Простор

Он не испытывал к ней ни малейшего сочувствия. Только раздражение. Он понимал, что должен, ведь она почти ребенок, брошенный, одинокий, скованный проклятьем и даром своей силы, изолированный от мира других, нормальных, и невероятно нужный и ценный. Но его раздражали дети. И самое поганое, что она все это чувствовала. И все равно к нему тянулась. Дипломатии лорда-капитана хватало на то, чтобы не озвучивать это вслух, он был вежлив, подчёркнуто вежлив, обходителен и соблюдал все мыслимые и немыслимые правила и приличия, даже когда говорил скупые слова поддержки, когда обсуждал книги, когда объяснял, что нельзя вырезать голосовые связки слугам, когда выбирал на Поступи подарки, воистину достойные представительницы столь влиятельного рода. И не ощущал по отношению к ней ничего. Впрочем, и не должен был. Ритуалы отхода ко сну должны были включать в себя молитвы, омовения, медитацию, успокоение разума, но лорд-капитан никому бы не признался, что просто сидел и смотрел на доску для регицида, пока не становилось слишком поздно, чтобы утром об это не жалеть. Лучше бы он напивался и лежал в луже собственной блевоты. Лучше бы бичевал свое тело пред лицом Его. Лучше бы он забывался в обскуре. Все это можно было бы как-то хотя бы объяснить себе. А то иногда лорд-капитан казался себе сервитором, которого просто отключали от сети. Плохо обслуженного сервитора. Лорд-капитан все же пересилил себя и встал, протирая лицо руками. Потом умоется. И побриться сможет утром. Нетронутый ужин лучше кинуть в утилизатор и оставить тарелку, чтобы не вызывать лишних вопросов. Что он вообще на них ответит? Капитан разделся и аккуратно уложил одежду на стул, сверху опуская болт-пистолет. Затем подумал, и положил его рядом на подушку, рядом с Оком Гекатона. Он делил постель с винтовкой. Если старик Винтерскейл об этом узнает, он будет смеяться так долго, что отдаст концы и во главе династии встанет Эйвен. Вполне неплохой расклад. Лорд-капитан улыбнулся и закрыл глаза. Предстояло самое сложное. Но просто лежать с закрытыми глазами ведь тоже считается? Ему снился сон. Тот самый сон, когда ты понимаешь, что спишь, и что тебе ничего хорошего не приснится. Это как в прогениуме, ты все равно вынужден идти на урок, ты все равно вынужден заходить в раздевалку, когда на тебя поворачиваются хищные блестящие глаза, ты все равно должен заходить в клетку, даже если не хочешь, ведь выбора нет. Это были коридоры, длинные и извилистые, а в руках не оказывалось оружия, и на стенах его не было, хотя лорд-капитан отлично помнил, что вообще-то оно было. Он шел по коридору и знал, что не должен доставлять проблем. Что должен быть тихим, иначе они найдут способ с этим справиться. Что стоит ему повысить голос - и они его найдут, среди этих длинных коридоров. Они выследят, и тогда коридор превратится в старую детскую с зелеными узорами и деревянным полом, потом в отцовский огромный кабинет, потом в пропахший потом и кровью гараж или камеру, или подвал с мигающей лампочкой, или тогда это у него мигало зрение, когда рука в черной перчатке брала его за волосы, и капитан видел, как сквозь тонкую ткань прорисовывается знакомый герб, от которого тошнота выливалась ему на колени, раз за разом в кошмарах он блевал, а потом ощущал привкус желчи во рту после пробуждения. Похитителей не нашли. Он не искал их тоже. Семейные дела должны оставаться семейными. Но сейчас пытки не было, и выкупа не было тоже. Только длинный коридор, что-то черно-фиолетовое, яркое, будто оно обволакивало его и рассекало напополам. Он упал, судя по всему и с кровати тоже, ощущая судорогу, которая охватила все тело, только сжимались не нервы и мышцы, сжималось что-то онемевшее и забытое, ворочалось внутри, словно личинка из Комморрага, а затем вырвалось наружу беззвучным отчаянным криком, широко распахнутым ртом, распахнутыми сухими глазами, приступ за приступом немых рыданий, немого крика, жалости, стыда, отвращения, сухого отчаянного понимания, что никто, никто на свете белом, не только потому, что они, а потому что ты. Лорд-капитан распахнул глаза уже в настоящем, горло саднило, но в ушах не звенело, значит, и правда беззвучно. Вот ведь... Капитан ощутил острый укол непонятного, непривычного чувства, с которым не мог справиться, но и не хотел. Он спешно накинул халат и яростно зашагал из комнаты, шлепая босыми ногами по холодным плитам, а хотелось чеканить шаг каблуками, но полностью одеваться не было времени, а ходить по кораблю в трусах и сапогах было куда более странно. Лорд-капитан без раздумий распахнул тяжелые створки двери возле санктума, торопя гравизамок, и ответом ему были широко распахнутые глаза Кассии. Она стояла в одной ночной рубашке среди огромной комнаты, по холсту была размазана синяя, как ее губы краска, жабры и когти выделялись еще ярче, и она смотрела на него так, будто на его руке был перстень под перчаткой, будто стены были ржавыми и в разводах, будто тут пахло кровью и потом, будто ее вот-вот вырвет, и лорд-капитан подошел ближе, сначала протягивая руки и показывая, что он без оружия, а затем прижимая дрожащую девушку к себе, и ощущая, как бьется ее сердце... или сердца? - Простите, - прошептала она. - Простите, я не хотела доставить беспокойства. Лорд-капитан отстранился, замирая и прислушиваясь к шагам и нарастающему холоду в коридоре. - Возможно, беспокойство - это именно то, что нам всем и нужно, - ответил он, запахиваясь в халат и проверяя, правильно ли у него завязан пояс, прежде чем сенешаль проверит это своим сканирующим взглядом. И, конечно, молчаливо осудит.