Как жаль, что нельзя сломаться

Мир вокруг рушится и крошится, дрожит, грохочет обвалами, трещит растревоженной проводкой в стенах и рассыпается стеклами длинных гудящих ламп. В суматохе Кроу потерял Робин и потерялся сам, он бежит по коридору, ищет знакомые лица или хотя бы выход, но в итоге ноги приносят его к комнате, где… Кловер, вспыхивает вдруг в сознании. Вокруг хаос, Атлас трещит по швам, но в голове бьется только одна мысль. Единственное имя. Кловер. Кловер. Кловер. Кроу на миг вываливается из реальности, глохнет, частично слепнет. Все, что он видит, это собственная рука, отпирающая дверь, словно он смотрит на мир через трубочку из картона. Кажется, такое явление называется туннельное зрение. Кроу насрать, как оно называется. Он медлит, игнорируя дрожь под ногами и уже вполне ощутимый наклон земли. Он и хочет, и одновременно боится вновь посмотреть в мертвое любимое лицо. Он знает, что за прошедшее время тело уже сменило цвет, закоченело и, вероятнее всего, похоже скорее на куклу, чем на человека. Кроу мнется, борясь с нуждой взглянуть в последний раз и желанием оставить образ в памяти нетронутым. Глубоко вздохнув, он все-таки тянет дверь на себя… и сталкивается с ошалелым взглядом зеленых глаз. Закоченевшее птичье сердце пропускает удар - и начинает колотиться как сумасшедшее. Клетка ребер слишком тесная для бедняги, и Кроу, пытаясь совладать с собой, сжимает рукой одежду у себя на груди. - Кловер, - хрипит он, и голос жалко срывается. Он коротко кашляет и зовёт снова: - Кловер. Тот смотрит в ответ испуганными зеленющими глазами, не понимая, где он, что происходит, почему на нем только штаны и даже нет сапог, а сам он замерз как собака на улице. Почему грудь и спина так сильно болят, плотно стянутые бинтами, на которых уже проступает кровь. Почему Кроу смотрит на него так, словно увидел ожившего мертвеца. Почему он очнулся здесь, один, накрытый простынью с головой… О. Оу. - Кроу? Что здесь происходит? - Кловер тоже хрипит. Он с трудом опирается о дверной косяк, который вдруг ненадежно наклоняется вместе со всем зданием, и ладонь попросту соскальзывает. Оу, снова думает он, когда вместо пола его лицо встречает отогнутый ворот чужого жакета, а худые сильные руки обхватывают и до боли вжимают в стройное тело, горячее даже через одежду. Мысли никак не хотят формироваться во что-то связное, мечутся из пункта а в пункт б, от воспоминаний о собственной - не случившейся - смерти и до того, как восхитительно от Кроу пахнет кожей, железом и сигаретами. Дальше для полуобморочного Кловера все сливается в одно большое пестрое событие, наполненное грохотом, пятнами света, темными провалами, чьими-то криками и теплыми руками, цепко впившимися в плечи, поддерживающими под спину, подхватывающими, если непослушные ноги снова отказываются держать. Сознание то путается, скрадывая четкость происходящего, то до нелепого ярко выхватывает отдельные детали. Он видит двери, стены и дыры в этих стенах, чьи-то сапоги на мертвых ногах, пятно крови, вытекающее из-за очередного угла. Кловер с трудом удерживает глаза открытыми и моргает так долго, будто каждый раз немного засыпает. В следующий раз он просыпается на земле в какой-то холодной скверно пахнущей палатке, одетый в тряпье с чужого плеча и неподходящие по размеру ботинки. Правильно, вспоминает он, одежду и обувь с него кто-то снял, а на улице далеко не лето, как удачно, что кто-то отдал свою одежду. В голове у Кловера все еще плывет, и едва он пытается встать, как тут же падает обратно, опрокидывается и вяло барахтается, как большой неуклюжий жук. - Ну-ну, куда ты собрался? Стоило отойти на минуту, а ты уже пытаешься сбежать, - негромко и мягко ворчат над ухом, и чьи-то худые бледные руки бережно отирают грудь и плечи Кловера от крови. Кловер не уверен, но, кажется, эти руки слегка дрожат. Эта мысль кажется ему довольно важной, он обещает себе подумать её позже, когда проснется. Кловер снова проваливается в сон.