       Он не знал, что это было. Знал только, что это не просто депрессия или запой. За всем этим скрывалась тайна. Глубокая и, судя по всему, очень травматичная.       И именно это незнание, эта загадка, витавшая вокруг Чимина, манила его теперь сильнее всякого вдохновения. Он чувствовал это нутром — чтобы написать что-то настоящее, ему нужно было разгадать эту тайну. Не расспросами, не нахрапом, не давлением, а наблюдением, тихим вниманием, проницательностью хищника. Проблема в том, что это абсолютно не про Юнги. Ему надо — он берет. Ему не дают — он отнимает. Терпение ему совершенно не свойственно ни в одном из проявлений. Он импульсивный манипулятор, он и сам это знает, но ему необходимо понять, что за человек скрывается за маской опустошенности.       И почему его тянет к нему с такой силой, будто они из одного стекла, из одной боли?

***

      Вечером Юнги спустился в кафе, надеясь, что повар еще не ушел и он сможет выцарапать из съедобного что-то помимо риса. Фойе было погружено в полумрак, лишь слабый свет из-за двери кафе и тусклая лампа над роялем.       И из-за двери доносились звуки. Не пьяный вопль, а музыка.       Тихое, меланхоличное перебирание клавиш. Не уверенная игра виртуоза, а скорее осторожное, почти робкое прикосновение к инструменту, которое будто сквозит страхом разбудить тяжесть воспоминаний. Это была не мелодия, а скорее поток сознания — обрывки фраз, повторы одного и того же грустного аккорда, незаконченные арпеджио.       Юнги замер у входа, затаив дыхание. За роялем сидел Чимин.       Он сидел спиной ко входу, его худая фигура казалась еще более хрупкой, маленькой, в полутьме. Плечи были напряжены, белокурая голова склонена над клавишами. Он не играл — он разговаривал с роялем. Искал в нем что-то. Утешение? Ответ?       Юнги прислонился к косяку, скрестив руки на груди, приняв позу напускного безразличия. Но внутри все его существо было настороже, собственные пальцы рефлекторно подрагивали, будто это он нажимает на клавиши. Он внимал, полностью обратившись в слух. Слушал, как тот самый неудачник-пьяница извлекал из инструмента звуки такой пронзительной, незащищенной чистоты, что по коже бежали мурашки.       Это не было техничное стерильное исполнение по нотам. Это была шероховатая, где-то надрывающаяся исповедь, но она шла из таких глубин души, что Юнги на мгновение испугался эмоций — и чужих, и своих. Что должно было произойти с этим сломанным ребенком, что из-под его пальцев алой кровью на черно-белые клавиши льется ЭТО?       Мелодия пронзительностью напомнила Юнги Элегию Рахманинова, но была глубже, трагичнее, такая, что волосы на загривке приподнимались.(Jordan Critz - "Starry Night" (piano)) Она звучала так, будто все кончилось — солнце, луна, реки, горы, смех, воздух, жизнь… Такая неизбывная тоска и необратимость, что в горле Юнги встал ком.       Чимин сыграл короткую, горько-щемящую последовательность, зациклил ее, и Юнги почувствовал, как в его висках, несмотря на навязанное мелодией отчаяние, начинает стучать знакомый ритм. Его ритм. Натренированный мозг сам начал подбирать слова под это настроение.       «Разбитые ноты на холодном стекле       Ты ищешь себя в отражении…»       Чимин внезапно замолк, обессилено уронив голову на клавиши с тихим захлебывающимся вздохом. Громкий, диссонирующий аккорд прокатился по залу и затих. Он сидел так несколько секунд, словно выдохшись, а затем медленно поднялся. Он обернулся и увидел Юнги.       — Ты скорбишь… — Озарение слетело с его языка до того, как Юнги успел его осознать.       Чимин не вздрогнул на этот раз. Его лицо было уставшим и спокойным. В глазах не было ни вызова, ни паники — лишь глубокая, бездонная усталость. Хоть эти слова и пробили в его груди еще одну сквозную дыру. Одной больше, одной меньше — уже без разницы. Он итак как решето.       — Извини… Мешаю? — глухо спросил он. — Я… — пришлось прокашляться, потому что от испытанных эмоций голос сел. — Я просто хотел есть, — буркнул Юнги, отводя взгляд и делая вид, что изучает меню на стене. Его слова прозвучали резче, чем он планировал. Маска надменности сама наползала на лицо, защитная реакция на то, что его застали врасплох, на то, что его что-то настолько сильно затронуло. — Продолжай свой… репетиционный процесс.       Чимин молча кивнул и направился к выходу, к своей комнате. Проходя мимо, он бросил короткий взгляд на Юнги — не испуганный, а оценивающий. Будто и он видел наконец не просто «господина знаменитость», а что-то еще.       Когда он ушел, Юнги подошел к роялю. Он тронул клавиши, которых только что касались пальцы Чимина. Они казались теплыми.       Он сел и попытался воспроизвести ту самую короткую последовательность. С первого раза не получилось. Со второго — тоже. Он злился на себя. Профессиональный музыкант, не может повторить несколько нот, сыгранных самоучкой?       Но дело было не в нотах. Дело было в чувстве. В том, как Чимин вкладывал в эти звуки всю свою неизвестную боль, всю тоску, которую Юнги мог лишь попробовать угадать.       В голове снова зазвучал навязчивый мотив. Теперь — с аккомпанементом того самого рояля.       «Твои пальцы лгут, выдают тайну       За простой минорной гаммой скрыта бездна…»       Чтобы сбежать от путающих и пугающих его мыслей, которые в голове сталкивались друг с другом и вызывали боль в висках, Юнги принял единственно верное решение — напился до беспамятства. В лучших традициях алкоголизма — один, в своем номере, под дурацкую комедию.       Когда он разлепил опухшие веки на следующий день (а это был именно день, стрелки часов перевалили за 12), он еще мог уловить пробуждающимся сознанием обрывки пьяных снов. В них был Чимин. И еще, кажется Рахманинов.       Рэпер отругал себя за то, что опять думает о нем. Пусть даже в таком невинном контексте. Он же не имеет ввиду ничего неприличного. Чимин всего лишь ребенок, судьба которого так интересна Юнги. Кстати, сколько ему, девятнадцать? Восемнадцать? А Юнги уже двадцать семь и ему не стоит тратить на это все свое время и внимание. Поэтому решение минимизировать взаимодействие и провести день безвылазно в номере выглядело как неплохой план. Так что и на следующий день Юнги не видел Чимина. База была достаточно большой для того, чтобы при желании избегать друг друга. Но Юнги ловил себя на том, что невольно прислушивается. К невесомым шагам за дверью, к звуку открывающейся воды, к тишине, которая стала казаться ему многослойной, обманчивой.       Он пытался писать. Доставал блокнот, включал портативную студию, но все выходило плоским, искусственным, избитым и исполненным тысячи раз до него. Все, кроме того одного кусочка, что родился из ночной импровизации Чимина.       Вечером второго дня он снова услышал музыку. (Ramin Djawadi - Light of the Seven | Game of Thrones) На этот раз это была узнаваемая мелодия. Что-то классическое, меланхоличное. Шопен? Или Шуберт? Юнги не был большим знатоком классики, но он слышал это раньше, точно слышал.       Он вышел в коридор и неслышно подошел к дверям кафе, оставшись в тени.       Чимин играл. Играл по-настоящему. Пальцы летали по клавишам с уверенностью, которой Юнги никак не мог от него ожидать. Это была сложная, эмоционально насыщенная пьеса. В ней была и боль, и гнев, и моментами — хрупкая, почти неуловимая надежда.       Юнги смотрел, завороженный. Он видел, как меняется лицо Чимина. Исчезала привычная маска опустошенности. Оставалась лишь полная концентрация, слияние с музыкой. Он был здесь и сейчас, полностью. В эти минуты он не был пьяным неудачником. Он был… целым.       И тогда Юнги наконец понял, что его так манит.       Он видел в Чимине того, кем мог бы стать сам, не найди он вовремя выход своей тьме через музыку. Ту же рану, то же одиночество, ту же ярость, направленную внутрь себя. Но если Юнги выплеснул это все в своих треках, то Чимин… Чимин носил это в себе. И это медленно убивало его.       Музыка оборвалась на самой высокой ноте. Чимин замер, его руки застыли над клавишами, слегка подрагивая. Он дышал тяжело, как после пробежки.       Юнги не сдержался. Он сделал шаг из тени. Сам нивелировал все свои потуги держать дистанцию, ведь понял, что ему это не по силам. Отвернется сейчас — и упустит что-то крайне важное. И дело уже не в музе и выгорании, это гораздо масштабнее, значимее.       — Почему ты не занимаешься музыкой? — спросил он прямо, без предисловий.       Чимин медленно повернул голову. На его лице не было удивления. Словно он знал, что Юнги где-то рядом и слушает.       — Это не мое, — тихо ответил он.       — Врешь, — так же тихо, но твердо парировал Юнги. — Это твое. Больше, чем что-либо другое.       Их взгляды встретились в полутьме. Никто не отводил глаз. В воздухе висело немое признание. Юнги признавал его талант. Чимин признавал, что его поймали на чем-то настоящем.       — У меня нет права заниматься тем, что не является моим, — наконец сказал Чимин, и в его голосе прозвучала та самая неизбывная вина, которую угадал Юнги.       — Чье это право? Кто его тебе не дал? — настаивал Юнги.       Но Чимин уже вставал. Вопрос весьма предсказуемо остался без ответа, даже без взгляда. Он просто покачал головой, и снова ушел, оставив Юнги наедине с роялем и с новой порцией вопросов.       На этот раз Юнги не пошел за ним. Он смотрел ему вслед, и в его голове окончательно оформился замысел.       Юнги не будет выпытывать, все равно эта привычная для него тактика не работает — он лишь натыкается на глухие стены и неизменно чувствует себя бараном. Он предложит что-то взамен.       Он вернулся в свой номер, к студии, и нашел тот самый трек Agust D — самый болезненный, самый честный. Тот, где он кричал о своем страхе, о своем падении, о своем уродстве.       Колебался всего мгновение, а потом, записав его на флешку, он вышел и пошел к комнате Чимина. Он тихо постучал костяшками пальцев три раза и, не дожидаясь ответа, открыл дверь ровно настолько, чтобы бросить флешку на пол прямо у входа.       — Послушай, — сказал он в щель. — Может, поймешь, что уродство — это не только твоя прерогатива.       И ушел, не ожидая ответа, нервничая и трепеща, как какая-то девка на свиданке.       На следующее утро, выходя из номера, чтобы позавтракать на залитой зимним солнцем террасе, Юнги нашел ту же флешку у своей двери. Рядом с ней лежал смятый листок бумаги. На нем были написаны всего четыре аккорда — та самая последовательность из первой ночи, но теперь аккуратно выведенная нотными знаками. И подпись: «Спасибо».       Не полноценное общение, даже не ответ, но крохотное, своеобразное начало диалога.       Терпение никогда не было сильной стороной Мин Юнги. Он привык получать ответы быстро, будь то аккорд, строчка или информация о человеке, который не давал ему покоя. Двое суток наблюдений, украденных звуков музыки и немого диалога через флешку и нотную запись истощили его любопытство. Он хотел фактов. Он нуждался в фактах. Он как будто смотрел на книгу, из которой выдрали все страницы и теперь требовали описания истории.       Крайне удачно на пути Мину встретился Хосок, который проверял запасы в маленькой кладовой за барной стойкой, отмечая что-то в своем планшете.       — Мне нужно поговорить, — без предисловий начал Юнги, блокируя собой пути отхода. Хосок вздрогнул и чуть не уронил пачку кофе.       — Господин Мин? Конечно. Что случилось?       — Твой брат. Он… — Юнги искал слова, не желая раскрывать все карты. — Он неплохо владеет инструментом. Учился где-то?       Лицо Хосока стало настороженным.       — Чимин? Нет, он… это просто так, для себя. Хобби. — Управляющий прятал глаза, делая вид, что крайне увлечен столбцами в планшете, где указаны наименования продуктов и их количество.       — Хобби? — Юнги фыркнул, прикидываясь снисходительным. — Для «хобби» он играет с таким чувством, которого у иных профессионалов нет. Он что, консерваторию бросил из-за своего… состояния?       Он намеренно сделал акцент на «состоянии», делая вид, что интересуется лишь в контексте болезни. Тактика сработала. Хосок, всегда готовый защищать брата, немного расслабился.       — Нет, он не учился музыке профессионально. Хотя… — управляющий замялся, глядя куда-то мимо Юнги, в прошлое. — Когда-то, в школе, он очень хотел. У него был идеальный слух, педагоги прочили ему большое будущее. Он мог бы…       Хосок замолчал, поняв, что говорит лишнее.       — Мог бы что? — мягко, но настойчиво подтолкнул его Юнги, изо всех сил старавшийся не рявкнуть на мнущегося управляющего.       — Он думал о том, чтобы поступить на музыкальный факультет. Но потом… потом он увлекся другим. Решил пойти другой дорогой. С Тэхеном.       Имя прозвучало на выдохе, нечаянно, и Юнги тут же мысленно схватился за него, а Хосок весь сжался, будто пытаясь заткнуть рот самому себе. Его глаза округлились от ужаса.       — В общем, нет, он не профессиональный музыкант. Просто дарование, которое не реализовалось. Как у многих. Извините, мне нужно проверить поставки.       Он попытался юркнуть под рукой Юнги, но тот не шелохнулся, впиваясь в управляющего взглядом.       — С кем? Что за Тэхен?       — Ни с кем! Я ошибся. Просто со своим другом. — Паника читалась в каждом движении Хосока. Он явно сказал то, чего говорить не должен был. — Пожалуйста, господин Мин, забудьте. Это давно в прошлом. Не имеет никакого значения.       И Юнги нехотя отпустил его. Он медленно отошел от кладовой, давая Хосоку сбежать.       Тэхен. Другая дорога. Вместе.       Кусочки пазла, еще бессвязные, начали притягиваться друг к другу. Любовь к музыке. Решение выбрать что-то другое. Друг. И полный, сокрушительный крах, приведший сюда, в эту глушь, к алкоголю и тихому сумасшествию.       Что это была за «другая дорога»? Спорт? Тот самый, о котором он уже спрашивал? Но Хосок снова сказал «нет». Или соврал? Или это было что-то настолько болезненное, что даже намек на это вызывал у него панику?       Юнги поднялся к себе в номер, но не мог усидеть на месте. Его творческий ум, до недавнего времени пребывавший в спячке, теперь работал на полную катушку, строя догадки и теории. Он снова достал телефон, нашел тот самый трек Agust D, который дал Чимину, и вставил наушники. Он слушал свои же крики о боли, и теперь ему казалось, что он слышит в них эхо чужой — боли Чимина.       «С Тэхеном».       Эта фраза не давала ему покоя. Кто этот Тэхен? Где он сейчас? И какую роль он сыграл в том, что Чимин оказался здесь, в аду, собственноручно созданном?       Юнги подошел к окну и увидел внизу, во дворе, Чимина. Тот сидел на лавке, засыпанной снегом, смотря куда-то вдаль пустым взглядом.       И впервые Юнги почувствовал не просто любопытство или творческий голод. Он почувствовал что-то похожее на ответственность. Он вскрыл нарыв, потревожил покой этого человека. И теперь не мог просто так уйти.       Он должен был узнать правду. Не чтобы написать песню. А чтобы понять. Понять, можно ли было что-то изменить. И есть ли шанс что-то починить теперь.       Строчка родилась сама собой, тихая и безжалостная: «Твое прошлое — это не только твои слезы В нем есть имя, о котором шепчутся двери…»       Он знал, что не успокоится, пока не найдет ответ. И имя «Тэхен» стало его первой ниточкой.