Понять и принять

      Лололошка никак не реагирует, когда их прямым текстом называют парой. Ничего не делает. Он просто продолжает улыбаться как ни в чем не бывало и, игнорируя слова, слушает дальше. А Ричард не может не реагировать. Потому что забить – значит смириться и поневоле согласиться с чужими глупыми доводами. Что вообще этот парень может знать о них? И почему позволяет себе болтать все, что взбредет в голову? Это страшно раздражает. Особенно Ричарда, который уверен, что никогда, ни при каких обстоятельствах, вообще – никогда...       Ричард перебивает Глена и говорит, что между ними ничего нет.       На это Лололошка тоже никак не реагирует.       Диалог продолжается, и никто не подает виду, что что-то произошло. Ричард чувствует себя глупо. Потому что никто не соизволил согласиться с ним или хотя бы понимающе кивнуть – его проигнорировали. Даже Лололошка, который только улыбался и улыбается теперь.       Ричарда бесит, что в комнате всего одна кровать. Ричарда бесит вообще, что комната одна, однако... нет, не бесит, скорее, отдельные комнаты казались бы правильнее, логичнее что ли. Но не дешевле. В этом и заключается основная проблема – в деньгах. Даже блогеры не сразу поднимают миллионы, чего жаловаться? Можно и потесниться, учитывая, что Лололошка не против.       Так даже спокойнее. Вместе всегда лучше, рядом с кем-то комфортнее и безопаснее, чем в окружении непривычно пустующих стен. Когда они жили в Гнезде, холод, норовящий протиснуться сквозь щели, под одежду и прямо под кожу, компенсировался теплом чужого тела под боком. Впрочем, нет – почти родного. Просто потому, что к Лололошке Ричард слишком привык, чтобы вот так просто в один момент взять и сократить время, проводимое вместе. Он просто не может перестать думать о нем, и Ричарду кажется, что это абсолютно нормально. Потому что любой человек, поспи он пару недель в одной кровати с тем, с кем до этого выстроилась какая-никакая эмоциональная связь и доверие, не сможет отпустить. Или все-таки?..       Ричард не знает, потому что никогда в такой ситуации доселе не оказывался. Ему кажется, что это нормально, ему кажется, что Лололошка тоже в этом уверен, потому и не отталкивает. А если он уверен, значит, все точно в порядке. Ричард верит ему на все сто процентов и не позволяет себе даже на толику усомниться во всей этой нормальности.       А Лололошка ничего не делает и дает себя обнимать по ночам. Вернее, давал. Пока в этом была необходимость.       Хозяин просто купил вторую кровать. Теперь вся их нормальность по праву может считаться чуть менее странной, чем о ней отзывается Глен.       Ричарду кажется, что он рад. Только кажется, ведь он еще не понял до конца – действительно ли? Так ли он счастлив остаться наконец в одиночестве, пусть и на расстоянии вытянутой руки? Когда между ними теперь не миллиметры и даже не баррикада из одеяла, а огромная пропасть с ледяным полом внизу. Падать в такую тоже неприятно. Не менее неприятно, чем в Гнезде. Зато здесь можно не бояться продуть себе что-нибудь с утреца пораньше. И Ричард не знает, рад ли он этому.       Он почему-то в последнее время вообще не знает, чему он в действительности радуется, а что только действует ему на нервы. И притворяется ли он, что чему-то рад или что что-то раздражает его, когда все ровно наоборот. Он запутался и тоже не до конца признает это.       Потому что не знает. Ничего не знает.       Он почему-то думал, что ночью будет теплее. Да, сквозняка нет. Но есть холод и такие же леденящие воздух батареи, будто бы ближе к зиме отопление как раз меньше всего нужно. Ричард зарывается с головой в одеяло, поджимает ноги и обнимает по привычке подушку. На мгновение думает, почему от нее не исходит тепло. А потом он понимает.       Находит покрывало, которым была накрыта постель. Оно тонкое и не спасает, а на ощупь противное как мешковина. Но это хоть что-то. И Ричард пытается в этом «хоть чем-то» найти какую-то выгоду. Хоть какую-нибудь. Как учили в детстве.       А учили не ныть и не жаловаться. Учили быть мужиком и по-мужски переносить неприятности. Даже если холод – можно потерпеть, если мороз – бежать, пока кровь не разгонится и не закипит в жилах, если уж совсем невмоготу – только тогда, только когда совсем плохо, только когда вариантов больше нет, – можно попросить. О помощи. Довериться кому-то, кроме себя самого, доверить ему себя и свою жизнь. Только тому, – считал отец. – кто предан тебе настолько, что готов пожертвовать своим собственным благополучием. Он говорил о подчиненных, об автоматонах, о мелких сошках вроде уборщиков – отчасти он говорил и о себе. Потому что тоже готов был отдать все за кого-то свыше. И как бы ни больно было Ричарду это осознавать, этим кем-то не была его мать, не был даже он сам. Крупных шишек отец всегда ставил выше семьи. Так казалось Ричарду. И кажется до сих пор.       Поэтому он вспоминает отца с таким трепетом, с каким кровь стынет в жилах, будто бы даже холоднее становясь. Он вспоминает отца и думает о том, что тот совсем не жалует Лололошку. И не понимает, почему.       Ричард накрывает голову вторым одеялом и решает думать дальше, пока сон сам его не настигнет.       Теперь он размышляет об автоматонах. О роботах, о проклятых железках, о тех кусках материи, которые для его родителей были лишь рутиной. Когда те крутили им шестеренки в мозгах, когда разбирали на части, когда на тест-драйвах стреляли в их безвольные кукольные тела. До того иногда ужасающе напоминающие людей, что Ричард задумывается только теперь – а не все ли равно? Автоматон это или человек, могут ли родители быть одинаково жестоки и к тем, и к другим? Не стерлась ли еще эта грань между человеком и роботом?       Эти мысли вгоняют в тоску. Ричард уже не знает, как бы так лечь, как бы посильнее сжаться, чтобы пробирающий холодок наконец перестал ощущаться каждой клеточкой тела. В конце концов он не выдерживает.       Лололошка спит как убитый, распластавшись на койке в позе звезды, одеяло скомкав между ног и шумно так, умиротворенно посапывая. Будить жалко. И Ричард не трогает. И не потому, что это ужасно глупо – среди ночи жаловаться на холод. И это при том, что сосед, как печка, теплый и спит в майке и шортах. Ему даже во сне жарко, и одеяло потихоньку сползает на пол. А Ричард не знает, почему так ужасно дискомфортно, когда непривычно.       Отчасти он понимает, в чем дело, однако боится себе в этом признаться. Не потому что в детстве учили терпеть. Потому что это вошло в привычку. Молчать. О чувствах – тоже. Говорить только когда нападаешь ты, и только когда нападают на тебя. В остальных случаях, когда можно заглушить в душе даже черную ненависть, даже возвышенную любовь, следует молчать.       И Ричард молчит. Даже не пытается разбудить, не зовет. Он садится рядом на пол, на упавшее одеяло. Голову кладет соседу в ноги, на матрас. Кажется, так только хуже, однако Ричард чувствует тепло. И так в этой позе и остается.       Он просыпается рано утром от того, что жутко болит спина, и тут же жалеет о внезапном ночном желании быть поближе. Ричард выпрямляется, разминает шею и потягивается. Потом глядит на соседа – тот дрыхнет без задних ног. Обычно он первый подскакивает спозаранку. Так сколько же сейчас?..       Пять утра. Ричард морщится от яркого света экрана и спешит телефон выключить, пока какой-нибудь Дилан не вздумал поинтересоваться, а чего это он не спит. Спать не хочется, но Ричард совсем не выспался. Это странно и похоже на какой-то размытый сон, из которого не выбраться. Ричард чувствует себя паршиво. И по швам трещит голова. Он вообще не представляет, как будет сегодня работать.       А Лололошке по-прежнему – ничего. Ричард даже задается вопросом: а где это он так упахивается, что отрубается сразу, стоит только коснуться головой подушки?       Впрочем, не его это дело.       За окном темно, светает поздно – зима близится. Ричард ощущает себя где-то вне реальности. В небе все еще серебрится луна, окутанная пеленой утреннего тумана. Она кажется ярким белым пятном на фоне тусклых спящих домов и пустой дороги и слишком контрастирует с дымчатой синевой неба. Редкие деревья, растущие вдоль обочины, тянутся к ней темными силуэтами веток.       В лунном свете у Лололошки лицо бледное и такое умиротворенное. Ричард думает, что сегодня уже не уснет.       Чуть слышно поскрипывая, прогибается под шагами лестница, но достаточно отчетливо в безмолвной тишине дома. Он будто умер и застыл во времени. И кажется, что тьма с улицы просачивается сквозь оконные рамы, расползается по полу туманом и свежим запахом влаги витает в воздухе. Так спокойно, что непривычно.       Ричард спускается на первый этаж, тихой поступью пробирается мимо комнаты Клео и попадает в кухню. Только теперь он различает в серебряном свете чью-то фигуру. Она колеблется мгновение, не замечая чужого взгляда, а потом открывает холодильник, и свет внутренней лампочки ударяет в лицо. Ричард четко видит Глена и его уставшую физиономию. Тот берет что-то с полки, оборачивается и чуть заметно вздрагивает. Замечает наконец.       – Доброе утро, – бурчит Ричард хрипловатым голосом, но потом прокашливается. – Хотя в твоем случае, спокойной ночи.       – А ты чего не спишь? – интересуется Глен, отодвигая стул, чтобы сесть.       Ричард делает то же самое и оказывается напротив. Вздыхает тяжело-тяжело, роняя голову на руки, бубнит куда-то в стол:       – Не могу.       Выражения лица Глена в тусклом свете почти не видно. Но он улыбается. Наверняка улыбается – Ричард это знает и уже предвидит следующую фразу.       – А что? – Глен усмехается. – Без Лололошки уже не то?       Ричард никак на это не реагирует, и уголки губ Глена тут же ползут вниз. А потом он тяжело вздыхает, подпирает рукой щеку и говорит уже куда более искренне:       – Прости. Я давно должен был извиниться. Я реально не хотел задеть, просто... – Голос его дрожит, он сам заметно напрягается, но продолжает. – Если одну и ту же шутку повторять несколько раз, она смешнее не станет. Я понял.       И вот теперь Ричард реагирует. Ему даже не хочется больше злиться. Он просто глядит на соседа таким взглядом, будто бы Глен совершил невозможное. Но Ричард не хочет так просто прощать.       – Ты прав, – говорит он. – Это не смешно.       Глен снова вздыхает.       – Передай ему мои извинения. Хотя нет, я лучше сам...       – Не надо, – Ричард отрицательно качает головой. – Кажется... Только меня это задевает. Лололошка по этому поводу ничего не говорил. Да и вообще...       Глен глядит вопросительно.       – ...он ко всему относится проще.       Глен кивает и молчит. Ричард тоже не произносит ни слова. Тишина звенит в воздухе долго – около минуты.       А потом вдруг Ричард решается.       – Он хороший друг, и это то, в чем я нуждался с детства, понимаешь? – говорит он как-то особенно печально. – Не надо воспринимать это как что-то... Ну, в таком плане...       – Я же извинился, – говорит Глен будто бы еще печальнее и грустнее, чем Ричард. Будто бы ему действительно стыдно, но не совсем.       Ричард качает головой.       – Да.       И Глен не дает ему начать новое предложение:       – Тебе нужен кто-то, способный тебя понять.       Тут же Ричард замирает. И думает, что смог наконец достучаться. И что объяснять что-то дальше особого смысла нет – Глен почти попал.       – Знаешь, – начинает тот после долгой паузы. – моя семья не особо меня поддерживает... ну, в плане работы...       Он говорит как-то расплывчато и завуалированно, и Ричард не может понять, к чему тот клонит, однако внимательно слушает. Глен продолжает:       – Думаю, у тебя похожая ситуация. Ты не подумай, просто...       Но Ричард думает, что как раз теперь – бинго. Во второй раз он не находит слов, потому что не видит смысла в пояснениях. Он просто едва заметно кивает.       А потом проводит параллели.       Он стал разочарованием в глазах отца и неудачным опытом в жизни матери. И все только потому, что предпочел творчество и самовыражение вместо перспективной, но до ужаса скучной экологической специальности. И это глупость, – думает Ричард. – перестать воспринимать своего ребенка как самостоятельную личность. Хотя он и не уверен, воспринимали ли его таковым хоть когда-то.       Или пытались вложить что-то, что было в них самих, но никак не хотело приживаться в нем и соответствовать его мировоззрению. Мать пыталась слепить из него идеального человека, а отец считал, что по-другому и быть не может.       Каково было их удивление, когда он не оправдал ожиданий!       И он совершенно ни о чем не жалеет.       Проходит всего пара часов, когда на кухню наконец спускается Лололошка.       А Ричард не в состоянии поднять голову со столешницы – она такая тяжелая и так ужасно болит, что это кажется просто непосильной задачей. Хочется спать, потому что он совсем не привык к настолько ранним подъемам, хоть и проспал прямо так целых два часа. Он только слышит тихий голос почти над самым ухом:       – Ты как?       Ричард мычит что-то в ответ, чтобы показать, что живой. А потом разлепляет глаза и поворачивает голову набок. Теперь он видит прямо перед собой только футболку соседа.       – Ты че так рано подскочил? – снова спрашивает тот.       – Не спится, – говорит Ричард.       И это правда. Пусть и с некоторыми нюансами.       Тогда Лололошка садится рядом и придвигает стул ближе. Кладет руку Ричарду на плечо так, что тот невольно вздрагивает. А Лололошка теперь смотрит прямо в лицо, и Ричард этот взгляд чувствует физически. Даже сквозь очки. И он не то чтобы прожигает, но заставляет изо всех сил зажмуриться.       – Выглядишь не очень, – в конце концов констатирует Лололошка.       – Спасибо, – бурчит Ричард.       А сам думает о Глене и о том, почему даже не заметил, как вырубился, кажется, посреди диалога. И ведь никто даже не принес ему подушку! А никто и не обязан, – Ричард поправляет сам себя. – но вот Лололошка хотя бы поинтересовался его самочувствием.       Еще он все размышляет над словами отца о самопожертвовании во имя любви. Или даже наоборот – когда самопожертвование является ее подтверждением. Но ведь не всегда нужно все доводить до крайности. Достаточно ли иногда просто радовать своим существованием?       Если и без того хорошо вместе, что не хочется отпускать. А остальное, наверное, само придет. Ричард все еще не знает. Он даже не уверен в правильности своих суждений и не до конца разобрался со своими собственными чувствами. Поэтому он не хочет делать выводов.       А Лололошка только хихикает. И предлагает:       – Чаю хочешь?       Ричард поднимает на него взгляд и осторожно кивает. Лололошка пулей подскакивает с места.       Есть вероятность, – Ричард продолжает размышления. – что он и сам еще ничего не понял. Или для Лололошки понимание не столь важно. А вот что действительно важно, Ричард и сам понятия не имеет.       Кружка приземляется перед ним с громким ударом о дерево. Кверху от нее поднимается пар.       И он не может понять ни себя, ни его – и в этом вся проблема. Ричард бы сказал об этом, но все не подбираются нужные слова. Уже очень давно. И он не знает, как выразить весь этот поток тревожных мыслей. Ничего не знает и решает просто наслаждаться компанией.       А об этом он подумает завтра.