Как жаль, что нельзя сломаться

Кроу больно. Так больно, как не было уже сотню, тысячу лет назад, целую бесконечность времени. Нет, Кроу еще никогда не было так больно. Он никогда еще ни с кем не был так влюблен, уверен и спокоен. Он не просто верил - знал, что с Кловером все будет хорошо. Его удача была незыблемой, прочной, как земная твердь, единственной действительно настоящей вещью в этом мрачном занюханном раздробленном мире. Но Кроу отобрал у Кловера эту удачу собственными руками, когда поддался эмоциям и помножил свою неудачу на неуемную ловкость и смертоносность кровожадного фавна. Он сам - сам, сам, сам - убил единственного, кто мог подарить ему свет и счастье. Сам. Сам. Сам. Кроу не оглушен. Да, ему хочется вырвать свое сердце и скормить его собакам, но он уже терял, страдал и знает, что будет дальше. Нужно только немного - невероятно много - времени, чтобы смириться, свыкнуться, вновь захлопнуть свою душу, посадить под замок глупое сердце. Опять привыкнуть жить без надежды и света. Это просто. Кроу думает о том, что его главное проклятие заключается в невозможности умереть. Смерть ходит за ним по пятам, кусается направо и налево, время от времени забирая лучших из лучших. Но никогда не трогает его самого. Кроу в своей камере сидит, опустив голову, и бездумно гладит маленький эмалированный клевер. Он так привык к боли, что новая боль, даже космических масштабов, не способна сломать его до конца. Он почти жалеет о том, что не может сломаться до конца. Сдаться, забиться в угол, отречься от всего на свете, утонуть в алкоголе ему никогда не удавалось слишком надолго. В его сердце стальной крюк, который тащит его в строй раз за разом, не дает уйти далеко, заставляет слегка распрямить сутулую спину и броситься в бой. Кроу жалеет, что они с Рейвен настоящие, истинные дети хаоса, которые никак не найдут места среди людей, но и бездна тоже никогда не заберет их к себе. Кроу просто так сильно устал. Он машинально счищает грязными пальцами подсохшую кровь с зеленой эмали. Где-то в ярко освещенной комнате, накрытый белой простыней, Кловер медленно раскрывает мутные от боли, но живые глаза.