Vampires will never hurt you
7 июня 2024 г., 07:37
Прямо у лестницы, ведущей на крыльцо, крытое высокой резной колоннадой, лежал человек.
Его конечности конвульсивно дергались, а зубы были сжаты до треска не то от боли, не то от страха. Шляпа слетела с головы и приземлилась где-то поодаль; дорогой фрак испачкался в грязи и траве. Всего несколько минут тому назад он спустился с экипажа, а затем вальяжно прошелся до входа в здание по вымощенной дороге под стремительно удаляющийся скрип колес и топот копыт.
Теперь он лежал, медленно теряя сознание — отметеленный до состояния желе, униженный, застанный врасплох, и все это время по кругу его обходил другой мужчина, то наклоняясь и заглядывая в лицо с любопытством, то наоборот выпрямляясь и загадочно посматривая по сторонам. Наконец, остановившись перед ним так, что ноги располагались по обе стороны чужой головы, он заговорил:
– Лорд Говард? – вопросительно протянул Бутхилл, прекрасно зная, что не ошибся. Когда ответа не последовало, он усмехнулся и сделал несколько шагов в сторону — тот уже, стало быть, потерял сознание.
Подцепив одним пальцем слегка помятую треуголку с земли, Бутхилл прокрутил ее вокруг него, а затем сразу водрузил себе на голову, не удосужившись даже отряхнуть ее от дорожной пыли.
***
– Читай, – приказал Бутхилл, подсовывая тому под нос слегка помятую бумагу, сверху и донизу исписанную чистенькими рядами завихряющихся и причудливых букв – аккуратных, выведенных с усердием, присущим разве что ребенку; с нежностью, какой пишут только самым дорогим сердцу людям, чтобы передать весь душевный трепет от одной только мысли о них. Хотя читать Бутхилл и не умел, но содержимое письма ему уже было известно – кое-кого он уже попросил прочесть его вслух. Или заставил, если быть точнее. В любом случае никто не отказывался уделить несколько минут такому пустяковому дельцу, когда их брали за горло, не скупясь на угрозы, а потом потраченное время отходило на второй план и становилось уже не так и важно: своих чтецов и писарей — куда же без них — Бутхилл в живых все равно никогда не оставлял. Почти никогда. Была все-таки и одна юморная гадалка, которая помогала ему расшифровывать некоторые загадки в письмах суженого — юморная, а оттого и нравилась ему. – Морду свою держи подальше. Не залей мне его тут кровью. Он слегка приподнял ногу, уменьшая давление на чужую голову, рисковавшую расколоться, как тыква, стоило приложить хоть еще немного силы; подошва отлепилась от щеки, и на миг удалось разглядеть неглубокие следы, отпечатавшиеся на коже от нажима. Теперь, когда ботинок не перекрывал своим носом все его лицо, было видно, что мужчина отчаянно жмурился и дышал, широко открыв рот, а на полу растеклась вязкая пенистая лужа из слюны и крови, накапавшей с рассеченной губы. – Ты что, оглох, ублюдок? Читай, говорю, письмо, – повторил он, и только тогда граф наконец-то разомкнул дрожащие веки: его влажные, замыленные и подернутые кружевом лопнувших сосудов глаза в панике забегали по тексту. Кашляя и смаргивая выступившие слезы, тот сипло начал читать: – Любовь моя, прости, что заставил долго ждать ответа... «...мне и самому было страшно тяжело не иметь возможности в срочном порядке рассказать тебе о том, что так терзало меня последние дни. Ты наверняка помнишь, что сердце мое неспокойно всякий раз, когда участники придворных игр теряют над ними контроль, и я в свою очередь помню, что сплетни лишь бередят твою и так уже истерзанную глупостью людей душу, но не могу позволить себе о них молчать... Всему виною, несомненно, мое безрассудство и непредусмотрительность — очень прошу тебя того не отрицать, ведь я справедливо заслужил всех презрительных слов за прежнее нежелание принимать ход дел, как он есть. Видишь ли, проведенное накануне собрание Совета сильнее обыкновенного исказило ту хрупкую иллюзию мира, что я отчаянно берег и со всей преданностью хранил, закрывая глаза на истинное положение вещей...» – Чего заткнулся? — ботинок в предупреждение проехался по крепко сжатой челюсти графа. Он взвыл, сдерживая порыв закричать от боли, и продолжил говорить надламывающимся голосом: – Так прибытие лорда Говарда из Нортгемптоншира ужасно поразило меня, но не столь же, сколь его отвратительная, гнусная речь, какую он торжественно произнес перед лицом уважаемых господ, в напускной уверенности выпячивая свою грудь... «...он выдвинул требования по ужесточению борьбы с чудовищами, называемыми вампирами — кровопийцами и людоедами, ничем не отличающимися от диких зверей, что от голода бросаются убивать, мучать и истязать невиновных, но обладают достаточной жестокостью, чтобы изощренно издеваться над своими жертвами, пока те еще живы. Мой дорогой Бутхилл, знай: никакие слова не смогут передать величину моего возмущения, которое я испытал, когда услышал эти грязные слова. Не описать и досады, охватившей мой разум, стоило мне узнать, что присутствующие согласны с ним и готовы поддержать его кровожадные идеи, еще более кровожадные, чем мы, вампиры, описанные его языком...» В этот момент граф остановился и горько заплакал, совсем как маленький ребенок. Бутхилл ничего не сказал ему, а только продолжил смотреть на то, как он нелепо извивался на полу и гадко всхлипывал. «...я знаю, что лорд Говард давно отчаялся в своих попытках завоевать мою симпатию, но его методы переходят все границы дозволенного, если он посчитал, что таким образом сможет меня впечатлить. Я был крайне оскорблен этим жестом с его стороны... О мой милый друг, если бы я только знал, что нечто так сильно меня огорчит, то ни за что бы не появился на том собрании...» Генрих Говард из Нортгемптоншира был жалким уродом, к тому же крайне надоедливым — из тех, кто годами может безрезультатно ухлестывать за своим объектом воздыхания, сколько бы раз ему ни говорили «нет». Бутхилл был в курсе, потому что лично наблюдал за развитием этих отношений, которые и отношениями-то не назвать — так, просто односторонняя забава. Вот только забавным это все перестало быть спустя всего пару откровенно пошлых писем, безвкусных подарков и приглашений в его загородное поместье, где «никто их не потревожит», а для Аргенти таковым и не было еще с самого начала. Сам Аргенти никогда бы не озвучил своих мыслей на этот счет в том виде, в котором стоило бы это сделать, потому что считал такую форму их изложения «неприемлемой», но за последние пять лет граф знатно потрепал ему нервы — у него хорошо получалось это скрывать, но желанием скорчиться от подступающей тошноты при одном упоминании имени графа сквозило даже через письменное послание. Однако главная причина, по которой лорда Говарда можно было ненавидеть без зазрения совести, заключалась вовсе не в мерзких попытках сблизиться с Аргенти, а в его категоричности и презрении по отношению к таким, как они. Он неоднократно объявлял охоту на бездомных и истощенных вампиров, веселья ради гоняя их, как собаки — добычу; обманом выманивал прячущихся и ровным счетом не доставляющих никому проблем затворников, чтобы потом повесить их за одно только наличие клыков, кастрировать в анатомическом театре, а оскопленные трупы протащить по главной площади всем на потеху. При этом граф умудрялся обвинять кого-то в зверской натуре, совершенно не признавая того, что сам был настоящим монстром. – Завязывай, – раздраженно плюнул Бутхилл, – поскулил и хватит. «...минувшие безрадостные дни были полны забот, и ничто не спасало меня от горечи уныния, кроме воспоминаний о тебе. Лишь в твоем присутствии я обретаю настоящий покой и понимаю, что́ есть нежное волнение и восторг. И хотя я безмерно тоскую по проведенным с тобой вечерам, мне достаточно теплить внутри мысль о твоей честности и благородстве; о суровом, но не менее справедливом и добром нраве. Je pense tellement à toi, о твоих словах, что ты говорил мне в назидание, о твоем терпении и выдержке. Словно колыбель, меня убаюкивает твоя бережность и ласка, какую ты всегда проявлял ко мне. Почти каждую ночь за редкими исключениями, когда ты можешь почтить меня своим присутствием, я провожу в одиночестве, но засыпаю быстро и легко, как будто томясь в топленом молоке, когда представляю твои объятия — крепкие руки и твердую грудь, прижимающуюся к моей спине; дыхание на моей всегда открытой для тебя шее...» – Это... Правда? Не переставая попирать каблуком тому затылок, Бутхилл скучающе вздохнул; он возвышался над графом исполинской тенью — костлявой, безобразной, неживой. Он словно расшивал чужую кожу, как бархатный платочек, и с каждым стежком его призрачной иглы становилось все сложнее и сложнее противиться желанию обернуться, чтобы напоследок заглянуть прямо в глаза... И узреть в них свою собственную смерть, вальсирующую по венцу забагровевшей радужки так, будто она уже произошла с сотню... Нет, с тысячу раз, а Бутхилл лично засвидетельствовал каждую из них. И, что самое страшное, в отражении его глаз душа графа не погружалась в геенну огненную впервые, а возвращалась туда снова, и снова, и снова — заслуженно догорать. – Да. Его кожаный ботинок, весь вымазанный кровью, подсохшей грязью и еще Идрила знает чем, скрипнул — и в унисон ему, проломившись окончательно, хрустнули позвонки в жилистой шее графа. «...мне бы хотелось посвятить тебя во все подробности в настоящем, а не на бумаге, но дела не позволяют сделать и шагу в сторону. Наверное, как и тебе. Ведаю, ты сердишься на неопределенность и злые шутки обстоятельств, но я буду молиться за то, чтобы в это нелегкое время сама Идрила — ведь ей одной ведомы все искусные хитросплетения замыслов судьбы — приложила руку к скорейшему свершению наших новых встреч. J'ai hâte de te voir. Навсегда твой, возлюбленный и самый верный друг»***
Бутхилл имел неограниченный доступ почти ко всем владениям высокопоставленных чинов — и вовсе не потому, что сам принадлежал к знати. У него были свои источники информации, позволявшие подбираться к спинам аристократов максимально близко — например, попадать даже в их личные резиденции, оставаясь при этом незамеченным и, что самое главное, безнаказанным. Однако интереса для него они представляли мало: залезать в чужие дома ради воровства и наживы казалось развлечением чересчур экстремальным, а отмщением, как показывала практика, заняться он мог и на свежем воздухе, не врываясь никуда, лишь только на город опускались сумерки — благо, врожденная скрытность позволяла. Двери единственного поместья же, в которое Бутхиллу в самом деле хотелось бы втихаря пробираться, а потом непременно возвращаться снова — или вообще не уходить — всегда были для него открыты. Обычно они не назначали встреч: оба прекрасно понимали, что ни заботы Аргенти при Совете, ни призвание Бутхилла не позволили бы просто оговаривать даты и время. Такой образ жизни вынуждал просто ловить друг друга, как повезет, посреди ежедневной суеты, и чаще всего этим занимался именно Бутхилл — просто приходил и забирался во всегда открытое для него одного окно. Исключением не стал и сегодняшний день. Своим привычкам Аргенти почти не изменял. Благодаря им и удавалось с такой легкостью подкараулить его посреди полуночной прогулки по саду — они были для него чем-то вроде обычных людских вылазок на веранду или балкон после обеда, чтобы погреться на солнце и подышать свежим воздухом. За неимением возможности по-настоящему наслаждаться дневным временем суток, Аргенти восполнял все недостающее под светом луны, плоской тарелочкой раскачивающейся между облаков на угольном полотнище небосвода: выбирался из своих покоев, как только кончал со всеми делами, и отправлялся бродить по своему саду в одиночестве. Бутхилл долго выжидал, когда же тот встанет из-за своего рабочего стола и на всякий случай, уже даже не задумываясь над этим жестом, показательно занавесит окна, чтобы уведомить своего единственного посетителя о том, что ему пришлось отлучиться. Когда это наконец произошло, и Аргенти показался снаружи перед своим домом, Бутхилл расслабил плечи. Его шаги были совершенно невесомы, а их звук — недостижим для обычного человеческого уха, но Бутхилл человеком не был и отчетливо слышал, как все ближе и ближе проминалась под чужими ногами трава... И, в нужный момент ухватившись за край рукава, он притянул Аргенти к себе, скрывая их обоих за высокими стенами кустов садового лабиринта. – О Идрила, – раздался шумный вздох. – Ты страшно меня напугал. Бутхилл виновато улыбнулся, позволяя Аргенти взять его руки в свои и погладить большими пальцами тыльную сторону ладоней. – Ты меня тоже — я боялся, что уже и не выйдешь. Недолго они просто стояли, рассматривая один другого, как будто пытались уловить друг в друге малейшие изменения, что могли произойти за время их разлуки. То была задача не из легких — на неподвластных старению лицах не выступали морщины; их волосы не седели, а тело никогда не теряло своей гибкости и силы. Кожа, словно вечно покрытая невидимой изморозью, только иногда серела от истощения или приобретала новые шрамы — единственные свидетельства о безостановочном течении времени. – Я буду счастлив, если ты составишь мне компанию на предстоящий променад... Единственный живой лабиринт такого колоссального размаха находился именно здесь. Англичане хоть и отличались безумием в своих решениях, когда дело доходило до оформления своего жилища и всего, что к нему прилегает, но Аргенти в этом их однозначно переплюнул — его любовь к садоводчеству оказалась сильнее, чем чья бы то ни было еще. У него отлично получалось подчинять себе неукротимое — будь то чужой воинственный дух или дикая сущность природы — оно само тянулось к нему, как растения к солнцу, и Аргенти это нравилось. Так он взрастил тисовые стены одну за другой и создал лабиринт — такой, в котором действительно возможно потеряться, если ты заходишь в него первый раз. Или во второй. И даже в третий, и четвертый. В самом его центре была возведена огромная статуя Идрилы — блаженной и печальной, лишь с неуловимой оттенью улыбки на губах. Она сидела на мраморном пьедестале, понурив плечи, и обнимала свои колени, укрытые струящейся тканью, повернувшись лицом ровно в сторону поместья. Единственная в своем роде, она была поставлена здесь в знак неизмеримого почтения и благодарности — почти ничего не значила для других, но для Аргенти имела сакральную ценность. Казалось, он гулял по лабиринту лишь для того, чтобы из раза в раз находить ее, хоть и знал, что она никуда не могла уйти. Сегодня они вышли к ней вместе, оба окинули взглядом свежее плетение роз, окаймившее бледноликую статую, словно намекая на ее божественную неприкосновенность, и гравированный постамент. Гравированный постамент, под которым, свесив голову, полулежал граф. Он был одет в легкую рубаху, слишком легкую для ночной прохлады, и еле-еле дышал. Только тяжелая хрипотца на вдохах и вздымающаяся под одеждой грудь выдавала в нем живого человека. – Аргенти, – строго позвал Бутхилл, стоя за его спиной, но он не реагировал и не откликался на голос, а просто продолжал смотреть. Граф Нортгемптоншира был ужасным человеком, жестоким и беспринципным. Все в нем было ядовитым и проклятым — от макушки до кончиков пят, от физической оболочки и до ссохшейся, черной души. Аргенти может и терпел его с трудом, но никогда не предавался открытой ненависти: не позволял себе сказать или сделать лишнего публично, и даже к характеру лорда Говарда относился с пониманием, какие проявлял ко всем, хотя тот их и не заслуживал. Граф не понимал ценности человеческой жизни, а оттого и рисковал поплатиться своей... И эта мысль, поселившаяся в сердце Аргенти в ту же секунду, как он узрел зловещую картину принесения Бутхиллом целой жертвы к его личному алтарю, со всей кропотливостью выстроенному вокруг Идрилы, оборвала несколько до предела натянутых струн внутри. Он вознамерился подойти чуть ближе, чтобы удостовериться в том, что его не обманули собственные глаза, но спустя несколько шагов ноги предательски подогнулись, и Аргенти медленно опустился сперва на одно колено, затем на второе, пока полностью не рухнул на землю. Бутхилл молча подошел к нему сзади, одной рукой едва ощутимо задевая колышущиеся пряди волос, и сел рядом. – Он еще живой, – тихо сказал Аргенти. Бутхилл поджал губы. – От мертвеца не было бы никакого толку. Виски запульсировали, словно внутри в один момент забился целый рой безжалостной саранчи. Его природа, требовавшая расправиться с обидчиком здесь и сейчас, противилась здравому смыслу — а здравый смысл стоял поперек собственных чувств. – Я не смогу. – Тогда я сделаю это сам, – ответил Бутхилл и, бесцеремонно взявшись за волосы, поднял безвольно повисшую голову графа, чтобы обнажить шею. Пару мгновений он присматривался к ней, а потом без колебаний вспорол кожу клыками. Кадык задергался в такт глоткам, и крепко сжатый на прядях волос кулак судорожно задрожал, рискуя расслабить хватку. Спустя несколько секунд, проведенных в экстатическом забвении, Бутхилл наконец отстранился. Его наспех повязанный белый шейный платок насквозь пропитался всем, что стекло с подбородка — как сок подгнившей рябины на снегу. Взбудораженный одним только видом, открывшимся перед ним, Аргенти, все еще слабо колеблясь, подался-таки навстречу осоловело осевшему на землю Бутхиллу. Кровь опьянила его так беспощадно, что он даже не дернулся, стоило чужому силуэту укрыть его собой, а только покорно подставил лицо, горячо дыша от близости — и Аргенти, не устояв, наклонился еще сильнее. Он сразу обхватил его руками за щеки и челюсть, вынуждая раскрыть рот — напряженный язык тут же прошелся по нему полукругом, собирая каждую каплю и слизывая подсыхающие на коже подтеки, затем проник внутрь: мазнул по верхним зубам и обогнул клыки, пока их губы не сомкнулись в поцелуе — жадном, голодном и небрежном; любовно затяжном и волнующем, как в самый первый раз; перечном и жгучем на вкус. Аргенти не брезговал человеческой кровью, но из моральных соображений почти ее не пил: ему не хотелось по-варварски нападать на беззащитных людей и обрекать на страдания своих случайно выбранных жертв; не хотелось лицезреть ужас в чужом взгляде, а постоянно находить добровольцев, которые не поставили бы под угрозу его секреты, было слишком сложно, затратно и долго для такого занятого человека, как он. Ограничиваясь лишь кровью животных, он почти никогда не насыщался. Ощущение полной удовлетворенности после настоящей трапезы совсем ему позабылось, но сейчас даже жалкие капли умудрились перевернуть все внутри и разжечь неведомое ему пламя, по-хищнически охватившее каждую клеточку тела, как настоящий пожар — лес, без разбора. Этот огонь, разведенный на чужих потрохах и раздутый густым желанием большего после всего одного глотка, пугал... А сопротивляться ему уже не выходило. Мягкими касаниями губ он выцеловал рот Бутхилла напоследок, чувствуя лишь оставшийся во рту привкус, а не вкус. – Тебя колотит, как чумного, – прошептал он, лениво приоткрыв глаза на секунду и, кое-как вознеся руку, убрал спутавшиеся волосы Аргенти со своего лица. Внезапно они опомнились, найдясь почти лежащими друг на друге на холодной земле, и принялись подниматься. – Идем. – Но лорд Говард... – Забудь о нем, – перебил его Бутхилл, – к рассвету его здесь уже не будет.***
Подняться по лестнице оказалось настоящим испытанием. Прежде больше сложностей у Бутхилла вызывали именно бесконечно тянущиеся коридоры и обилие дверей, ведущих черт знает куда — и если когда-то он еще мог заплутать на одном из этажей, то теперь смог бы добраться до покоев Аргенти и с закрытыми глазами, и одурманенным, и даже связанным по обеим рукам. Нужда бродить по ним, конечно, отпадала за наличием свободного хода прямо в спальню своего ненаглядного, но в этот раз пришлось прогуляться — Аргенти самому залезать в окна по душе не приходилось, вот он и держал его любезно за руку, исключая любую возможность потеряться. Покои Аргенти располагались на втором этаже. Они всегда были погружены в мрак, и лишь иногда он зажигал свечи, если беспробудная темнота совсем ему надоедала. Кровать жалобно скрипнула, проминаясь под весом Бутхилла, потянувшего Аргенти на нее за собой. Оказавшись под ним, он сразу принялся за нагрудную шнуровку чужой кружевной сорочки, а когда не смог ее развязать, то просто нашел руками ее полы и скользнул ладонью под ткань, умещая ее на пояснице. – Тебе было мало, – заметил Бутхилл. Конечно. Мало. Хотя даже от такого количества крови голову заволокло непойми чем: всплески эйфории сменялись удушающим расслаблением, от которого все конечности неконтролируемо отнимались, а глаза совершенно не видели ничего перед собой, словно под толщей воды. К тому же тело и так уже отзывалось на каждое прикосновение неприлично ярко — спина сама собой чуть изогнулась, подставляясь под отогретую ладонь. Все ниже пояса при этом ощутимо тянуло. Аргенти не смущался естественной реакции тела, но с непривычки не знал, как себя вести — ему казалось, что было нечто неправильное в том, как выпитая кровь сыграла с ним злую шутку и помутила обычно светлый и ясный разум... – Возьми еще. Он откинул волосы в сторону, открывая вид на свою покрасневшую шею. От острой линии челюсти на нее скатилась одинокая капля пота, а затем впиталась в край воротника. Аргенти, подчинившись давлению второй его руки, что аккуратно впуталась в волосы на затылке, уткнулся ему в место над плечом и припал губами к коже, на пробу собрал влагу языком и слегка оцарапал клыками чувствительное место, в которое сразу можно было их вонзить, если пошире раскрыть рот, но никак не решался. Бутхилл медлительность не любил. Он ощущал себя куда уязвимее, если сталкивался не только со своими сомнениями, но и с чьими-то еще. Укус был чем-то вроде вверения своей жизни в чужие руки — не только для людей, но и для вампиров тоже. Такой интимный жест обычно сопровождался священными клятвами в любви и верности, но реже совершался в обыкновенном порыве страсти, борясь за ведущую роль. Никто из них никогда не пытался сделать ничего подобного — не было никакой нужды в том, чтобы подчинять друг друга своей воле, а просто обменивались укусами они далеко не один раз. Каждый из них был особенным, ведь оставался следом надолго и служил прямым доказательством их честности друг с другом. И хотя их доверие и преданность неоспоримы, такие признания давались тяжело — подставляясь на растерзание чужим клыкам, приходилось выворачивать душу наизнанку. Ни боль, ни сама кровь не имели почти никакого значения. Не желая больше ждать, Бутхилл прижался к нему сильнее и вскинул бедра. Это простое действие на выдохе выбило из Аргенти удивленный стон, который заглушился, как только кожа поддалась в тот же миг обнаженным зубам. Бутхилл утробно зарычал в ответ и сжал руки, одной потянув того за волосы, а второй — впившись в бок, на который сползла его ладонь. Место укуса сразу засаднило, отзываясь не унимающимся зудом в паху — Аргенти хотелось впечатать в себя и тереться об его ногу членом, жалко подвывая от того, как вгоняли клыки ему под кожу, пока тело от потери крови сладко немело, заходилось мелкой шипучей дрожью и покрывалось мурашками сверху донизу. К тому, как скоро он отстранится, Бутхилл не был готов и даже разочарованно откинул голову назад, ощущая, как измученная шея начинает по-настоящему болеть. И все же он быстро отвлекся: собрав все, что вытекло с болезненно трепещущей раны двумя пальцами, Аргенти поднес их к его лицу. Губы тут же сомкнулись на обоих кольцом, рассасывая терпкую горечь собственной крови. Она насыщала ровно так же, как и обычная еда — по сути своей не представляла никакой ценности для вампира, но дурманила, затягивая рассудок туманной пеленой. Аргенти, опьяненный еще сильнее прежнего, зачарованно всмотрелся в то, как теплый язык скользил вокруг его пальцев; как поблескивали в полумраке чужие точеные клыки. Он размяк и слабо проскулил, толкаясь бедрами навстречу и не понимая, чью разрядку приближает — свою или Бутхилла. Легкость, ни с чем несравнимая, не позволяла сосредоточиться на чем-то одном: каждое ощущение преумножилось и незаметно для него растворилось в других. – Еще немного, – раздалось плаксиво не то над ухом, не то вылетело из его же рта, а рука, зарывшаяся в густые пряди его волос, оттянула их назад. Запрокидывая голову, Аргенти шумно вздохнул и затрясся, а в момент, когда на открытом и беззащитном горле сомкнулись челюсти, кончил. Одновременно с ним Бутхилл глухо застонал. Светало, и ветер упорно колыхал полупрозрачную занавеску, какой было задернуто открытое окно, разгоняя полный безрассудства и страсти вязкий воздух.
