Будь или не будь

      

« … Двигатель всех наших действий есть всё-таки личное счастье».

— Л.Н. Толстой, «Анна Каренина».

       Сон не идёт, Олегу сухо и жадно дышится, он пьёт воду бутылками за раз, но стягивает жутко, тошно, глаза стеклятся. В четырёх стенах давяще тихо — Серёжа ушел. Олег поднимается аккуратно, чтобы сильно не задевать бинты, роняет наволочку и, остерегаясь, выходит из квартиры, плотно закрывая за собой дверь на ключ. Он не верит в безопасность, но у Серёжи есть пунктик, а Олегу не сложно подыграть. Серёжа отсвечивает на пляже — снова, — ему полюбилось, как в первый раз, море. Олег видит другое: четырнадцатилетний рыжик на берегу Байкала отбился от лагерной группы и прячется на песках, прижимаясь к коленям. Этот Серёжа не отличается, Олегу бы привиделось, что призрак: мелко дрожит и смотрит пусто вдаль, где горизонт и море границу перепада мешают. Ребяческий образ. Чернота, фонари не горят — один на дороге в углу мерцает, — и только голова Разумовского светом отливает, как иронично. Молча подходя, крадучись, Олег на его плечи накидывает куртку. Серёжа дергается, как от удара, задирает голову, хмурится:       — Ты меня напугал. Тебе самому не холодно? — Он руками быстрыми загребущими кожанку поправляет, скажи Олег хоть слово — вернет и не пикнет. — Бля, Волч, точно нормально? Шестнадцать градусов же.       — Нет, сиди спокойно, не подохну. Разумовский кривится, но не спорит — неловко ему ругаться. «Неловко» не подходит, дурное слово, легкое, невинное, им не естественное. У них — что угодно витает между, но не «неловкое». Олег вытягивает ноги, песок рассыпается по сторонам, по всем карманам залётный, уже даже не раздражает. Первую неделю Олег злился, ходил в душ по два раза. Смирился. Песком дышат, он в лёгких, не выкашлять. Серёжа дышит тяжело. Через раз вдох пропускает. Детей учат ходить, его — как правильно грудь напрягать. Видится Олегу в этом покойное время. Пик жизни. Эпилог. Пули не летят, взрыв столб гари к небу не тянет, кровь соотрядца на лицо не брызжет — только волна одинокая но ночам прибивается. Серёжа в своей погашенной грустной ярости Олегу забавен, и хочется рационально злится, ломать кости, кричать, но одна только мысль трезвит: войны вокруг нет, есть Серёжа, который воюет сам с собой — такое Олег в состоянии взвалить на свои плечи.       — Почему ты не спишь?       — Душно там. Ты как печка горячий ещё. Сказать «уйди в другую комнату» — Серёга не скажет, в окно выпадет на пляж, но не скажет. Волков катит стеклянные глаза, прикрывает их и, навострив уши, расслабляется — воздух здесь и правда тише, мягче, легче. Это из-за Серёжи. Всё из-за него: радости и грусти. Серёжа уникален в своей дуальности — Олег ещё учится с ней уживаться, стачивает углы собственной гордости и молча идёт, ведомый, по холодным следам ледяных ступней.       — Нам нужно больше сна, тебе — особенно. — Серёжа хочет обычным «а тебе, что, не обязательно?» цапнуть, но молчит. Телохранитель ох-ра-ня́-ет-те́-ло. Когда Олег увидел исполосованное кулаками Грома лицо — душа обреченно осела к земле. Не справился. Серёжа Игоря спас непреднамеренно: выжил. У Олега забота была только вывезти его с красной зоны, не отвлекаться на шум, своё сердцебиение или полицейский истерический рапорт. И всё-таки чужая боль — нестерпима. Васильев пел: «Очень больно смотреть, если кто-то страдает за нас», Серёжа — не Иисус, но для Олега сакрален по своей сути.       — Давай чуть-чуть ещё посидим? Так хорошо. Олег не прекословит, он обученный солдат мирового класса, не перечит вышестоящим. Серёжа опирается боком, наклоняет голову, и Олег оставляет поцелуй на макушке. Кто говорит, что любовь умерла? Сергей, его желтые матёрые хищные глаза обездушили до жажды денег. У Олега дурная черта характера есть — он все промашки Разумовского оправдает и простит, потому что окольцован и подвязан, хуй выберешься. Олегу не надо, не хочется. Стерпит пять предельных выстрелов и останется стоять, протягивая руку, ожидая бледную в ответ. Не заживает у Серёжи только шрам над глазом, Олег ведёт пальцами, смахивает рыжую челку и внимательно смотрит. Взгляд у Олега тяжелый, бойкий — выработанный годами беспрерывной военной службы, когда нож в руке — помощь, а главное оружие — это ты. Серёжа не боится этого взгляда, и дурости в нём уживается ровно столько, чтобы без смущения смотреть в ответ.       — Болит?       — М-м?       — Ухо болит? — Серёжа в игры играет: тянется и целует через бинт за мочку.       — Теперь нет. — Олег правила примет, разделит настроение и своими губами в ответ коснётся тонкой полоски шва на брови. Всё у них на двоих поделено, всё у них совместно. Серёжа живёт жизнью обычного человека. Олег думает: Игоря убьет. Не смотря ни на что. Убьёт. За каждую рябую ссадину; за шипение по ночам от невозможности на бок лечь; за переваливающийся хромой шаг от колющей боли в боку; за красные бинты, каждый день свежие — Олег окрепнет, залижет раны Серёжи и заточит когти. Ночь мылит глаза, гулко шипит в ушах, эфемерно мажется. Днём перерождаются. Серёжа говорит по-испански бегло, проглатывая гласные, экспрессивно двигая ртом. Олег не знает языка, ему перевода лица Серёжиного достаточно: возмущается. На рынке под навесом солнце не жжет острый нос так, как в улицах, рыжие плечи мелко краснеют.       — Олег, она мне просрочку суёт. Я говорю: дайте нормальный лук — это че, такая проблема большая? На них оборачиваются. Везде. Повсеместные циркачи — рожи не загорелые, носы большие. Олег так-то не думает, что узнают, лица гражданских больно спокойные, те не боятся. Олег вот очень страшится огласки, всматривается в каждого, кто внимание минимальное проявит, руку протянет, улыбнётся кривоватыми блестящими розовым губами, кокетливо заправляя чёрные кудри за ухо.       — Она с тобой познакомиться хотела. — Неловко шепчет Серёжа в спину, змеиной рукой обнимая за талию, не задевая рубцов пулевых шрамов. Девушка в сарафане его не сразу замечает, и неловко улыбается. — Что ей сказать?       — Что я не заинтересован. Серёжа щебечет милосердно — о таких говорят, что «они на «ты» со всеми, с кем пьют шампанское, а пьют они шампанское со всеми», — Олег смотрит осужденным на смертную казнь: они контрастны в своей силе, тяжелы в своей живучей тяге друг к другу. Места третьему нет, извольте. Олег уводит Серёжу с рынка по дорожке стекольного гравия. Она протоптана их одними следами. Никому нет дела до двух черно-рыжих голов, но Олегу не верится. Не живётся. Страшно и мерзко, что собственная кровь по телу бежит — эта кровь Серёжу не уберегла. Когда Серёжа спрашивает: «Что с тобой происходит?», он кладёт ладонь на горячий лоб, меряет температуру и всегда, волнуясь, кусает губы, левой рукой сжимает покрывало до белых искр в глазах Олега. А Волкову до судороги в глотке страшно отвечать. Хуёвый он телохранитель, что. Корёжит и стучит под горлом каждый раз, когда смотрит на Серёжу: Гром — задача второстепенная, а имя Рубинштейна на языке вяжет горько, у Олега зубы стачивает от силы напряжения в челюсти. Он. Убьет. Их. Всех. Даже если миролюбивое сердце Разумовского, вырванное с кожей из хищных птичьих лап, заживающее кривыми рубцами и оставившее за порогом всяк надежды на исцеление, воспротивится, Олег его не послушает. Олег не терпит несправедливости, если она касается близких. Близкого. Тела, охране которого Олег себя вверил. Головы — количество упавших с неё волосков пересчитано, — в чистом уме которой Олег не посмеет усомниться. Для них не живо сомнение, как идея. Сомневались бы — подохли крысами. А они живут и пахнут назло злым злыдням. И всех, кто в жизнь их не верил, Олег лягнет раскалённой цепью по ногам. Олег учится жить потребностями дня. То есть — забываться. Касаясь босыми ногами воды, Серёжа ерничает, стряхивает с тела дрожь и храбрится, идёт вперед, пуская по коленкам брызги. Олег — позади, тылы прикрывает. Медленно Серёжа ступает ватными ногами, уходит в глубину и оборачивается через плечо, тянет руку. Кожа прозрачная и тонкая, натёртая в локтях, содранная заусенцами у ногтей — красивая. Олег идёт — вода расступается, — вплетает потертые жесткие пальцы и приближается, настигает. Вода Серёже по колено, недостаточно, он глубже ступает, путаясь скользкими ногами по иловому дну. Чернота ему не к лицу, вода как мазут, глотает бледное тело. Олег касается бинтов, ведёт ладонью меж лопаток, кладёт на левое плечо.       — Ого, как по-братски, Олежа. — Скалится Серёжа по-наивному дерзко, лисьей коронной улыбкой. Олег такую видывал давно и тайно надеялся снова, однажды. Олег за такую засушливые дебри сирийские преступал, истекая кровью, падал в песок от ломки в коленях, от белых вспышек перед глазами, вставал и шёл дальше. Серёжа не знает — он берет руку и целует тыльную сторону ладони, доверительно глядит из-под челки и тоненько улыбается. Ветер свежий гуляет. Вода холодная, камни ледяные. Олегу кажется, он впервые за десятилетие моется, грехи омывает, кровь с рук стекает — и обычные люди они.       — Волч? Ты чего задумался?       — Пошли плавать. — Серёжа насупливается: чувствует волковскую фальшь как собственную, умышленное молчание Олега колко-явное, он зря Разумовского пытается переиграть. Игры — Серёжино кредо.       — Потом поговорим? — Олег кивает, чёрные волосы в глаза лезут, солёные брызги глаза слезят, кожа без движения леденеет. Сережа идёт первым, шипит, морозится, но идёт. Олег наблюдает, моргает, Серёжа исчезает в волне, и первая реакция — ринуться. Выплывает рыжая голова в метре, темные волосы липнут к затыку, спускаются по шее, Серёжа запрокидывает голову, глотая воздух, смотрит, щурясь, на Олега сиреной и тянет невидимые нити — Олег следует. Сергей на Олега так не действовал, думал, пользовался; думал, контролировал; думал, держал курок прицельно, просто не время было спускать — не отслужился заводной солдатик до отставной. Олег в Сергее животное видел, разумное, состоятельное, умное и опасное — животное дикое, за собой только шлейф терновых следов, спекшейся кровью писанных, оставляющее. Серёжа — человек добрый, из звериного в нём — только Олег поблизости. Если добро имеет причину, то оно уже не добро; если оно имеет как последствие награду, оно тоже не добро. Добро, как завещал великий, существует без причин и следствий. В Олеге добра нет, в Серёже — ведрами черпай. Олег подплывает, пальцы ног дна не касаются, Серёжа ему призывно улыбается, подбородок в воде, спиной вперед плывёт, головой снова и снова под волну подставляется.       — Тебе нужно будет снова менять бинты и обрабатывать раны. — Нравоучительный тон Серёже прельщает, он обвивает паучьи руки вокруг шеи и близко льнет, воды между ними почти нет. — Серёж …       — Мне всё равно. От постоянства поцелуев — в губы, руки, шеи, головы, — Олега лихорадит. От зияющего вдалеке, что не подобраться годами, Серёжи Олега ведёт. Близость тела — охраняемого, — непостижима и дика; близость головы — пустой от чужого влияния и рациональной в силу собственной умности, — притягательна и обезаруживательна. Вот и сейчас. В Олеге силы хватит их обоих удержать на весу. Как удержать в себе одном злость? Где на неё найти выход — такой, чтобы людей не калечить, чтобы жертв не закапывать, чтобы похоронки не писать? Серёжа целует так, будто завтра из окна семиэтажки выпрыгнет — с напором сволочным. У Олега под руками мокрые кончики бинтовые распадаются, и он изо всех сил держит края, прижимая к покрытой мурашками коже. Он видел, он знал, что его лодка течет, но он не находил и не хотел искать причины — иногда Олег хотел бы быть слабее обстоятельств. Иногда обстоятельства ему насильно подножку ставили, со склона толкали; иногда — сетью тины оплетали, душили, под ногти забивались; но иногда — давали передышку и ладонь подставляли, чтоб удержался.