Белоснежное безумие

      Машина не успела даже набрать скорость. Они проехали всего пару сотен метров, когда Юнги резко и решительно сжал челюсть. Это было неправильно. Все в душе восстало против, а невидимая нить, связавшая эти две заблудшие души, будто натягивалась с каждым метром, исчезающим под колесами машины, грозясь порваться безвозвратно.       — Разворачивайся, — бросил он водителю. Тон не обсуждался. Рулевой лишь бросил удивленный взгляд из-под нахмуренных бровей, но ничего не сказал, резко разворачивая автомобиль.       Когда они снова подъехали к крыльцу, Хосок, все еще стоявший там, посмотрел на машину с недоумением.       — Господин Мин? Вы что-то забыли?       Юнги выскочил из машины, не отвечая, и почти бегом бросился ко входу, полы дорогого пальто хлопали от ветра и скорости. Он запыхался, и из груди вырывались клубы пара на ледяном воздухе. Стоило ему вступить на крыльцо, как из-за дверей донесся слегка приглушенный, но от этого не менее отчетливый звук — грохот бьющейся посуды.       Лицо Хосока исказилось в муке. На секунду в его глазах вспыхнула чистая, бешеная агрессия, направленная на Юнги — на причину этого нового срыва. Но почти сразу его взгляд потух, сменившись привычной усталой беспомощностью.       — Он… он не в себе, — начал Хосок, но Юнги перебил его, выпалив прямо в лоб:       — Я забираю его с собой. В Сеул. Сегодня же.       Хосок остолбенел, будто его ударили.       — Что?.. С собой? В качестве кого? — Он шагнул вперед, заслоняя дверь. — Нет! Вы с ума сошли! Куда? Он по-вашему щенок, которому хозяина не хватает что ли? Он человек! Изломанный травмированный человек, и я никуда его не отпущу! Он там не выживет… — Эта тирада будто отобрала у управляющего все душевные силы, и он словно сдулся от накатившего отчаяния. Но он все еще собирался отстаивать брата до последнего.       — Он не выживет и здесь! — парировал Юнги, его голос звенел от адреналина, ярости и скрытого страха. — Ты видишь это сам! Он там похоже кафе громит! Он не спит! Он не ест! А ты можешь только наблюдать и убирать осколки!       — Я его брат! — голос Хосока сорвался на крик. — Я забочусь о нем! Я не дам вам превратить его в ваш эксперимент! Вы сломаете его окончательно!       Юнги вмиг переключился, когда понял, что по-другому до управляющего он не достучится. Лицо его стало маской холодной, профессиональной непреклонности, которая уже не первый год помогала ему выходить победителем в самых проигрышных переговорах.       — Чон Хосок, — его голос стал тихим, будто сотканным из стали. — Ты сейчас же уйдешь с моего пути. Я не спрашиваю твоего разрешения. Ты создал ему тепличный ад, где он медленно умирает. Я предложу ему шанс. Я не обещаю, что излечу его. Но я обещаю, что не буду с ним нянчиться. И обеспечу ему лучших мозгоправов Кореи. Теперь отойди.       — В качестве кого он поедет с вами?! Любовник? Питомец? Игрушка…       Юнги прервал ледяную тираду коротким и окончательным:       — В качестве ассистента. Личного ассистента. Будет помогать мне с расписанием.       Хосок онемел, не найдя слов от такой предусмотрительности. Юнги же воспользовался его замешательством и сделал шаг вперед, глаза уже искали Чимина в щели за дверью. Его аура была такой, что Хосок, побелевший, беспомощно отступил, сжав кулаки.       Юнги вошел в кафе. Картина была ужасающей — на полу лежали осколки тарелок всех возможных расцветок. Кошмарно яркая декорация для непроглядной тьмы Чимина, который сидел за столом, абсолютно неподвижный, уставившись в одну точку. Он не плакал. Не дрожал. Он был похож на прекрасную, холодную статую отчаяния.       Юнги хотел было повторить свой ультиматум, но Хосок, оправившись, резко обогнал его, отодвигая его рукой.       — Я сам поговорю с ним, — тихо, но решительно сказал он. — Один.       Юнги в нетерпении сжал кулаки, каждый мускул в нем был напряжен до предела. Он готов был сам нестись на штурм, ломать сопротивление, тащить силой. Но он видел бетонную решимость в глазах Хосока и кивнул, отступая в тень коридора.       Дверь в кафе прикрылась. Юнги не слышал слов, только приглушенные голоса — сначала тихий, убеждающий Хосока, потом ровный, безжизненный тон Чимина. Потом голос Хосока снова сорвался, в нем послышались слезы. Юнги нервно шагал по коридору, сжимая и разжимая пальцы. Каждая секунда ожидания казалась вечностью.       Наконец дверь открылась. Вышел Хосок, бледный, под глазами — темные круги, он посмотрел на Юнги и молча кивнул. В этом кивке была не победа, не облегчение, а тяжелая капитуляция. Признание, что сам он бессилен.       Юнги осторожно вошел. Чимин все так же сидел за столом, но теперь его взгляд был устремлен в окно.       — Ну что, мой спаситель, — его голос был тихим и язвительным, но в нем не было сил даже для настоящего сарказма. — Победил? Убедил моего брата сдать меня с рук на руки?       — Собирай вещи, — сказал Юнги, не отвечая на укол, пряча свои эмоции за привычным контролем. — Пятнадцать минут.       Чимин медленно поднялся, его движения были обреченными, невыразительными, но несмотря на это все такими же плавными. Он вышел, направившись к себе, и Юнги тенью последовал за ним в номер. Хосока не было видно.       В номере, еще не убранном после вчерашнего срыва, Чимин, не обращая внимания на раздражитель в дорогом пальто, молча достал из шкафа небольшой потертый рюкзак. Он начал безразлично бросать в него вещи. Пара футболок. Старые джинсы. Толстовка. Зубная щетка. Из такой же, как в соседнем номере, тумбочки он достал телефон, который также, как и у Юнги, лежал в нем выключенным. Он отсек себя от мира, но сейчас его тащили обратно.       Рэпер стоял у двери, молча смотрел, и взгляд его наливался свинцом. Этот крошечный рюкзак, в который поместилась целая чья-то жизнь, вызывал в нем не жалость, а гораздо более сильное, тяжелое, давящее чувство. Вся боль, все воспоминания, вся личность — и этот жалкий объем.       Чимин застегнул рюкзак, бросил его через плечо, натянул на глаза капюшон старой толстовки и прошел мимо, не глядя на Юнги.       — Готов, — бросил он в пространство.       Они вышли к машине в этом странном тандеме — Юнги, король этого мира, успешный музыкант, продюсер, артист, и Чимин — исхудавший бледный бывший фигурист, вся изломанная жизнь которого уместилась в хлипком рюкзаке. Хосок стоял на крыльце, лицо его выражало целую мешанину разрывающих эмоций, в которых, однако, превалировал страх за Чимина. Он не пытался больше останавливать, принял новую реальность и просто смотрел, как его брата увозят в неизвестность.       — Чимин… — Он протянул руку и коснулся рукава парня, останавливая того на крыльце.       — Звони мне. Пожалуйста. Если что-то пойдет не так, если он тебя обидит или если ты просто захочешь вернуться — позвони, и я сразу заберу тебя.       Чимин не ответил, лишь выдавил подобие улыбки, желая подбодрить брата, и быстро сжал его пальцы своими ледяными.       Юнги легонько подтолкнул паренька в спину, поторапливая, усадил его в машину, затем, повинуясь секундному порыву, поднял взгляд на Хосока и кивнул ему, даря безмолвное обещание беречь. Управляющий встретил его взгляд и принял обещание коротким, едва заметным ответным кивком. Юнги сел рядом с Чимином на заднее сиденье и хлопнул дверью.       — Поехали.       Машина плавно тронулась, под тяжелыми колесами скрипел белоснежный снег. Чимин прижался лбом к холодному стеклу, его глаза были закрыты. Он снова был в своем панцире. Глухом и непробиваемом, недосягаемом для внешних раздражителей. Так было безопаснее.       Юнги смотрел на заснеженный пейзаж за окном и понимал, что совершил акт отчаянного насилия. Он похитил человека из его ада. И теперь единственный способ оправдать это — найти способ помочь ему выжить в новом.       Проведя час в гнетущей тишине салона наедине со своим новым «ассистентом», рэпер вдруг почувствовал внезапную и оглушительную нелепость происходящего. Что он наделал? Он везет в свой упорядоченный, хоть и сумасшедший мир ходячую трагедию. Он купил билет в один конец для призрака.       Не давая себе погрузиться в эту пучину самокопания, Юнги поспешил заковать смятение и неуверенность в броню привычных четких рамок:       — Есть правила, — резко сказал он, больше для себя, чем для Чимина. Ему нужен был контроль. Над ситуацией. Над собой. — Первое: никакого алкоголя без моего разрешения. Врачи выпишут тебе то, что нужно. Второе: ты делаешь то, что говорят врачи. Без споров. Третье: … — он запнулся.       Чимин медленно повернул к нему голову. Его взгляд был пустым.       — Третье? — он повторил, как эхо.       — Третье, — Юнги выдержал его взгляд, — если станет плохо… если захочешь… если подумаешь о том, чтобы нарушить обещание… ты скажешь мне. Не Хосоку. Мне. Понял?       В глазах Чимина мелькнула тень чего-то живого — недоумения, может, даже слабой насмешки.       — Зачем тебе это? Чтобы чувствовать себя героем? Спасителем?       — Чтобы не нести труп своего личного ассистента на руках, — грубо парировал Юнги. — Это испортит мне репутацию.       Он ждал ответной колкости, отпора. Но Чимин лишь молча кивнул и снова отвернулся к окну.       — Хорошо. Буду сообщать о своих суицидальных настроениях. Как отчет о проделанной работе.       Юнги сжал кулаки. Это было невыносимо. Эта покорность, эта готовность быть униженным, эта полная самоотмена.       — Чимин.       Тот не обернулся.       — Ты не работаешь на меня. По крайней мере пока не восстановишься. Ты… — он искал слово, но не находил. «Гость»? «Пациент»? «Муза»? Все звучало фальшиво и жалко. — Ты здесь, потому что я так решил. И пока я не передумал, ты будешь делать то, что я говорю. В том числе и жить. Ясно?       Наступила долгая пауза. Наконец, едва слышно, донесся ответ:       — Ясно.       Больше они не разговаривали до самого Сеула. Юнги уткнулся в ноутбук, бессмысленно листая демо-треки, а Чимин так и не оторвался от окна, будто искал в проплывающих деревьях ответы на вопросы, которые уже давно перестал задавать.       Пока они ехали по заснеженным предгорьям, Чимин оставался недвижим, как изваяние. Он не спал, просто смотрел в окно пустым взглядом, в котором отражались проплывающие мимо ели и серое небо. Юнги пытался работать на ноутбуке, но не мог сосредоточиться. Каждый километр, приближавший их к Сеулу, ощущался как шаг к краю обрыва.       Первым признаком приближения к городу стали рекламные щиты — яркие, красивые и лживые. Потом поток машин стал гуще, а снег за окном — грязнее. И тогда Чимин зашевелился.       Сначала это было едва заметно — он перестал опираться головой о стекло и выпрямился. Потом его пальцы начали нервно барабанить по колену. Дыхание стало частым и поверхностным.       — Мы уже почти приехали? — его надтреснутый голос прозвучал неестественно громко в тишине салона.       — Еще минут сорок, — ответил Юнги, закрывая ноутбук.       Чимин судорожно кивнул, но его взгляд забегал по сторонам. Он видел не улицы, не машины. Он видел что-то свое. Его плечи начали подрагивать.       Когда они въехали в городскую черту и их окружили высотные здания, неоновые вывески и оглушительный поток людей и машин, с Чимином стало происходить что-то нехорошее.       — Слишком много людей, — прошептал он, прижимаясь к дверце. Его глаза были широко раскрыты, полные паники. — Везде… везде люди.       Он начал метаться. Не физически, но его энергия стала хаотичной, рваной. Он ловил взгляды прохожих — которых были сотни за окном — и вздрагивал, словно от удара.       — Они смотрят, — он обхватил себя руками, пытаясь сжаться. — Все смотрят. Они узнают. Они всегда узнают…       Юнги быстро понял. Это была не просто боязнь толпы, а полноценный посттравматический стресс. Возвращение в тот самый медиа-ад, который когда-то раздавил его после смерти Тэхена. В ад, из которого он попытался сбежать единственным известным ему способом.       — Никто не смотрит, Чимин, — тихо, но твердо сказал Юнги. — Никто не узнает тебя здесь.       — Врешь! — голос Чимина сорвался на хриплый шепот. Он указал пальцем на огромный билборд с рекламой какого-то нового гёрлз-бэнда. — Они везде! Камеры… повсюду камеры… они вытащат меня… опять…       Он начал задыхаться, его грудь судорожно вздымалась. Он смотрел на Юнги дикими, невидящими глазами, которые частично скрывала белая челка.       — Отвези меня обратно. Прямо сейчас. Я передумал! Я не могу… я не могу здесь. Ты не понимаешь… они разорвут меня на куски… как тогда…       Он говорил о папарацци, о фанатах, о всех тех, кто осаждал его после трагедии, вырывая куски его горя для вечерних выпусков.       Юнги действовал быстро. Он затемнил стекла в салоне полностью.       — Смотри на меня, — приказал он, хватая Чимина за запястье. Тот попытался вырваться, но его хватка была слабой. — Никто не тронет тебя. Пока ты со мной. Мое имя — это стена. Высокая и прочная. Ты в безопасности.       — Нет… — Чимин тряс головой, одинокая слеза сорвалась с кончиков ресниц. — Нет стен… Ты не сможешь… Они заберут то, что осталось…       — Я тебя не отпущу, — сказал Юнги, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он все еще держал его за руку, ощущая под пальцами бешеный пульс. — Ты слышишь? Я. Не. Отпущу. Никто до тебя не доберется. Дыши. Глубоко. Со мной.       Он начал дышать медленно и громко, заставляя Чимина повторять, как тогда, в сауне. Тот пытался, сбивался, захлебывался вдохами, но Юнги был неумолим.       — Еще. Вдох. Выдох.       Машина тем временем мчалась по улицам Сеула, увозя их в самый его центр, в самое сердце того ада, которого так боялся Чимин. Но теперь он был не один в своей панике. Рядом с ним была скала — упрямая, непреклонная и, как ни парадоксально, единственная его надежда.       Чимин, все еще дрожа, уткнулся лбом в плечо Юнги, в попытке спрятаться, ища хоть какой-то опоры в этом рушащемся мире. И Юнги, к своему удивлению, не оттолкнул его. Он позволил ему остаться там, понимая, что эти стены, которые он так тщательно выстраивал, должны были стать убежищем не только для него одного.       Машина свернула с шумных проспектов в тихий, почти безлюдный район, где за высокими стенами угадывались строгие линии современных резиденций. Давление за окном сменилось — неоновый шум остался позади, его сменила тихая, холодная элитарность. Чимин, все еще дыша неровно, но уже не задыхаясь, ослабил хватку на руке Юнги. Он смотрел на проплывающие затуманенные виллы с тем же недоверием, но паника понемногу отступала, сменяясь оцепенением.       Машина остановилась у неприметного, но массивного входа в жилой комплекс. Лифт, ключ-карта, еще один лифт — на этот раз приватный, ведущий прямиком в пентхаус. Двери открылись беззвучно.       Их встретила гулкая тишина. Не давящая, а просторная. Высокие потолки, панорамные окна от пола до потолка, за которыми открывался ночной, сверкающий огнями Сеул. Но главное — здесь не было никого. Ни души.       Юнги, все еще не отпуская запястье Чимина, повел его внутрь. Его движения были немного неуверенными, будто он впервые осознал, что привел в свое убежище живого, дышащего призрака из другого мира.       — Вот, — он бросил ключи на массивный консольный стол. Звук гулко отозвался в пустоте. — Добро пожаловать.       Чимин стянул кроссовки, медленно выскользнул из его хватки и сделал несколько шагов по холодному полированному мрамору пола. Он был похож на забредшего в храм дикаря — босые ноги на дорогом ковре, потертый рюкзак за спиной, бледное лицо с огромными глазами.       — Здесь… никого? — его голос был хриплым шепотом.       — Только я. И теперь ты, — ответил Юнги. Он помнил его страх перед чужими взглядами. — Обслуживающий персонал приходит по расписанию, когда меня нет.       Он повел его дальше, по длинному коридору, и остановился у одной из дверей.       — Это теперь твоя комната.       Он открыл дверь. Комната была большой, минималистичной и безличной, как номер в дорогом отеле. Большая кровать, встроенные шкафы, собственный выход в санузел. И свое, отдельное панорамное окно с видом на город.       Чимин замер на пороге, не решаясь войти. Он смотрел на эту чистую, стерильную комнату, на эту роскошную клетку, и его лицо ничего не выражало.       — Ванная там, — Юнги указал рукой. — Полотенца чистые. Холодильник на кухне полный. Ешь что хочешь, когда захочешь.       Он чувствовал себя нелепо, перечисляя бытовые детали, будто принимал на постой не сложного, травмированного человека, а гостя из другого города.       Чимин медленно перевел взгляд с комнаты на Юнги.       — Зачем? — снова спросил он, и в этом слове была не язвительность, а настоящая, глубокая усталость и непонимание. — Что тебе с этого?       Юнги встретил его взгляд. Он не знал ответа. Потому что ответ был слишком сложным и иррациональным.       — Потому что я так решил, — сказал он просто, снова прячась за маску контроля. — Осваивайся.       Он развернулся и ушел, оставив Чимина одного на пороге его новой комнаты. Юнги прошел в свою спальню, закрыл дверь и прислонился к ней, закрыв глаза. Он слышал абсолютную тишину с той стороны. Ни шагов, ни плача.       Он понимал, что только что привез в свой дом не просто человека. Он привез его боль, его призраков, его тихое, всепоглощающее отчаяние. И теперь ему предстояло как-то учиться жить с этим.       Спустя время, выйдя на кухню за водой, он увидел, что дверь в комнату Чимина приоткрыта. Внутри было темно и тихо. На кровати, поверх идеально заправленного белья, лежал тот самый потертый рюкзак. Его не распаковали. Он просто лежал там, как немой укор, как единственный якорь своего хозяина в этом чужом, слишком просторном и слишком пустом мире.       Юнги стоял и смотрел на этот рюкзак, и в его голове, наконец, родилась строчка. Не о боли, а о тяжелой, молчаливой ответственности.       «Ты вошел в мой дом с одним рюкзаком, набитым тишиной и болью…       И я понял, что мое одиночество теперь должно делиться на двоих…»       Вернуться в привычный ритм оказалось и спасением, и пыткой. Студия, встречи, бесконечные правки треков. Юнги с головой нырнул в работу, пытаясь заглушить навязчивый вопрос: «Что, черт возьми, я наделал?»       Первой его попыткой «исправить» ситуацию были врачи. Лучшие специалисты Сеула, психологи и психотерапевты, приходили в пентхаус с дипломами и добрыми намерениями. И уходили ни с чем.       Чимин отказывался. Молча. Он просто смотрел в окно, не реагируя на вопросы, его лицо — каменная маска отчужденности. После третьего визита, когда доктор с беспомощным вздохом собрал свои вещи, Юнги в ярости распахнул дверь в его комнату.       — Что тебе нужно?! — его голос грохнул, как выстрел, в тишине комнаты. — Я пытаюсь помочь! Я привожу лучших! А ты… ты просто сдаешься?       Чимин медленно повернул голову. В его глазах не было ни злости, ни страха. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.       — Они не помогут, — его голос был шепотом, но абсолютно твердым. — Они будут ковыряться в моей голове, чтобы найти причину. А причина одна. И ее уже не исправить. Оставь меня.       Юнги сжал кулаки, чувствуя полное бессилие. Деньги, связи, власть — все было бесполезно перед этой стеной отчаяния. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.       Музыкант часами ходил по просторной гостиной, чувствуя, как стены смыкаются. И тогда его взгляд упал на дверь в его личный кабинет. Туда, где стоял его собственный, идельно настроенный рояль.       Он снова вошел к Чимину без стука. Тот даже не пошевелился.       — Чимин, — позвал Юнги, запечатывая внутреннюю бурю спокойным тоном. — Иди за мной.       На этот раз в его голосе не было гнева. Была та же стальная непреклонность, что и в горах. Чимин, повинуясь скорее инерции, чем воле, медленно поднялся и поплелся за ним.       Юнги распахнул дверь в кабинет. В центре комнаты, под мягким светом встроенных светодиодов, стоял черный рояль.       — Вот, — сказал Юнги, указывая на инструмент. — Твой врач.       Чимин замер на пороге, его глаза на секунду ожили, в них мелькнуло что-то знакомое — смесь страха и тяги.       — Я не хочу…       — Я не спрашиваю, — отрезал Юнги непреклонным тоном. — Это не для меня. Это не для музыки. Это для тебя. Говорить ты отказываешься. Значит, осталось это. Пока не будешь готов сделать следующий шаг. Просто попробуй.       Юнги развернулся и ушел, оставив Чимина одного в комнате с роялем. Он не стал подслушивать, просто сидел в гостиной, и сердце его бешено колотилось. Пальцы вторили ему, отстукивая беспокойный ритм на колене. Прошло полчаса. Час.       И тогда из-за двери донесся первый, робкий, фальшивый звук. Потом другой. Не музыка. Не катарсис. Проще. Грубее. Как будто кто-то заново учился ходить. Как будто кто-то пытался выбраться из кромешной тьмы, подсвечивая свой путь нотами.       Юнги закрыл глаза — он прекрасно понимал, что не нашел решение, а лишь получил отсрочку. Но это было уже хоть что-то.       После этого дня их сосуществование обрело призрачный ритм. Чимин по-прежнему был тенью, но теперь эта тень иногда задерживалась в кабинете у рояля. Юнги слышал обрывки незавершенных мелодий, грубые кластеры звуков, долгие паузы. Он никогда не заходил и не комментировал. Это было их молчаливое перемирие.       Юнги же с головой зарылся в работу, чтобы не думать, не анализировать, не чувствовать. Единственным лучом света в профессиональном хаосе был, как ни странно, Чон Чонгук. Молодой, популярный айдол, который, казалось, состоял из чистой, нерастраченной энергии. Он врывался в студию Юнги без стука, с улыбкой до ушей, нарушая своей жизнерадостностью нарочито мрачную атмосферу.       — Хён! — его голос звенел, как колокольчик. — Опять впадаешь в депрессию перед монитором? Я принес кофе. Самый горький, как ты любишь.       Юнги ворчал что-то невнятное, делая вид, что раздражен, но тайно ценил это бесцеремонное вторжение. Ему нравился образ грубого отшельника, который за ним закрепился. Это был удобный панцирь, отсекающий огромное количество информационного мусора и шелухи. Но с Чонгуком этот панцирь давал трещины. В его присутствии Юнги позволял себе усмехнуться, бросить колкость, которая была скорее дружеской подначкой, чем настоящим ядом.       Чонгук был уверен в себе, как молодой хищник. У него была эта расслабленная, почти кошачья грация и непоколебимая вера в свою звезду. Он был полной противоположностью тому, кого Юнги оставил дома — сломленному, безучастному существу, у которого, казалось, не осталось ни амбиций, ни сил.       — Новый трек — огонь, — заявил как-то Чонгук, развалившись на диване и надев наушники. — Но тут бы чуть больше перчика.       Он напел пару тактов, и его голос, мощный и контролируемый, заполнил комнату. Юнги смотрел на него и видел в его глазах тот самый огонь, который когда-то горел и в нем. Огонь, который в Чимине погас, залитый горем, виной и алкоголем.       И в этот момент его телефон завибрировал. Одно-единственное сообщение от безымянного номера, который он теперь знал наизусть:       «Кончился чай.»       Всего два слова. Ни просьбы, ни жалобы. Констатация факта. Но для Юнги это было словно удар током. Пока он здесь, в студии, слушает, как Чонгук заразительно смеется, кто-то в его доме тихо сообщает, что у него кончился чай. Это была вся жизнь Чимина сейчас — крошечные, бытовые трагедии в вакууме апатии.       — Что-то не так? — Чонгук снял наушники, его зоркие глаза сразу уловили смену настроения. — Выглядишь… озабоченно.       — Ничего, — отрезал Юнги, слишком резко, снова натягивая маску. — Работай. И не лезь не в свое дело.       Чонгук удивленно поднял брови, но не настаивал. Он просто покачал головой с ухмылкой.       — Как скажешь, угрюмый хён.       Юнги отвернулся к монитору, но уже не видел нот. Он видел образ — потертый рюкзак на идеально заправленной кровати и пустую пачку чая на мраморной столешнице. Он чувствовал себя мостом между двумя мирами, которые никогда не должны были соприкоснуться: миром ослепительного успеха и миром тихого, беспросветного отчаяния.       Вечером, возвращаясь домой, он зашел в круглосуточный магазин и купил десять разных пачек чая. Он стоял у полки, сжимая в руках коробочки с ароматными травами, и чувствовал себя абсолютным идиотом.       Тихий щелчок замка входной двери грубо нарушил хрупкую тишину. Взгляд Юнги, просканировав открытое пространство квартиры, зацепился за пустую пачку от чая на столе, он подошел и молча выложил новые, целый ряд, будто расставлял солдатиков для невидимой битвы с чужой депрессией.       Прислушавшись, рэпер понял, что тишина была не абсолютной, а наполненной едва слышными звуками, приглушенными прикрытой дверью. Из кабинета доносились тихие, рваные звуки рояля. Неидеальные. Живые.       Он не мог дать ему обратно его карьеру. Не мог вернуть ему друга. Но он мог купить чай и предоставить в его распоряжение рояль. И это, черт возьми, было началом. Пусть хрупким и неуверенным, но началом.       Чонгук был молодым и в чем-то даже легкомысленным. Но очень наблюдательным. Его любопытство росло, как снежный ком. Все началось с мелочей.       Он первым заметил перемену в Юнги. Не в музыке — та была все такой же блестящей и резкой. А в нем самом. Взгляд хёна иногда затуманивался, уплывая куда-то вдаль, и в его глазах читалась несвойственная ему озабоченность. Он стал чаще проверять телефон, и на его лице в эти мгновения появлялось странное выражение — не досада, а что-то вроде… настороженной тревоги.       — Хён, тебе кто-то пишет? — как-то раз не удержался Чонгук, увидев, как Юнги в пятый раз за час смотрит на экран.       — Нет, — последовал резкий ответ, и телефон был тут же убран в карман.       Затем Чонгук уловил новые бытовые привычки. В студии Юнги всегда был аскетом — только кофе, сигареты и, может, рамён. Но теперь в холодильнике студии появилась странная еда — йогурты, фрукты, пачка какого-то дорогого и явно не его травяного чая.       — О, йогурт! — обрадовался Чонгук, открывая холодильник, обхватывая длинными пальцами прохладную баночку с бананом на картинке. — Можно?       — Нет, — Юнги выхватил баночку из его рук так быстро, что тот от неожиданности моргнул. — Это не тебе.       — А кому? У тебя тут мыши завелись, что ли, которые любят органический биойогурт? — не унимался Чонгук, чувствуя запах тайны и небольшой укол обиды.       Юнги проигнорировал его, поставив йогурт обратно с таким видом, будто это была государственная тайна.       Апофеозом стал случайный звонок. Они вместе работали над новой аранжировкой, когда телефон Юнги завибрировал на столе. Он, не глядя, протянул руку и нажал кнопку громкой связи, думая, что это менеджер.       Тихий, хриплый и абсолютно чужой голос прозвучал в студии:       — Забыл… как настраивается температура в душе.       В голосе незнакомца была такая неприкрытая, бытовая беспомощность, что Чонгук замер с открытым ртом. Это был не деловой партнер. Не родственник. Это был кто-то… кто жил с ним?       Юнги, с полными ужаса глазами, молниеносно выключил громкую связь, поднес телефон к уху и вышел из студии, бросив на ходу:       — Разберись сам.       Но было поздно. Чонгук уже все понял. Вернее, не понял, но догадался. У Юнги, у их угрюмого, нелюдимого Шуги, кто-то был. Кто-то, кто жил в его доме, не умел настроить душ и заставлял его покупать йогурты.       Когда Юнги вернулся, его лицо было каменным.       — Это был сантехник, — солгал он, глядя в монитор.       — Конечно, — Чонгук широко ухмыльнулся, сверкая белозубой улыбкой хищника, поймавшего самый сочный кусок. — А йогурты он с тебя, наверное, за ремонт в качестве оплаты требует?       Юнги лишь бросил на него убийственный взгляд, но тонсена было уже не остановить. Его любопытство достигло космических масштабов. Кто этот таинственный незнакомец? Парень? Секретный любовник? Или, может, внебрачный ребенок? Его воображение рисовало самые невероятные картины.       С этого дня он начал настоящую охоту. Он закидывал Юнги наводящими вопросами, караулил у его дома (потом ему стало стыдно, и он перестал), пытался выведать что-то у общих знакомых. Но все было тщетно. Юнги охранял свою тайну с упорством дракона, охраняющего сокровище.       И эта загадка сводила Чонгука с ума сильнее, чем любой хит. Потому что за этой тайной скрывалась новая, неизвестная грань человека, которого он, как ему казалось, знал. И Чонгук поклялся себе, что рано или поздно он эту тайну раскроет.