Белоснежное безумие

      Часы спустя, в предрассветной тишине, Чимин снова прикоснулся к щеке Юнги, чтобы проверить жар. Кожа была все еще горячей, но уже не обжигающей. И в этот миг, под его ладонью, веки старшего дрогнули и медленно поднялись.       Взгляды их встретились в полумраке комнаты. Рука Чимина замерла, не в силах оторваться. Он ждал, что едва обретя ясность мысли, старший снова начнет злиться, прогонит его. Пальцы дрогнули от сдерживаемой обиды. Но в глазах Юнги парень не увидел ни ярости, ни насмешки, только усталую, бездонную ясность, как у человека, только что вернувшегося с очень далекой и кровопролитной войны, на которой он растратил все внутренние ресурсы и лежал теперь будто… надломленный.       — Прости, — прошептал мужчина, и его хриплый шепот был похож на скрип ржавой двери.       Но взгляд его не каялся. Он был прикован к лицу Чимина, скользил по его бровям, вискам, и, наконец, задержался на губах. На этих пухлых, чуть приоткрытых от напряжения губах, которые были непозволительно близко.       — Я вел себя, как придурок… Увидел… увидел, как ты смеешься для этого поганца… И что-то хрустнуло внутри. Наверное это ревность.       Чимин потрясенно выдохнул, зрачки впились в лежащее под ним тело, пытаясь понять смысл сказанного.       Ревность? Какая ревность? Зачем ревновать сломанную гитару, которую ты пытаешься починить?       Воздух в комнате застыл, стал густым и тягучим, как мед. Юнги не отводил глаз, его раскаленное сознание, очищенное болезнью от всех условностей, рождало лишь одну, простую и безумную мысль.       — Поцелуй меня? — тихо вымолил он, и это прозвучало не как просьба, а как признание самой своей сути, самой острой неистовой потребности, последняя надежда утопающего на то, чтобы выплыть.       Чимин замер, оторопев.       Поцеловать? Что???       — Ч-что? — он ждал, что Юнги фыркнет, хихикнет, на крайний случай хоть снова пренебрежительно закатит глаза. Но старший продолжал смотреть прямо на него, заставляя Чимина чувствовать себя голым. Не телом, а всей избитой душой.       Вечность прошла в одно мгновение, ушедшее на осознание, вселенная схлопнулась, сжавшись до размеров спичечной головки. До слова, которое было и мечом, и щитом. И паролем ко всем этим нечитаемым взглядам, порывам и грубостям, слетевшим с языка старшего. Чимин смотрел в эти лисьи глаза, подернутые сейчас поволокой высокой температуры, и системы в его мозгу выдавали ошибку. Пазл собирался в неясную пугающую картинку.       Он хотел отпрянуть, выскочить из комнаты и запереться в своей безопасной маленькой тюрьме. Но что-то, возможно это было чувство ответственности перед спасителем, или крохотная полудохлая надежда, которую пытался воскресить в нем доктор Ким, или просто дурацкое любопытство, смешанное с неясным постыдным трепетом, заставило его представить вкус чужих губ. Их мягкость, жар, голод. Какие они? Какой он, этот скрытный властный затворник?       Юнги своей обнажающей душу мольбой вручил ему в руки власть, с которой Чимин не знал, что делать. Но это обретенное в чужой лихорадке ощущение контроля подкупало — он мог сбежать в любой момент, мог отказаться. Но мог и согласиться. Это и послужило спусковым крючком.       Уместив всю агонию выбора в несколько томительных секунд, парнишка словно во сне, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха, склонился ниже. Его белые пряди упали на влажный лоб рэпера, как мягкий занавес, дыхание было частым, теплым, поверхностным, словно у зверька перед погоней. Юнги судорожно сжал дрожащими пальцами простынь, не веря, буравил его потемневшим взглядом, в котором зрачок почти полностью заслонил ореховую радужку. Он видел звезды в этих потерянных глазах над ним. И тонул. Добровольно безнадежно тонул. Именно тогда Чимин коснулся его губ своими.       Это даже не был полноценный поцелуй в своем стандартном значении. Легкое, едва ощутимое касание, трепетное и напуганное. Невесомый, мягкий поцелуй, длящийся всего одно биение сердца. В нем не было страсти, зато была бесконечная, хрупкая нежность и вопрос.       Но для Юнги в его воспаленном мире этого хватило, чтобы взорвалась вселенная, осыпаясь яркими сладкими всполохами. В голове у него полыхнул ослепительный фейерверк, сжигающий остатки ярости, ревности и боли. Жар, который он чувствовал, уже не был жаром болезни — это было пламя, зажженное этим прикосновением. Оно опалило его изнутри, и он, с тихим довольным стоном победителя откинулся на подушки, словно сила тяжести внезапно удесятерилась. Сознание снова поплыло, унося его в целительный мрак, но на этот раз с ощущением легкого, почти невесомого шрама на губах. И невинного признания, которое стоило целого мира.       Когда он проснулся вновь, время, судя по подглядывающему солнцу, было за полдень. Голова была тяжелой, но ясной, тело — разбитым, но больше не пылающим. И первое, что осознал Юнги — пустоту рядом. Мгновенный панический укол пронзил грудь, прежде чем он успел его осмыслить. Он резко приподнялся на локте, ощущая мгновенный приступ головокружения, ища взглядом хрупкую фигуру с белыми волосами. Его не было на стуле, сиротливо стоящем у окна. Но тогда встревоженный блуждающий взгляд рывком опустился ниже.       Чимин сидел на полу, прислонившись боком к его кровати, и спал. Его голова была неловко запрокинута на одеяло, черты лица разглажены сном, делая его похожим на уставшего ребенка. Одеяло было слегка оттянуто его весом, а тихое сопение ласкало слух.       Что-то в груди у Юнги сжалось — не болью, а чем-то теплым и щемящим, что растягивало и расширяло его грудную клетку, создавая трепетную тесноту прямо под ребрами. Он медленно, чтобы не разбудить, протянул руку и коснулся простыни. Его длинные музыкальные пальцы проползли несколько сантиметров и уткнулись в мягкие, шелковистые пряди.       Чимин вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, он инстинктивно, все еще до конца не проснувшись, чуть повернул голову, глубже уходя в это легкое, как перышко, прикосновение.       Юнги просто не мог удержаться, это было в его натуре. Ему нужно было подтверждение. Уголки его губ дрогнули. Голос был еще хриплым, но в нем уже звенела знакомая ирония, возвращающая их к привычным ролям.       — Я все еще брежу, — тихо произнес он, — или мы действительно целовались?       Реакция была мгновенной. Сон как рукой сняло. Чимин вздрогнул, щеки его залились густым румянцем, а глаза, широко распахнутые, устремились к потолку, в окно, куда угодно, только бы не встречаться с насмешливым взглядом Юнги.       Тот тихо рассмеялся. Слабый, хриплый смех, но это был смех. Звук, который, казалось, давно забыли эти стены.       И это стало последней каплей. Сгорая от стыда, Чимин резко вскочил на ноги, схватил с тумбочки все то же мокрое, уже теплое полотенце и швырнул его Юнги прямо в лицо.       — Раз тебе так весело, — выдохнул он, голос звенел колокольчиком от смущения и внезапной дерзости, — значит, ты уже достаточно поправился!       И он пулей вылетел из комнаты, оставив за собой лишь шелест воздуха и легкое эхо хлопнувшей двери. Юнги лежал, сдернув с лица мокрое полотенце, и смотрел в потолок. Улыбка все еще играла на его губах, хранящих печать, призрачный, обжигающий след от невесомого, невинного поцелуя. Ад отступил. На время. Но впервые за долгие месяцы Юнги позволил себе надеяться, что, возможно, это надолго.       Когда позже Чимин, со слегка надменным видом, за которым пряталось стыдливое смущение, вышел на кухню, чтобы приготовить простой, но питательный завтрак, Юнги не стал его провоцировать, выпытывать, выводить на разговор. Он дал ему пространство. Сделал вид, что между ними ничего не было. И младший, кажется, был за это признателен.       Дни потекли, сменяя друг друга, накапливая подспудное напряжение в идущем на поправку рэпере и открывая все новые и новые грани в пианисте-тире-фигуристе, ступающем по узкой тропинке терапии под чутким руководством доктора Кима.       Исцеление Чимина походило не на стремительный разлив реки, а на осторожное, капля за каплей, оттаивание ледника. Сны о Тэхене стали приходить иначе. Теперь они не впивались в горло ледяными когтями, а стелились призрачным туманом, в котором прошлое являлось не искаженным гримасой ужаса, а застывшим, чуть выцветшим от времени снимком.       Вот он, музыкальный класс, залитый медовым светом угасающего дня. Пылинки лениво кружатся в косых лучах. Тэхен, забавно хмурясь, выводит в тетради закорючки, кончик языка зажат в уголке губ от усилия. А он сам, Чимин, бежит пальцами по клавишам расстроенного пианино, и из-под них, сам собой, рвется властный, узнаваемый мотив.       Тэхен поднимает голову с растрепанными каштановыми волосами, и все его лицо озаряется ухмылкой, беззлобной и яркой, как вспышка.       — Это что, «Имперский марш»? Ну ты и задрот, Чимини. И когда только успеваешь?       — Завянь, Тэ-Тэ. «Звездные войны» — это бессмертная классика. А твои интегралы — вот это настоящий занудный мрак.       Смех. Легкий, бездумный, тот самый, что когда-то был воздухом, которым они дышали. И в этом сне не было предчувствия беды — только теплое, братское плечо и пыльное солнце на старом паркете.       Чимин проснулся. Без криков, застрявших в горле, и не с ледяной пустотой в груди. Он просто открыл глаза и долго лежал, прислушиваясь к эху того смеха, к призрачному ощущению тепла на плече, запоминая, чтобы потом воспроизвести, полюбоваться. Его сонный, слегла мутный с утра, взгляд скользнул к столу, где в ящике лежала стопка рисунков — его демоны, извлеченные на свет докторским скальпелем и его собственными купленными Юнги карандашами. Эти рисунки стали частью его внутренного ландшафта, тишины, к которой он прислушивался прямо сейчас. Она не была абсолютной, но в ней больше не было и оглушительного грохота стучащей в венах крови. Маленький, жалкий, но такой важный шажок вперед.       Юнги же, всегда обладавший волчьей жизнестойкостью, поправлялся стремительно, внешне оставаясь скалой, но внутренне ликуя от бытовой заботы Чимина — горячего чая с имбирем и медом, бульона и лекарств по времени. Но его социальную роль, его работу невозможно было надолго поставить на утопическую паузу комфортного уединения — Агуста Ди уже ждали в студии. Требовали. В трубке телефона голос продюсера нервно расспрашивал о новых текстах, о хитах, о материале, который должен был родиться из гения популярного рэпера. А гений этот пребывал в опустошении, выжженном болезнью и странной, новой, щемящей пустотой, что осталась после отступления лихорадки. Юнги стоял в центре гостиной, сжимая в руке безмолвный телефон, и чувствовал себя дверью, за которой лишь сухая, потрескавшаяся земля. И мальчик, о чувствах к которому нельзя поделиться с миром. Ни с кем нельзя поделиться. Можно лишь собирать крохотные хрупкие моменты и копить их под сердцем, как самое драгоценное сокровище.       И тогда он услышал. А ведь он даже не заметил, когда Чимин просочился в кабинет.       Первые мгновения — едва уловимый звук, пробивающийся сквозь толщу тишины, словно робкий росток сквозь неумолимый горячий асфальт. Несмелый перебор нот. Юнги пошел на него, ведомый каким-то глубинным импульсом души, затаив дыхание, боясь спугнуть невесомое чудо.       Мелодия, что доносилась из кабинета, была знакомой, и чуть поковырявшись в памяти, рэпер выудил ассоциацию, а потом и название композиции — «Имперский марш». Но не тот узнаваемый воинственный гимн легионов, а скорее его трагичный отзвук в пустом тронном зале. Мелодия обрастала сложными, тоскливыми гармониями, ее железный ритм дробился, будто становясь неровным пульсом, биением раненого сердца. В ней слышались и боль, и насмешка над этой болью, и странная, пронзительная нежность, которую нельзя было выразить словами. Это была импровизация — сырая, живая, дышащая всей глубиной пережитого.       Юнги аккуратно заглянул за приоткрытую дверь и увидел его, своего сломленного ангела.       Чимин сидел за роялем, откинув голову, подставив лицо потоку звуков, что рождались под его пальцами. Он не смотрел на клавиши. Его веки были сомкнуты, и на темных блестящих шелком ресницах играли отблески подглядывающего в приоткрытые блэк-аут шторы солнца. А на губах — тех самых, что мимолетно коснулись Юнги в бреду с безмолвным вопросом, — лежала легкая, почти неуловимая улыбка. Улыбка человека, нашедшего наконец потерянный язык своей души.       Юнги замер на пороге, забыв, как дышать. Он воровато смотрел на эту тощую фигурку, рождающую из разодранного хаоса своей боли такую стройную, такую глубокую грусть. И в его собственной груди, вместо ревнивого жала, распустилось жгучее, почти благоговейное восхищение. Все нутро рвало пополам — одна часть хотела разложить этого непостижимого парня прямо на рояле и сожрать его уязвимую улыбку жадными губами, а вторая часть хотела подскочить и трясти за плечи, требуя еще боли, еще музыки, еще вдохновения.       Но первая волна противоречивых, бьющих наотмашь эмоций схлынула, и пришло внутреннее осознание, понимание самого себя.       Эту улыбку на губах мальчишки, этот миг безмятежного погружения в творчество, Юнги хотел не просто поцеловать. Он жаждал вдохнуть ее, как глоток воздуха после долгого удушья, сделать музыкой для своей собственной, выгоревшей казалось бы до тла души, из пепла которой под этой мелодией поднимались буйным цветом дикие пионы.       Но он не сделал ни шага, просто стоял, как вкопанный, даря пианисту эту минуту целиком, не смея нарушить хрупкое заклинание. Словно страж, охраняющий древнюю мудрость музыкальных манускриптов и неприкосновенность. Юнги научился этой осторожности — позволять Чимину избегать малейших провокаций или напоминаний о том, что было между ними. Он давал ему время. Выворачивая в этой добровольной отсрочке, в этом терпении, свою особенную, мучительную нежность.       Звук вдруг оборвался, оставшись незавершенным. Гулкая тишина, пришедшая на смену мелодии, ударила по ушам с почти физической силой. Юнги гулко неосознанно сглотнул, чувствуя, как подступает что-то горячее и неуправляемое — восхищение, жалость, та самая всепоглощающая нежность, что грозила смести все его отстроенные по кирпичику баррикады. Он попытался экстренно вобрать в себя это смятение, сжать в кулак, вернуть себе привычный контроль, но было поздно.       Чимин обернулся.       Перед глазами старшего сменяющимися картинками калейдоскопа пронеслась последняя неделя — они существовали в пространстве друг друга, словно призраки, тщательно избегая даже случайного касания взглядов. Чимин отступал в свою раковину, а Юнги позволял ему это, вымеряя дистанцию с почти научной точностью. Но теперь — теперь Чимин смотрел прямо на него. Его взгляд, чистый и бездонный, пронзал насквозь, словно ловил на чем-то постыдном. Так же, как тогда, в горах, когда изломанный горем юноша изливал свою боль в грохочущие аккорды, а Юнги стоял в дверях, потрясенный и приговоренный.       Словно тогда, сейчас он снова был пойман. Застывшим восхищением. Голодом.       — С тобой каждый раз, как на спуске с той самой чертовой черной трассы… — Тихо прошептал Юнги и по вопросительно поднятым бровям младшего не понял, услышал ли он.       Репер провел рукой по лицу, сгоняя наваждение, голос его прозвучал хрипло, вырываясь помимо воли, пытаясь закамуфлировать трепет и смятение под привычный цинизм.       — Хватит дома торчать, говорю. Поехали.       Чимин медленно моргнул. — Куда?       — Будешь моей музой. Или оправданием за отсутствие результатов на работе, — Юнги махнул рукой, делая вид, что изучает собственные ногти. — Я еще не решил.       Уголок губ Чимина дрогнул. Не улыбка, но тень, эхо той, что была на его лице минуту назад. Он лишь легко пожал плечами, соглашаясь.       Стоя у двери, Юнги нервно теребил ключи от машины и думал, что, похоже, у него снова поднимается температура. Внутри все сжалось в тугой, трепещущий комок. Он ловил себя на абсурдной, навязчивой мысли: как же чертовски это похоже на свидание. Первое свидание. Глупо, нелепо и до жути волнующе. Он мысленно крыл себя матом за эту глупость, за слабость, за какую-то пацанскую нервозность, но остановить поток бьющихся в черепной коробке истеричных мыслей был не в силах.       И когда Чимин вышел из своей комнаты, излучая абсолютное спокойствие, Юнги с досадой подумал, что у него, наверное, в зрачках сейчас пульсируют самые настоящие, дурацкие мультяшные сердечки. Потому что вид был сокрушительным.       Парнишка не просто вышел. Он появился, преображенный неброской, но тщательной собранностью. Его обычная мешковатая одежда сменилась на простые, но чистые темные джинсы и свитер, мягко облегающий плечи. Белые, как лунная пыль, волосы были аккуратно откинуты со лба, открывая ясный, хоть и все еще усталый, взгляд. От него исходил легкий запах мыла и чего-то свежего, словно он пытался смыть не просто грязь, а следы прошлых страданий.       Юнги отвернулся, делая вид, что проверяет замок, чтобы скрыть внезапный румянец на своих собственных, предательски нагретых щеках.       — Готов? — бросил он через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Чимин кивнул, и казалось бы, это был такой простой бытовой жест, но он нес в себе целую вселенную тихого доверия и быть может даже несмелой надежды.       Дверь закрылась, унося с собой гулкую привычную тишину пентхауса. Впереди был город, студия, незнакомое и одновременно изученное до мелочей, отображенное в контракте будущее. Юнги испытывал какой-то нервозный трепет, думая о том, что он везет пацана к себе в студию. В святая святых, где даже воздух был наполнен особенным смыслом, творчеством и памятью.       Студия встретила их безмолвием, что бывает лишь в святилищах, где рождаются звуки. За стеклом контрольной комнаты замерли фигуры — инженер, ассистент, пара музыкантов. Все они смотрели не на Юнги, а на хрупкую, белоголовую тень, что шла за ним по пятам, словно хвостик. Отшельник Мин Юнги, чья личная жизнь была тайной за семью печатями, привел кого-то. С собой. В свою личную студию, куда не ступала нога посторонних последние… наверное тысячу лет.       Рэпер не удостоил их взглядом, лишь плотнее сжал челюсть. Он шел, ощущая на спине тяжесть любопытствующих взоров, но его сознание было целиком поглощено тем, кто следовал за ним, словно привязанный невидимой нитью. Он сам не мог бы объяснить, зачем привел его сюда. Не для работы — он всегда творил в одиночестве, в тишине. Скорее это был инстинкт — хоть на время унести это эфемерное, только что распустившееся существо подальше от давящих стен дома, в пространство, где безраздельно царил он, в его стихию.       Он распахнул дверь в свою конуру — звуконепроницаемую капсулу, пахнущую кожей, деревом и холодным металлом. Комнату, где жил Agust D.       — Садись, — бросил он, неловко отводя глаза и включая свет.       Чимин, словно пугливый зверек, пробрался внутрь и устроился на самом краю кожанного дивана, вжавшись в спинку. Его широко раскрытые глаза скользили по стойкам с аппаратурой, гитарам, причудливым звуковым модулям. Это был взгляд не дилетанта, а пытливый любопытный сканер посвященного, оценивающего инструменты.       Спустя несколько скрипучих минут тишина начала затягиваться, становясь густой и неловкой. Невысказанной. Юнги бесцельно перебирал бумаги с обрывками текстов на столе, чувствуя, как под пронизывающим взглядом Чимина его привычная уверенность тает, как дым.       — Я так понимаю… тебе помощь нужна? — тихо, почти робко, спросил младший.       И неожиданно именно в этой простой фразе, в ее неуверенной интонации, вдруг прозвучал отзвук того самого, невесомого поцелуя в лихорадочной полутьме. Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался и затрещал.       Юнги резко выдохнул и повернулся, схватив со стола первый попавшийся листок с так и не рожденным куплетом, выставив его как щит перед этой чертовой бескорыстной искренностью, которая дробит его мысли в жалкое крошево из слюней и восторгов.       — Текст начал писать. Не идет, — выпалил он, лишь бы что-то сказать, и голос его сорвался.       — Озвучишь?       Юнги моргнул пару раз, вдавливая сказанное предложение в мозг, чтобы они дошли. Зачитывать кому-то, а тем более Чимину, сырой, рваный текст, больше похожий на исповедь — это тебе не в бреду целоваться. Это все равно что раздаться до гола прямо здесь и сказать: вот, смотри, это я, тут родинки, тут шрамы, а тут… сердце. Но чтобы окончательно не выдать свое смятение, ему нужно было действие. Занять рот чем-то, кроме невысказанных признаний, которые кипят на языке, желая быть озвученными.       И тогда он начал читать. Сначала тихо, пробуя ритм, но слова ложились криво, сбивались с такта, цеплялись друг за друга нестройными колючками. Юнги попытался вдавить их в бит, который завел в наушниках, но строки рассыпались, как песок сквозь пальцы. Каждое слово казалось плоским, фальшивым, лишенным той необходимой ярости и боли, что когда-то двигали его творчеством.       — …и в этом огне я сгораю дотла, но пепла… черт, — он яросто прошипел, швыряя листок на стол, срывая с головы жалобно скрипнувшие наушники. — Бред. Полная чушь.       Он злился. Не на текст, а на себя. На свою беспомощность. На то, что он, Agust D, не может выжать из себя ни строчки, обуздать этот чертов ритм, подчинить бит, в то время как этот хрупкий мальчик, тихо сидящий у него на диване, совсем недавно с лету выдавал такую пронзительную музыку из ничего. Он злился, что не может быть таким же свободным, таким же искренним. И от этой злости его пальцы сжались в бессильные кулаки.       Чимин буквально видел мелькающие слова а глазах старшего, остервенело чиркающего исправления в том листке с первоначальным текстом, яростный поиск смысла, который напитал бы всю будущую песню огнем, а потому не стал его утешать или лезть с советами. Это было бы неуместно и кощунственно. Он вздрогнул от неожиданности, когда Юнги швырнул карандаш, почти признав поражение. Репер, даже не в полной мере отдавая отчет в собственных действиях, в отчаянии вцепился в корни волос, бормоча под нос обрывки строк, снова и снова натыкаясь на одну и ту же ритмическую кочку. Слова были мертвыми, безжизненными, лишенными той сырой искренности, что когда-то определяла его как Agust D. Он был ремесленником, пытавшимся вырезать шедевр тупым ножом, в то время как его собственное сердце молчало, не желая ему помогать с этой конкретной задачей. Он готов был бросить эту затею и наброски.       И тогда, сквозь гул его собственного раздражения, прорвался звук. Не громкий, не навязчивый. Всего несколько одиноких, минорных аккордов, пропетых пианино. Они висели в воздухе, тихие и полные тоскливой неги, словно приглашение отложить все тревоги и просто вздремнуть.       Юнги замер. Его взгляд, полный ярости и досады, устремился к тонкой фигурке у инструмента. Чимин не смотрел на него. Его пальцы, легкие и уверенные, блуждали по клавишам, выискивая ту самую, пронзительную ноту.       — Не останавливайся, — тихо сказал мальчишка, все еще не глядя на него. Его голос был похож на шелест ветхих страниц, хранящих многовековые тайны. — Читай. Для меня.       И Юнги, к собственному удивлению, просто повиновался. Он попробовал снова. Голос снова запнулся на том же месте, споткнулся о собственный ритм.       — Еще раз, — мягко, но настойчиво попросил Чимин, и его пальцы вывели ту грустную мелодию, которая позже станет основой для припева, но пока лишь как тень, как обещание.       Юнги фыркнул, сгоряча бросив:       — Ты серьезно? Нравится слушать, как я лажаю?       Но что-то уже сдвинулось. Не в нем, а в самой ткани реальности комнаты. Его слова, все еще неуверенные, больше не падали в мертвую пустоту. Они ложились на этот тихий, меланхоличный каркас. И тогда Чимин, все так же глядя в клавиши, как в зеркало собственной души, начал петь. Не заготовку. Что-то свое.       Его голос был тихим, с легкой, простуженной хрипотцой, лишенным всякой техники, но полным такой щемящей, беззащитной искренности, что у Юнги перехватило дыхание. Он вдруг вспомнил свой первый день в горах и то, как пьяный Чимин пытался перепеть Адель. Губы тронула улыбка, первая за весь день.       «Пока вы мечтаете, глядя на меня, я тихо наблюдаю за вами…»       Он не производил впечатление лощеного певца. От него рванула энергетика скорее пастора, читающего молитву, направляющего свою сбившуюся с пути паству. Обещание. Ответ на все его немые вопросы.       И Юнги наконец с оглушительной ясностью понял. Он понял, для кого он должен читать этот текст. Не для безликой аудитории. Не для хит-парадов. Для него. Для этого стойкого сломленного ангела, который, едва начав дышать, уже пел ему: «Я всегда рядом, так что не волнуйся слишком сильно…»       Его собственный голос изменился. Пропал металл и ярость. Сквозь него прорвалась та самая, тщательно скрываемая нежность. Он начал свой куплет, обращаясь прямо к Чимину, вкладывая в слова весь свой выстраданный опыт:       «Путь, который я прошёл, может оказаться очень трудным       Казалось, это дорога из цветов, но на самом деле она была усеяна терниями»       И когда Чимин, подхватывая, пропел: «Не бойся упасть — я поймаю…», голос Юнги окреп, наполнился новой силой — силой человека, который нашел, за кого держаться и кого держать.       Они продолжали этот диалог — неровный, рвущийся вокал и набирающий мощь рэп. Время утратило смысл и саму структуру. Юнги делал пометки на листке, пробовал снова, чувствуя давно погасший запал. Чимин подпевал «Только, пожалуйста, не мучай себя так, как я…», и в этих словах он наконец озвучивал всю боль его собственного опыта, лаконичное предостережение. А Юнги, в своем втором куплете, уже не скрывал ярости и боли индустрии, но теперь это была не слепая агрессия, а очищающий огонь:       «Эта индустрия — война без оружия       И товарищи здесь — враги…       Не убьешь ты — убьют тебя…»       И снова, как бальзам, звучал голос Чимина в припеве, убаюкивающий, прощающий, утешающий почти шепотом:       «Когда лепестки опадут       Я укрою тебя, спокойной ночи…       Пусть расцветут мечты»       Когда последний тихий аккорд растворился в тишине, в студии повисло священное, оглушающее безмолвие. Юнги, не отрывая взгляда от Чимина, чье лицо было озарено изнутри этим тихим удовлетворением, потянулся к пульту.       — «Snooze», — тихо выдохнул он, и в этом слове было всё. И «вздремни», и «не просыпайся от кошмара», и «я буду твоей подушкой безопасности», и «отложи будильник своей боли».       Он смотрел на Чимина, и действительно видел в нем музу. Настоящую. Видел того, кому можно доверить свою собственную, спрятанную на дне глубокого колодца усталость. Того, кто примет, утешит, поддержит, подтолкнет. И это было бесценно. Они только что создали не просто трек. Они дали друг другу обет. Молчаливый и пронзительный, как мелодия, что только что родилась в тишине его студии.       Ошеломление, накатившее на Юнги, было глубже любого творческого кайфа. Катарсическое осознание, что они только что высекли во времени нечто вечное. Что бы ни случилось с ними дальше — разойдутся ли их пути, исцелится ли Чимин, сгорит ли он сам, — в этой песне они останутся такими, как сейчас: нагретые клавиши, горящий взгляд, ярость в растрепанных раздраженными пальцами волосах Юнги и белокурый мальчик, в глазах которого мудрость целого мира. Они подобрали ключ к их собственной истории.       Тишину нарушил робкий голос Чимина, который будто до сих пор не был уверен, что имеет моральное право давать такие советы.       — Для припева… тебе нужен вокалист. Настоящий.       Юнги взглянул на него. Смущенное лицо, пальцы, все еще лежащие на клавишах. Этот сырой, дрожащий вокал, полный щемящей искренности… Он хотел бы оставить именно его. Законсервировать этот миг, эту хрипотцу, эту беззащитность. Но он понимал — такая искренность не для чужих ушей. Она была слишком интимной, слишком хрупкой, как признание, произнесенное в темноте. Она была только для него.       В голове сразу мелькнуло имя — Чонгук. Солнечный, уверенный, с вокалом, чистым, как родник. Идеальный кандидат. Но мысль эта вызвала резкое, почти физическое отторжение. Нет. Никто. Никто не должен прикасаться к этой песне. Это их общая рана, их общий шрам. Не отдаст.       — У меня есть знакомый, — голос Юнги прозвучал хрипло. Он солгал. Впервые за долгое время он солгал легко и без раздумий, повинуясь лишь бунтующему инстинкту собственника. — Он… идеально впишется.       Репер был смущен, сбит с толку и совершенно, безнадежно влюблен. Влюблен в этот момент, в эту музыку, в этого маленького гения, сидящего перед ним.       Громкое урчание Чиминова живота разрушило магию момента. Он покраснел с неловким едва слышным смешком, а Юнги бросил взгляд на часы на пульте и пораженно охнул. Почти десять вечера. Он продержал его здесь целый день. В душной студии. Без еды. Без отдыха. Он, который неделями выстраивал хрупкую экосистему его выздоровления, который отмерял каждый грамм его нагрузки.       Волна стыда, горячая и тошнотворная, залила его с головой. Он смотрел на бледное, уставшее лицо Чимина, на его запавшие глаза, и ему хотелось исчезнуть.       — Чёрт, — вырвалось у него, и он провел рукой по лицу. — Чимин-а… прости. Я совсем потерял счет времени… Ты, наверное, голоден. И вымотан.       Он поднялся, ощущая себя самым большим эгоистом на свете. Его творческий триумф померк перед этим простым, человеческим провалом. И теперь он был готов на все, чтобы исправить это. Накормить его. Уложить спать. Подарить ему все звезды с неба, чтобы только с его лица не сходила та усталая, но мирная улыбка, что была там несколько минут назад.       Идея поужинать где-то по пути родилась из внезапного, животного страха — стоит им выйти на холод ночи, и невесомое заклинание, сотканное за роялем, рассыплется, как дым. Словно двумя сообщающимися сосудами, их души наполнились общей музыкой, и Юнги инстинктивно цеплялся за эту связь когтями, боялся ее разрыва.       Чимин согласился безмолвным кивком, все еще пребывая в ауре только что рожденной мелодии, в том особом состоянии, когда реальность отступает, уступая место более ясной и объемной правде звука.