Белоснежное безумие

      Юнги сидел неподвижно, как скала, в которую вросли корни немого ужаса и щемящей жалости. Тяжесть головы Чимина на его плече была весом целого разрушенного мира. Тот тихий, разбитый шепот — «Тэхен… прости…» — все еще звенел в его ушах.       Его разбудил резкий толчок.       Чимин отпрянул от него, как от раскаленного железа, глаза дико блуждали по комнате, не понимая, где он. Взгляд упал на почти обнаженного Юнги, на его скатившийся с плеч халат, на смятую простыню — и в них вспыхнула мгновенная, животная паника.       — Что… Что это было? — его голос сорвался на хриплый шепот. Он отполз к краю кровати, сжимаясь в комок.       — Ничего! — Юнги в панике вскинул руки вверх. — Между нами не было ничего такого! Я просто завел тебя сюда, чтобы ты согрелся…       — Это… это ничего не значит. Я был не в себе. Просто… срыв. Забудь.       Юнги, еще не до конца проснувшийся, почувствовал, как по спине разливается холодная обида. После всего… после этой ночи, после той бездны отчаяния, которую он видел, он снова пытается спрятаться за эту глухую стену?       — Что, опять притворишься, что ничего не произошло? — голос Юнги прозвучал резче, чем он хотел. В нем слышалось разочарование и усталость. — Что «просто срыв»? Ты чуть не замерз насмерть в сугробе, умолял освободить тебя от обещания! Ты думаешь, это стирается вот так просто, как мел с доски?       — Ты ничего не понимаешь! — Чимин резко вскочил на ноги, его бледное лицо исказила гримаса боли и гнева.       Он был как раненный зверь, загнанный в угол и готовый к атаке.       — Тебе надо было просто уйти! Зачем ты влез? Зачем ты… — он задохнулся, не в силах договорить, сжав кулаки.       — Зачем я что? — встал и Юнги, его тоже начала захлестывать ярость от этой неблагодарности. — Зачем я попытался помочь? Зачем не дал тебе замерзнуть? Ну извини за беспокойство!       — Да! — выкрикнул Чимин, и в его глазах стояли слезы ярости. — Может, так было бы лучше! Чем… чем это! — он дико махнул рукой, указывая на кровать, на их близость, на эту невыносимую для него уязвимость. — Это ничего не значит! Ничего!       С этими словами он резко развернулся и, почти бегом выскочил из сауны, громко хлопнув дверью.       Юнги остался стоять посреди комнаты, один, с дрожащими руками и комом горькой обиды в горле. Он смотрел на хлопнувшую дверь и чувствовал себя полным идиотом — снова полез туда, куда его не просили. Снова попытался быть тем, кем не должен был. Вместо того, чтоб держать дистанцию, как и планировал.       Рэпер грубо провел рукой по лицу. Хорошо. Отлично. Если этот неблагодарный пацан хочет, чтобы все было «никак», так тому и быть.       Но когда он вышел из сауны и увидел на снегу следы от босых ног, ведущие к отелю, его сердце сжалось. Он помнил их вес. Помнил, как тот леденеющий комок дрожал у него на плече.       И в голове, сквозь обиду, пробилась не строчка, а горькое прозрение:       «Он не благодарен. Он напуган. И мое тепло для него больнее, чем любой холод».       Его так пугает сам факт, что кто-то может оказаться по эту сторону той стены, которой он отгородился от внешнего мира, что готов себе лапу отгрызть, как рысь в капкане, лишь бы сбежать.       Юнги дошел до своего номера и взгляд на захлопнутую дверь Чимина моментально всколыхнул в голове его слова:       «Это ничего не значит! Ничего!»       Эти слова резали больнее, чем откровенная ненависть. Потому что они были ложью, и они оба это знали. Это значило всё. Это была первая трещина в стене, за которой этот ребенок прятался полгода. Иллюзия безопасности, которая грозит исчезнуть, если он снова осмелится кому-либо довериться. И Чимин испугался этого до потери пульса.       Юнги привык брать штурмом. Пробивать стены напором, талантом, деньгами, цинизмом. Если что-то не открывалось — он ломал. Но здесь… здесь он столкнулся с существом, которое готово было сломать само себя, лишь бы не пускать его внутрь. Как та самая рысь в капкане.       Он медленно зашел внутрь и прислонился спиной к дереву, закрыв глаза. Перед ним стоял образ — не тот испуганный, дикий взгляд, который он только что видел, а тот, из ночи. Полный абсолютного, всепоглощающего доверия, когда Чимин искал спасения на его плече, как в единственном, что отделяло его от точки невозврата.       И гнев понемногу стал уступать место тяжелому, холодному пониманию.       Он не может штурмовать. Любой его шаг вперед будет воспринят как угроза, и Чимин отгрызет себе еще кусок души, лишь бы отползти подальше. Единственный способ хоть как-то помочь — отступить. Дать ему пространство. Быть рядом, но не приближаться. И это было абсолютно против его натуры.       Юнги подошел к мини-бару, потянулся к виски, но снова передумал. Алкоголь не решал проблем. Он их только усугублял. Вместо этого он налил себе стакан ледяной воды и выпил залпом, пытаясь остудить пылающие мысли и горящий в душе образ, к которому так манило.       Он подошел к окну. Если встать чуть левее и скосить глаза максимально вправо, то можно увидеть часть внутреннего дворика. И следы. На чистом снегу перед входом в сауну темнеют следы — два ряда, большие и маленькие. Его и Чимина. Рядом — промятое, припорошенное свежим снегом место, где тот сидел на коленях. Картина их странного, трагического танца.       Юнги достал телефон. Нашел номер Хосока. Его пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? «Твой брат — псих, он чуть не умер, а потом наорал на меня»? Нет. Это было бы предательством. Предательством того хрупкого доверия, что Чимин, сам того не желая, ему оказал.       Вместо этого он набрал короткое сообщение, тщательно подбирая слова:       «С твоим братом все в порядке. У него был тяжелый вечер. Дай ему сегодня побыть одному. Не лезь к нему с расспросами».       Он отправил и почувствовал странное облегчение. Он не сбежал, принял правила этой извращенной игры. Правила, диктуемые болью другого человека.       Весь день прошел в гнетущей тишине. Юнги не видел Чимина. Не слышал ни рояля, ни шагов. Отель казался вымершим.       Под вечер Юнги не выдержал. Он спустился в кафе, сел за столик вдалеке от рояля и просто сидел, смотря в окно. Музыкант не ждал его. Он просто… находился там, где их пути могли случайно пересечься.       И тогда Юнги увидел отражение в темном стекле. Чимин стоял на лестнице, не решаясь спуститься. Он смотрел на него. Не с вызовом, не со страхом, а с чистым недоумением. С вопросом: «Почему ты еще здесь? Почему не ушел после того, как я на тебя накричал?»       Юнги не обернулся. Он сделал вид, что не заметил. Давая тому пространство. Выбирая быть не боссом, не спасителем, а просто… точкой на карте. Которую можно обойти стороной. Или к которой можно подойти, когда будешь готов.       Рэпер поднял чашку с остывшим кофе и отпил глоток. В его голове не родилось ни одной строчки. Была лишь тихая, твердая решимость.       Он не уйдет. Даже если его будут отталкивать. Даже если ему в лицо будут кричать, что он не нужен. Потому что он видел ту стену изнутри. И знал, что за ней — не злой и не сумасшедший человек. А просто очень, очень одинокий мальчик.       И эта мысль была страшной, новой и единственно верной.       Спустя пару минут Юнги понял, что снова один. Чимин все-таки не зашел, вернулся к себе. Это было предсказуемо, но Мин все-таки немного расстроился.       Может весь его план это бред? Ну что он здесь делает? Бросил дела, сорвался в эту дыру, а здесь этот мальчишка. А Юнги не психотерапевт вообще-то. Как он своей ебаной лирикой заклеит этого пацана, на которого взгляни — рассыпется?! Но Юнги знал, что он поступает правильно. В свои почти 28 он вдруг осознал, что жизнь это не только тексты, музыка и концерты. Это жизни таких вот людей, которые ты возможно сможешь изменить в лучшую сторону, если тебе повезет.       На следующее утро Юнги проснулся с тяжелой, но ясной головой. Гнев и обида ушли, оставив после себя лишь холодную, кристальную решимость. Он действовал по наитию, не зная правильных шагов, но понимая единственно верное направление — дать Чимину пространство, но не исчезать.       Спустившись на завтрак раньше обычного, он отметил, что кафе было пусто. Взяв кофе и тарелку с фруктами, Юнги сел за свой столик и уткнулся в предусмотрительно прихваченную из чемодана книгу, делая вид, что поглощен сюжетом. Каждой клеткой он чувствовал пустоту вокруг.       Скрип двери. Легкие, почти неслышные шаги. Юнги не поднял глаз, но увидел краем зрения, как Чимин, бледный, как призрак, прокрадывается к кофемашине. Он двигался осторожно, словно боясь разбудить спящего льва. Налил кофе и замер в нерешительности, явно не желая оставаться в одном помещении с тем, кого так красноречиво оттолкнул.       — Садись, — не глядя на него, сказал Юнги, его голос прозвучал нейтрально, без прежней властности или раздражения. — Я почти закончил.       Он сделал паузу, давая тому выбор. Уйти — или остаться.       Чимин замер на месте. Минуту длилось напряженное молчание. Затем послышался скрип стула. Он сел за самый дальний от Юнги столик, спиной к нему, демонстративно показывая, что это не примирение, а просто вынужденное совместное пребывание в четырех стенах.       Юнги позволил себе едва заметную улыбку. Маленькая победа. Он не стал ничего говорить, не стал смотреть, просто допил кофе, отодвинул тарелку с недоеденными фруктами и встал.       — Сегодня я, наверное, буду работать в номере, — произнес он в пространство, глядя на дверь. — Если что, ты знаешь, где меня найти.       И он ушел. Оставив на столе тарелку с фруктами — яблоко, банан, горсть ягод. Еду, которую почти не тронул. Тихий, ненавязчивый жест. «Я знаю, что ты не ешь. Но если захочешь — вот».       Весь день Юнги провел за ноутбуком. Не изображая бурную деятельность, а действительно пытаясь работать. Музыка не шла. Мысли возвращались к двери через коридор. Но он не выходил.       Вечером он снова спустился в кафе, и на этот раз Чимин уже сидел там, с кружкой чая, уставившись в окно. Тарелка с фруктами на столе была пуста.       Юнги молча прошел к роялю. Он не смотрел на Чимина. Он сел и начал играть. Не свою музыку. Не катарсис и не диссонансы. Простую, меланхоличную блюзовую прогрессию. Что-то успокаивающее, ненавязчивое, создающее фон, а не привлекающее внимание.       Он играл, глядя на клавиши, полностью погрузившись в себя, и чувствовал, как присутствие в комнате меняется. Напряжение медленно таяло, сменяясь усталой, тяжелой тишиной.       Юнги не видел, как Чимин закрыл глаза, слушая музыку. Как его плечи понемногу расслабились.       Вой в голове Чимина понемногу стихал, и на какое-то непродолжительное время перестал навязчиво царапать нервы. Его душа наполнилась каким-то невидимым волшебством. Она раскачивалась в груди и ласкала тонкий музыкальный слух блондина. Тьма отступала, рассеивалась в подобие густого тумана. Чимин слушал. Нет, он даже слышал. Наверное впервые в жизни он слышал чужую душу. У той другие оттенки, другие цвета и другой темп. Более спокойные, устойчивые и мягкие звуки, манящие. Действующие, как обезболивающее. Как антидепрессант.       Когда маэстро закончил и поднялся, чтобы уйти, со стороны Чимина донесся тихий, едва слышный звук.       — Спасибо. Не за ночь. Не за фрукты. За музыку. За тишину. За то, что не давил.       Юнги остановился у двери, но не обернулся.       — Не за что, — так же тихо ответил он.       Он вышел, оставив дверь в кафе открытой. Приглашение. Не требование.       Юнги шел по коридору и понимал, что это самый странный и самый важный дуэт в его жизни. Дуэт, в котором главное — не звуки, а паузы между ними. И он был готов играть эту партию сколь угодно долго. Потому что впервые в жизни его вдохновением был не звук, а молчание другого человека. И это молчание стоило больше, чем все аплодисменты мира.       Прошел еще один день. Тихий, странный, наполненный не звуками, а их отсутствием. Они существовали в одном пространстве, как два острова, разделенные океаном невысказанного, но уже не враждующие.       Юнги больше не предлагал кататься. Он просто жил. Пытался урвать по максимуму от последних дней отпуска. Работал в номере, выходил на прогулки, грелся на солнышке на закрытой террасе, иногда играл на рояле — всегда что-то простое, ненавязчивое. Он научился читать язык спины Чимина: напряженные плечи означали «не подходи», а расслабленные — «можно находиться рядом».       Как-то вечером Юнги сидел у камина в кафе все с той же книгой, которую безуспешно пытался читать уже третью неделю. Вошел Чимин, менее изможденный, чем обычно. Он остановился у рояля, но не садился.       — Я… — он начал и замолчал, глядя на клавиши, будто ожидая, что они помогут ему подобрать нужные слова.       Юнги не поднял глаз от книги, давая ему время.       — Я могу показать тебе. Пару приемов. На склоне. Если хочешь.       Голос его был тихим, но в нем не было прежней дрожи или вызова. Это было просто предложение, без какой-либо скрытой подоплеки.       Юнги медленно опустил книгу. Он посмотрел на Чимина, но не в глаза, а на его руки, сжатые в кулаки у бедер.       — Ладно, — кивнул он. — Только если не будешь кидать меня в сугробы.       Уголок губ Чимина дрогнул. Это была не улыбка, но и гримасой боли это не было.       — Не обещаю, — буркнул он в ответ и вышел, оставив Юнги с внезапно забившимся сердцем.       На следующий день они снова стояли на склоне. Но на этот раз все было иначе. Не было ярости, не было отчаяния. Чимин был сосредоточенным инструктором. Корректным, немного отстраненным, но терпеливым. Он показывал основы, поправлял стойку Юнги короткими, безличными прикосновениями.       И самое главное — он катался сам. Не улетал в безумном танго от боли, а просто катался. Делал красивые, плавные дуги, и на его лице иногда, на секунду, появлялось то самое выражение — не ликования, а простого, чистого сосредоточения на процессе. На том, что тело помнит то, что ум пытается забыть.       Юнги наблюдал за ним, и в его груди распускалось странное, теплое чувство. Гордость. Не за себя. За него.       Вечером они молча сидели в кафе после ужина. Чимин пил чай, Юнги — воду. Тишина была уже не колючей, а почти комфортной.       — Спасибо, — сказал Юнги. — За урок.       Чимин кивнул, не глядя на него.       — Ты неплохо справляешься. Для новичка.       Они снова замолчали. Потом Чимин вдруг произнес, глядя в свою кружку:       — Тэхен… он бы тебя, наверное, терпеть не мог. Говорил бы, что ты самодовольный пижон.       Юнги судорожно выдохнул. Это было первое разбитое табу. Первое имя, произнесенное вслух не в бреду, а в тихом, почти бытовом разговоре.       — Да? — осторожно откликнулся Юнги.       — Ага. — Чимин даже усмехнулся, горько и коротко. — Он не любил мажоров. А потом… он бы нашел, как тебя развести на бабки. Он был хитрый.       И Чимин продолжил. Тихим, монотонным голосом он начал рассказывать забавную, незначительную историю про Тэхена. Не про трагедию. Не про лед. Про то, как однажды на вечеринке они познакомились с парнем, который уверял их, что он айдол, и Тэхен вел себя, как влюбленный дурачок.       Юнги слушал, не перебивая. Он понимал, что стал свидетелем чего-то невероятного. Не исповеди, а дара. Чимин доверял ему не свою боль, а кусочек светлой памяти. Ту самую, которую он замуровал внутри себя вместе с горем. В его голосе было столько любви и неизбывной тоски, что у Мина болезненно сжималось сердце, а еще где-то глубоко-глубоко, под тоннами самоконтроля и навешанных шаблонов, снова шевелилась зависть к этому Тэхену.       Когда история закончилась, они снова сидели в тишине. Но теперь она была наполнена чем-то новым, только что родившимся. Общим прошлым, которое принадлежало только одному из них, но теперь стало известно и другому.       Чимин встал, чтобы уйти. На пороге он обернулся.       — Завтра, — сказал он. — Покажу, как правильно тормозить. Без сугроба.       И ушел.       Юнги остался сидеть один. Он смотрел на огонь в камине и понимал, что не хочет писать об этом песню. Этот вечер хочется просто сохранить. Как хранят самый ценный и хрупкий сувенир из дальних странствий.       Их последняя прогулка на склон была непохожей на все предыдущие. Не было ни ярости, ни отчаяния, ни молчаливой войны. Было… просто катание.       Чимин оказался прекрасным, терпеливым, где-то даже остроумным инструктором.       — Нет, не так, — он качал головой, наблюдая, как Юнги пытается совершить поворот. — Ты как слон на коньках. Деликатнее! Представь, что доска — это хрупкая девушка, а не вражеский танк.       Юнги, к собственному удивлению, расхохотался.       — У меня мало опыта с хрупкими девушками, — парировал он, теряя равновесие и едва удерживаясь на ногах.       Чимин поймал его за локоть, чтобы тот не упал. Его хватка была быстрой и уверенной, но уже без прежней напряженности.       — Верится с трудом, — он отпустил Минову руку, и в его глазах мелькнула редкая, почти неуловимая искорка насмешки. — Ладно, давай еще раз. И попробуй не покорять ее, а договориться.       Они провели на склоне несколько часов. Юнги, наконец, почувствовал азарт, а не страх. А Чимин… Чимин казался почти обычным парнем. Уставшим, печальным где-то глубоко внутри, но живым. Он даже пару раз проехался сам, не убегая от боли, а просто наслаждаясь движением, и на его лице на несколько секунд появлялось то самое забытое выражение легкой, сосредоточенной радости.       Возвращались они усталые, розовощекие от мороза, и их дыхание стелилось паром в холодном воздухе.       — Ну что, — сказал Чимин, когда они подошли к отелю. — Теперь ты хотя бы не опозоришься на склоне, если вдруг решишь повторить.       — Спасибо, — улыбнулся Юнги. Улыбка давалась ему непривычно легко. — Может, когда-нибудь и повторю.       Они зашли внутрь, в тепло, и атмосфера между ними была настолько спокойной и естественной, что вечерний разговор за ужином завязался сам собой. Они не говорили о главном. Говорили о еде, о музыке, о глупостях. Чимин даже рассказал еще один забавный случай из своей прошлой жизни, и на этот раз в его смехе было меньше горечи.       Хосок наблюдал за ними со стороны, кидая быстрые сканирующие взгляды, но не вмешиваясь. Он видел перемены в Чимине. Видел, что этот богатенький ублюдок за неделю добился того, чего не смог Хосок и за полгода — младший начал открываться, вылезая из своей скорлупы.       Юнги же в этот момент, когда в камине потрескивали дрова, а в кружке у него остывал чай, почувствовал, как внутри все сжимается. Есть кое-что, что он должен сказать. Испортить этот хрупкий, почти идеальный вечер, ведь дальше тянуть невозможно.       Он откашлялся и поставил кружку на стол.       — Чимин.       Тот посмотрел на него, и по его лицу пробежала тень — он почувствовал смену тона, самой атмосферы между ними.       — Мой отпуск заканчивается. Послезавтра утром я уезжаю.       Тишина, которая наступила, была оглушительной. Вся легкость, все тепло, что копилось весь день, испарились в одно мгновение. Юнги хотел двинуть себе по морде. Лицо Чимина не исказилось от боли, не стало злым. Оно просто… опустело. Стало маской, за которой снова угадывался тот самый испуганный зверек, ожидающий удара.       — Понятно, — он отодвинул свой стул. Голос его был плоским, безжизненным. — Надоело играть в доктора для психбольного? Или вдохновение закончилось?       — Нет, — Юнги почувствовал, как по горлу поднимается ком. Он ненавидел себя за то, что делает. — Ни то, ни другое. Просто… реальность.       — Реальность, — Чимин усмехнулся, и это был ужасный, безрадостный звук. — Ну да. Она всегда настигает. — Он встал. — Удачи тебе, Юнги. Спасибо за… — он махнул рукой, словно не находя слов для того, что было между ними, — за все.       И он ушел. Быстро, не оглядываясь. На этот раз в его уходе не было злости, лишь окончательная, бесповоротная капитуляция.       Юнги сидел за столом, сжав кулаки. Он хотел крикнуть ему вслед, что это не конец. Но что он мог предложить? Свою сумасшедшую жизнь? Свою славу? Свои проблемы? Он был якорем, а Чимину нужно было не тонуть, а учиться снова плавать. В одиночку.       Он не нашел его на следующее утро. Чимин заперся в своем номере. А Юнги весь день как тень шатался по базе в надежде на еще одну встречу. Вечером он снова слышал звон разбиваемого вдребезги стекла и пьяный рокот из-за стены и мечтал оглохнуть. Наплевать на музыку, он не может слышать эти звуки саморазрушения. Не выдержав, не давая себе времени на раздумья, он выскочил из своего номера и без стука зашел к Чимину.       То, что он увидел, повергло его в шок. Он будто попал внутрь Чимина, в его душу, и это был полный мрак. Паренек сидел на полу, опустив голову, привалившись к разобранной смятой кровати. У стены, которая граничила с номером Юнги, валялись осколки разбитых бутылок, липкие капли скатывались по обоям, оставляя светло-коричневые разводы. Вещи валялись везде, будто в его чемодан кинули гранату. Оцепенение спало, нарушенное пьяным голосом.       — Проваливай… Цирк уродцев сегодня не работает. — Чимин усмехнулся, поднимая мутный взгляд.       — Чимин… — Юнги не знал, что сделать, как облегчить его состояние, которое, похоже, сам и спровоцировал.       — Нет! Никакой я тебе не Чимин! Не называй меня так! Будто ты что-то знаешь. Приехал, весь такой понимающий и умный. Пошел ты нахер! Ты просто еще один ублюдок, такой же, как все те, что стремились поковыряться у меня внутри, чтобы потешить свое эго!       — Нет, ты же знаешь, что это не так… — Юнги не мог парировать, не мог обороняться, ведь пацан был прав. Он залез к нему в душу, расковырял все ранки и теперь собрался уезжать. — Что мне сделать? Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?       — Съеби. — Чимин кое-как встал, оперевшись на кровать, и ткнул Юнги в грудь, наверняка оставив синяк под футболкой. — Уёбывай в свой Сеул и напиши очередную песенку про сломанную игрушку.       — Чимин. — Голос предупредительно дрогнул, глаза потемнели от сдерживаемых эмоций.       — Что? — Он нахально вскинул брови, пытаясь сфокусировать взгляд, который вдруг упал на сжатые губы Юнги. Чимин смотрел долго, жадно, затем высунул кончик языка, будто пробуя пространство между ними на вкус, медленно облизнул губы. Кадык дернулся. Воздух моментально сгустился вокруг них.       Юнги увидел этот мелькнувший в застывшем взгляде младшего животный голод по прикосновению, неприкрытое вожделение, и весь сжался от полыхнувшего внизу живота желания. Он мог бы… Мог бы успокоить его, мог бы заставить его замолчать, всего лишь дотянувшись до его губ своими, мог бы наконец облечь свое смятение в касание, горячее, тесное… Его остановило лишь понимание того, что этим он лишь доломает мальчишку. Мин провел по лицу рукой, прогоняя наваждение и шагнул вперед, рывком притягивая пьяное тело к себе, сжимая в объятиях, подавляя яростный бунт.       — Пусти! — Чимин пытался оттолкнуть его, упираясь руками в твердое жилистое тело. — Да отвали ты, блять! Извращенец! Отпусти! Я щас Хосока позову! Он от тебя живого места не оставит!       — Нет. — Просто ответил Юнги и сжал еще крепче, слыша, как внутри него все с треском рушится от этой близости.       — Пусти! Ты! Пусти… — Ярость постепенно сменялась опустошенностью, он начал пихаться слабее, пока не затих. Руки плетьми повисли вдоль тела, чтобы еще через несколько мгновений внутренней борьбы сцепиться за спиной Юнги с новой силой, на этот раз вжимая в себя жадно, неистово.       Они стояли так посреди разрушенной комнаты и Юнги лишь тихо шептал:       — Все будет хорошо… Все будет хорошо…       Он дождался, пока силы Чимина не закончатся, подвел его к кровати и уложил сонного, накрыв одеялом. Чимин все еще держался за его футболку, боясь разжать пальцы.       Юнги тихо вышел из комнаты, разжал напряженные кулаки — на ладони остались красные полумесяцы следов. Он ненавидел себя в этот момент так сильно, так беспомощно, что по одеревенелой щеке скатилась единственная скупая слеза. Он знал, что не уснет этой ночью. Знал, что будет гонять мысли по замкнутому кругу, разорвать который невозможно. Он тихо прошел на темную террасу и сел там, укутанный в собственные беснующиеся эмоции, которым не место в его душе.       Он с пяти утра начал кидать взгляд на часы каждые несколько минут, будто надеялся, что они остановят свой неумолимый бег. Но нет. Минуло шесть утра, затем семь. Внизу начал ходить сонный Хосок, заряжая кофемашину, проветривая холл. Элементарные действия, которые помогли Юнги очнуться и пойти побросать свои вещи в брендовый чемодан, один взгляд на который вызывал тошноту. За стеной было тихо.       Когда через час у базы припарковался черный внедорожник, а Хосок суетился вокруг, вынося чемодан, на крыльце появился Чимин. Он был бледен, но держался прямо.       — Счастливого пути, — сказал он, глядя куда-то мимо Юнги.       — Я… — начал Юнги, но слова застряли в горле.       Вместо них он просто протянул ему смятый клочок бумаги. На нем был написан его личный номер. Без пояснений.       Чимин медленно взял бумажку. Он не посмотрел на нее. Просто сжал в кулаке.       — Пока, — бросил он через плечо и скрылся внутри.       Юнги сел в машину. Когда они тронулись, он смотрел в заднее стекло, пока маленькая фигура у входа не превратилась в точку, а потом и вовсе не исчезла из виду.       Впереди маячил серпантин и монотонный многокилометровый спуск, а Юнги тихо задыхался в кожаном салоне дорогого автомобиля.       — Разворачивай.