Белоснежное безумие

      Юнги получил второе имя и теперь его желание загуглить Чимина, чтобы пролить свет хоть на часть его тайн, усилилось стократно и зудело под кожей. Как только он вселился в этот номер, телефон с особым удовольствием был выключен и брошен в тумбочку, такова была его награда самому себе за тяжелый труд, но теперь, в ответ на его терзания, взгляд возвращался к ней снова и снова.       Чимину, судя по всему, снова стало хуже — никакой музыки или песен, но Юнги слышал яростный крик и грохот, доносящиеся из его номера, а потом топот быстрых шагов Хосока в его направлении. Чуть позже все затихло. Мин хотел бы сходить и проверить, управляющий его успокоил, утешил или вновь запугал его гневом важного гостя, который обрушится на них обоих. Но у него не было на это морального права, поэтому он остался сидеть у себя в номере, буравить загнанным взглядом дверь и гонять одни и те же мысли в голове.       Включи. Посмотри. В этом ничего такого. Может инста. Посмотри. Чимин и Тэхен. Этого достаточно для того, чтобы сузить запрос. Накорми своего внутреннего пса, который так жаждет этой информации. Посмотри. Может ты даже ничего не найдешь и мечешься сейчас зря. Посмотри. Может тут и сети нет, попробуй. Посмотри. Узнай. Разгадай. Получи ключ к утешению. Посмотри. Посмотри. Посмотри.       Мысли крутились в уставшей голове и не давали отвлечься ни на что больше — ни на снежную бурю за окном, ни на сон, ни на алкоголь, ни на музыку. Только два имени, неоновой строчкой скользящие и скользящие перед мысленным взором. Взгляд упал на мини бар и рэпер, тихо ругнувшись, послал все нахер и встал.       Около трех ночи, когда тишина стала невыносимо оглушающей, а Юнги допил весь имеющийся в номере виски, он потянулся рукой к тумбочке. Мин чувствовал, что это неправильно, что если он хочет что-то узнать, то он должен спросить напрямую, а не подглядывать через интернет, но сейчас хмель в голове снимал запреты, которые так отчаянно выстраивал мозг.       Новенький Самсунг включился досадно быстро, не дав возможности передумать, отступить. Строка поисковика мерцала и тихо манила под гомон приходящих пачками уведомлений. Менеджер, рекламный отдел, раз продюсер, два продюсер, приглашения, прочий информационный мусор, который вполне мог бы свернуть Юнги с намеченного пути, но он легким движением смахнул все уведомления и чуть подрагивающими пальцами ввел «Чимин и Тэхен». Навер заискрился десятками ссылок, сердце Юнги стучало в ушах от страха и какого-то трепета предвкушения.       «Ким Тэхен и Пак Чимин взяли очередную награду и стали главной надеждой Южной Кореи на Олимпийские игры»       «Лучшие юниоры Кореи купили квартиру на подаренные государством деньги»       «Ким Тэхен и Пак Чимин отрицают слухи о своих отношениях»       «Ужасающая трагедия на льду. Ким Тэхен погиб из-за роковой случайности на льду»       «Пак Чимин виноват в смерти Ким Тэхена?»       «Южная Корея дисквалифицирована с Чемпионата Мира по фигурному катанию из-за смерти одного из участников сборной»       «Пак Чимин: история самоубийцы»       «Пак Чимин, фигурист, обвиняемый общественностью в смерти своего партнера по катку, Ким Тэхена, помещен в психоневрологический диспансер после неудачной попытки самоубийства»       «Власти просят проявить лояльность и прекратить травлю в отношении фигуриста Пак Чимина»       Юнги вскочил, отбросив телефон, будто это была ядовитая змея, разверзшая свою пасть, чтобы вонзить в его плоть свои клыки. Дыхание сбилось, воздух застрял где-то в легких, выдох захлебнулся в полустоне, сорвавшемся с побелевших губ. Воздух, ему нужно дышать. Рэпер, еле держась на ногах, дошел до окна и распахнул его настежь, так что створки ударились о стены. Похуй, пусть хоть разобьются. Холодный воздух отрезвлял, колючие снежинки обжигали щеки, которые неожиданно оказались мокрыми. Юнги заторможенно стер музыкальными пальцами слезы и уставился на микро капельки, оставшиеся на подушечках. Он и не заметил, когда они потекли из глаз. На какой из десятка прочитанных статей?       В кармане нашлась жизненно необходимая в этот момент пачка Парламента и зажигалка. Первая затяжка идет тяжело, будто легкие набили ватой, но он все-таки может вдохнуть и становится чуть легче. Канцерогены находят свой путь через дыхательные пути и прочищают их от паники, которая объяла все существо Мин Юнги, который не был сейчас ни циником, ни всемирно известным рэпером, ни музыкантом, а был потерянным парнем, который не готов был столкнуться с чужой трагедией такого масштаба.       Как же он смог это пережить? Взгляд Юнги невольно падает на стену, за которой наверняка лежит в пьяном беспамятстве беловолосый мальчишка, который пережил гораздо больше горя, чем может вынести.       А пережил ли? Циник в сознании снова показывается, кривя губы Юнги против его воли. Взгляд медленно скользит со стены на брошенный на кровати телефон. Черный на светлом покрывале, он своим контрастом кричит о том, чему стал свидетелем, зовет продолжить, нырнуть глубже, захлебнуться наконец чужой правдой. И Юнги, словно завороженный, выбрасывает истлевший окурок, который едва не обжег ему пальцы, закрывает окно, отсекая вьюгу прозрачной гладью и идет к своему гаджету, экран приветливо снимает блокировку, и пальцы сами жмут на следующую ссылку. Ютьюб.       Тишина в номере душит и кажется живой, страшно резонируя с тем, что видит Юнги. На экране зацикленно играет короткое видео: два юных бога на льду. Блондин и брюнет. Чимин и Тэхен. Инь и Ян.       Это не просто видео. Это гимн самой жизни, молодости, счастья и обнаженных душ. Они не катаются — они летят, дышат в унисон, доверяя друг другу так абсолютно, что на это почти неприлично смотреть. Сложнейшие поддержки, которые выглядят так легко и гармонично, стихийная страсть, скорость смены движений и выражений лица — все это завораживает Юнги. Чимин на этом видео — сияющий, с улыбкой до ушей, с глазами-полумесяцами, полными безудержного счастья и любви ко всему миру и к тому, кого он держит за руку. Он живой до стеснения в груди и свободный до дрожи в пальцах. Воплощение радости и грации.       А потом на экране всплыло рекомендованное видео. Другой ракурс, атмосфера, посыл. Снятое на чей-то телефон на трибунах закрытого катка трясущейся рукой. Крики. Хаос. Алый цвет на белом льду. И выбегающая на каток босиком фигура. Взгляд транслирует животный ужас, это видно даже с такого расстояния, в таком качестве съемки, а пухлые губы раскрыты в крике, который Юнги наверняка будет слышать в кошмарах до самой смерти.       Досмотреть до конца не хватило сил. Юнги выключил телефон, спрятал в тумбочку, будто воспоминания об увиденном скроются там же. Но нет, под закрытыми веками вспыхивают кадры из двух видео, накладывающиеся один на другой, разбивая реальность Юнги и потроша его душу. Это слишком. Это даже для него слишком.       Комната погрузилась в тишину, в которой слышно лишь прерывистое дыхание и тяжело ухающее в груди сердце. А в голове стоит фантомный грохот — от падения тела, от криков, от звенящей тишины, которая должна была наступить потом.       Теперь он все понял. Всю глубину и неотвратимость этого падения. Это не была просто неудачная карьера. Это была не травма. Это была смерть. Не метафорическая, а самая что ни на есть реальная, жестокая и бессмысленная смерть самого близкого человека. Смерть, в которой Чимин наверняка винил себя.       Юнги встал и снова подошел к окну, но на этот раз не стал его открывать, молча наблюдая за бьющимися в стекло снежинками. Руки его слегка дрожали и он поймал себя на том, что чувствует странную, едкую смесь эмоций: леденящий ужас от осознания произошедшего, сожаление и… зависть.       Да, зависть. Ему, Мин Юнги, у которого по сути есть все, кроме душевного спокойствия, вдруг дико захотелось оказаться на месте того, кого уже нет в живых. Захотелось увидеть вблизи, как светится это лицо, не омраченное горем. Услышать тот искрящийся смех, который не тонет в виски. Поймать тот взгляд, полный жизни, а не пустоты.       Но он никогда не увидит того Чимина. Тот Чимин умер полгода назад на том самом катке. Осталась лишь тень, призрак, который пытается заглушить вину и боль тем, что когда-то было его вторым даром, отдушиной — музыкой.       От опьянения не осталось и следа — все было вытеснено страхом, адреналином и холодным воздухом от распахнутого окна. Сердцебиение потихоньку приходило в норму, оставляя после себя перебитое эмоциями поле боя, которым стало собственное тело. Юнги подавил дрожащий вздох и устало прикрыл глаза. Перед ним стояло то, что он видел совсем недавно: как пальцы Чимина с такой щемящей нежностью касались лезвия конька. Это был не просто жест — он прощался. Это было мимолетное прикосновение к осколку того ада, в который он провалился.       И его собственная музыка, его тексты, казавшиеся ему такими острыми и болезненными, вдруг показались ему… бутафорскими. Детскими играми в боль. Он кричал в микрофон о своих демонах, а этот мальчишка молча носил в себе самого настоящего дьявола.       Юнги долго стоял так, погруженный в собственные тяжелые думы, в переосмысливание всех его устоев, норм и правил, в переоценивание приоритетов и достижений. Пока не занялся ленивый серебристый рассвет, разгоняющий тучи, прекращающий вьюгу. Пока внизу не раздался едва слышный скрип двери. Чимин вышел во двор. Он был без шапки, и белые волосы, торчащие во все стороны, сливались со снегом. Он просто стоял там, глядя на заснеженные склоны, устремив пустой взгляд в никуда. И Юнги понял, что не только он не спал сегодняшней ночью.       Раньше рэпер видел в этой позе лишь отстраненность и опустошенность, отсутствие малейшего интереса. Теперь он видел в ней немой крик. Мольбу о пощаде, обращенную к пустому небу.       Юнги развернулся и вышел из номера. Он спустился вниз, в кафе, подошел к роялю и сел. Он не играл. Он просто сидел, положив руки на прохладные клавиши, и смотрел в ту же сторону, что и Чимин — в окно, на одинокую фигуру во дворе.       Он не знал, как подойти. Нужно ли вообще подходить? Что сказать? «Мне жаль»? Это звучало бы как насмешка. «Я знаю»? Это было бы верхом наглости.       Вместо этого он предпочел сделать то единственное, что умел делать лучше всего. Он начал играть. Тихо. Не свою музыку. Не музыку Agust D. Он начал подбирать на слух ту самую меланхоличную мелодию, что играл Чимин в первую ночь. Ту самую незаконченную исповедь.       Юнги играл ее неуверенно, с ошибками, ища в рассветной тишине те самые аккорды, которые родились из чужой боли. Он не смотрел во двор, не проверял реакцию Чимина. Он просто играл. Предложение. Признание. Молчаливый способ сказать: «Я не знаю твоей истории до конца. Но я вижу. И я здесь».       Юнги не видел, как Чимин во дворе медленно обернулся на звук музыки. Как его спина выпрямилась. Как в его глазах, пустых всего секунду назад, мелькнуло что-то — не удивление, не гнев. Что-то вроде узнавания.       Юнги играл, смотря на клавиши, и в его голове больше не было строчек для очередного хита, который разорвет чарты. Была лишь тяжелая, давящая тишина после проигранной мелодии и понимание, что никакая песня не сможет передать и десятой доли той боли, что он увидел.       Он закончил и замер, уставившись на свои руки.       Скрип входной двери. Легкие шаги по кафельному полу. Юнги не стал оборачиваться, ведь было ужасно страшно, что взгляд его выдаст, что Чимин порежется о его жалость. Ему нужно утрясти бурю в своей душе прежде чем вновь взглянуть в эти глаза.       Чимин остановился в нескольких шагах от рояля.       — Ты неправильно взял второй переход, — тихо сказал он. В его голосе не было упрека, лишь усталая констатация факта.       Юнги от неожиданности обернулся, их взгляды все-таки встретились. Он ждал, что Чимин поймет, узнает, оттолкнет в обиде, но нет. И тогда Мин решился.       — Научи, — просто сказал он, в моменте приняв решение и отринув все то, что узнал этой ночью, оставив только свой профессионализм, сместив вектор внимания с душевных переживаний на что-то более реальное, приземленное.       Это был не вопрос, не приказ, а предложение. Возможно, первое за долгое время, обращенное к Чимину, в котором не было жалости, осуждения или страха. В котором было лишь пусть и неумелое, но признание.       Чимин молча смотрел на него. Казалось, он заглядывал ему в душу, проверяя, насколько искренне это «научи».       — Ладно, — наконец выдохнул он, почти неслышно. И сделал шаг к роялю.

***

      Прошла еще пара дней с того утра у рояля. На горизонте уже маячило возвращение в трудовые напряженные будни с забитым графиком. Хрупкое понимание, возникшее между ними, снова заморозилось, откатывая назад. Чимин вновь ушел в себя, отвечая на осторожные попытки Юнги заговорить односложно или просто молча уходя. Он был как дикое напуганное животное, подпустившее на мгновение и тут же спрятавшееся в свою нору.       Юнги наблюдал. Он начал замечать гораздо больше мелких нюансов, которые теперь понимал. Например как Чимин, если не пил, часами смотрел на склоны, его пальцы непроизвольно повторяли в воздухе сложные пируэты, которые больше никогда не суждено было совершить его телу. Или как тот вздрагивал, когда Хосок слишком громко ставил посуду, — отголосок того оглушительного ужаса на катке. Он видел пустую бутылку от текилы, выброшенную в мусор. Слышал угрозы Хосока, что он ни капли больше не получит, если не возьмется за голову.       И его терпение лопнуло. Подходы «хорошего полицейского» не работали. Нужно было говорить на языке, который Чимин, похоже, понимал лучше всего — языке сделок и цинизма.       Он подловил его в коридоре, когда тот пробирался с кухни с яблоком в руке — единственное, что он, похоже, мог заставить себя съесть.       — Предложение, — сказал Юнги, блокируя путь. Его тон был деловым, без эмоций. Чимин остановился, смотря куда-то в район его подбородка. — Я уговорю Хосока отпустить тебя на склон. Всего на час. С условием, что ты будешь кататься при мне и не сделаешь ничего глупого. А взамен ты научишь меня хоть как-то стоять на этой ебучей доске, чтобы я не сломал себе шею.       Чимин медленно поднял на него глаза. В них не было интереса, только усталое раздражение.       — Нет.       — Почему? — Юнги не отступал. — Боишься, что не удержишься и уедешь в закат?       — Мне просто не интересно, — солгал Чимин, и это было так очевидно, что даже он сам поморщился. Его взгляд снова уперся в стену за спиной Юнги.       — Вранье, — отрезал Юнги. — Ты смотришь на эти трассы, как приговоренный к пожизненному. Я сделаю так, что твой брат разрешит. Он мне должен за испорченный отдых.       На осунувшемся лице Чимина промелькнула тень чего-то живого — усмешки.       — И что? Вы будете моим надзирателем? Убьете двух зайцев — и за мной посмотрите, и научитесь кататься? Гениально. Но нет.       Он попытался обойти Юнги, но тот снова преградил путь.       — Ладно. Тогда другая валюта, — Юнги скрестил руки на груди, делая вид, что оценивает ситуацию с коммерческой точки зрения. — Ты учишь меня кататься. Взамен… — он сделал драматическую паузу, выгнув бровь, — ты получаешь полный и неограниченный доступ к моему мини-бару. Ко всему. За исключением, пожалуй, воды.       Это было низко. Грязно. Цинично до мозга костей. Использовать его зависимость, его самый простой способ убежать от реальности.       Но это сработало.       Чимин замер. Он наконец посмотрел прямо на Юнги, и в его глазах читалась настоящая, неприкрытая борьба. Ненависть к тому, что его так легко раскусили. И дикое, животное желание получить то, что предлагают. Простое решение той боли, что разрывала его изнутри каждую секунду.       Он ненавидел себя в этот момент. И ненавидел Юнги за то, что тот видел это.       — Вы законченный ублюдок, — тихо выдохнул он. В его голосе не было злости, простая констатация факта.       — Знаю, — равнодушно согласился Юнги. — Идет?       Он видел, как кадык Чимина дрогнул, как он сглотнул. Внутренняя битва была проиграна еще до начала.       — Час, — хрипло сказал Чимин. — Не больше. И вы не отходите ни на шаг. Если меня понесет, вы сразу же… делайте что угодно. Бейте по голове. Только остановите.       В этом была не забота о собственной безопасности. Это был крик о помощи, замаскированный под условие сделки. «Остановите меня, потому что я сам не смогу».       — Договорились, — кивнул Юнги, его лицо оставалось невозмутимым, но внутри что-то сжалось. — Завтра в десять. И ключ от мини-бара ты получишь сегодня вечером. Авансом.       Он отошел, пропуская Чимина. Тот прошел мимо, не глядя, сжав яблоко в руке так, что костяшки побелели.       Юнги смотрел ему вслед, и чувство гадливости от собственного поступка смешивалось с холодной уверенностью, что это был единственный возможный шаг. Он не купил его время. Он купил шанс. Шанс вытащить его, хотя бы на час, из саморазрушения и дать ему соприкоснуться с тем, что он действительно любил. Даже если это будет больно.       Вечером, как и обещал, он оставил ключ от мини-бара на полу у двери в номер Чимина.       На следующее утро, за час до условленного времени, Юнги, уже полностью собранный, нашел Хосока в той самой подсобке, в которой устроил разгром Чимин. Управляющий прибирал старые поваленные доски для сноуборда с таким усердием, что не заметил тихо подошедшего гостя. Юнги пришлось кашлянуть, чтобы привлечь к себе внимание, но Хосок подпрыгнул на месте, испугавшись.       — Господин Мин? Вам что-то нужно?       — Да. Твоего брата, — без предисловий сказал Юнги, прислонившись к дверному косяку. — На час.       Лицо Хосока моментально побледнело.       — Что? Нет. Нет, конечно же нет. Вы же видели, в каком он состоянии! Я не могу позволить ему…       — Он не спросил твоего позволения, — холодно прервал его Юнги. — Он спросил мое. И я дал его. Но я не хочу потом разбираться с твоей истерикой, поэтому информирую. Мы идем на склон.       Хосок смотрел на него с настоящим ужасом.       — Господин Мин, вы не понимаете… Он… он неадекватен! Он может что-нибудь с собой сделать! Я не переживу этого снова!       — Именно поэтому он будет со мной, — парировал Юнги. Его голос был стальным, в нем не осталось и следа от той творческой заинтересованности, что была прежде. Это был голос человека, привыкшего принимать решения и нести за них ответственность. — Я буду с ним каждую секунду. Он не сделает ничего глупого. Я ему это пообещал. И, в отличие от некоторых, — он многозначительно посмотрел на Хосока, — я свои обещания держу.       Управляющий замер. Упрек попал в цель. Он отвел взгляд, нервно теребя край рубашки.       — Почему? Зачем вам это? — его голос дрожал. — Чтобы посмотреть на уродца в его естественной среде? Получить новые впечатления?       Юнги слегка надменно фыркнул.       — Не льсти себе. Мои впечатления и так стоят дороже, чем вся твоя база. Мне нужен инструктор. А твой брат, как выяснилось, единственный, кто здесь что-то понимает в сноубордах. Или ты предпочитаешь, чтобы он продолжал бухать в своем номере, пока ты делаешь вид, что не замечаешь запаха перегара из-под двери?       Он видел, как Хосок сжимает кулаки от бессилия. Юнги бил точно в больные точки.       — Я не могу… Я не хочу рисковать.       — Ты уже рискуешь! — голос Юнги на секунду повысился, заставив Хосока вздрогнуть. — Каждый день, наблюдая, как он медленно убивает себя. Ты просто предпочитаешь не видеть этого, потому что так тебе спокойнее. Я, по крайней мере, предлагаю ему альтернативу. Всего на один час.       Он сделал паузу, давая словам впитаться.       — Я богатый, капризный ублюдок, который купил здесь тишину. И сейчас мою тишину нарушает твой брат. Я могу устроить скандал, написать разгромный отзыв и похоронить твое дело. А могу решить эту проблему. Мой метод — вытащить его на свежий воздух и занять делом. Твой выбор. Либо ты доверяешь мне и своему брату на один час, либо я собираю вещи и уезжаю, оставив тебя с ним один на один. И с моими юристами.       Это был чистый блеф. Юнги и не думал уезжать раньше времени или причинять вред репутации этого места. Но Хосок был слишком напуган и подавлен, чтобы это понять. Он видел лишь железную волю и угрозу.       Он сглотнул, глядя в пол. Внутренняя борьба явно отражалась на его взволнованном бледном лице.       — Вы… вы не отойдете от него ни на шаг?       — Ни на сантиметр.       — И если что-то пойдет не так…       — Я беру всю ответственность на себя, — отрезал Юнги. — Ты получишь официальную бумагу, если хочешь. Но это займет время, а снег тает.       Хосок закрыл глаза и кивнул. Словно сдаваясь.       — Ладно. Час. Только час. И… — он посмотрел на Юнги, и в его глазах была настоящая мольба, — пожалуйста. Если увидите, что ему плохо… сразу же ведите назад.       — Договорились, — кивнул Юнги, его тон смягчился на полградуса. Он добился своего. — И, Хосок?       — Да?       — Принеси в его номер свежих фруктов. И что-то легкое, что можно есть. Он должен быть в силах держаться на ногах.       Не дожидаясь ответа, Юнги развернулся и вышел, оставляя ошеломленного управляющего в подсобке. Сделка была заключена. Теперь оставалось убедить вторую сторону выполнить свою часть условий.       Ровно в десять утра он ждал у выхода, прислонившись к косяку и держа в руках два сноуборда из той подсобки, Хосок сам их выбрал. Чимин вышел. Он был бледнее обычного, но трезв. Его глаза избегали встречи с взглядом Юнги.       — Ключ сработал? — спросил Юнги, протягивая ему доску.       — Сработал, — коротко бросил Чимин, принимая сноуборд. Его пальцы снова совершили то самое точное, выверенное движение, проверяя крепление, будто это было продолжение его тела.       Он не сказал «спасибо». И Юнги не ждал этого.       Они молча пошли к подъемнику. Первый шаг был сделан