По следу лилии

Что бы ни рассказывали нильфгаардцы о диких грязных северянах, в Вызиме бань хватало, и горожане собирались там зачастую не только чтобы отмыться после тяжких трудов, но и чтобы просто пообщаться. Аристократы и те, кто побогаче, конечно, предпочитали личные бани. В это же время тесная, пусть и опасливая, дружба с Нильфгаардом привнесла ряд новшеств в нравы и привычки жителей Темерии. Знать охотно перенимала моды с южных краев, а помимо этого принялась строить купальни на нильфгаардский манер. В замке Вызимы тоже выстроили хитроумную систему труб и котлов с топками под ними, чтобы если уж не прогреть весь замок холодными осенними и зимними днями, то хотя бы обеспечить обитателей горячей водой для ванн. А для прислуги и стражи, разумеется, оставалась баня при замке. Еще чего, в господские купальни их пускать! Слишком высока честь! Что Вернона Роше полностью устраивало. Роскошь порой действовала ему на нервы, он так и не привык чувствовать себя «своим» среди богатого убранства, мраморных плит и золотых светильников. Низкий, темный потолок, духота, спертый запах сырого дерева и раскаленного железа печек — вот это по его. Когда Роше добрался до бани, уже темнело и все нормальные люди — кроме ночной стражи — уже, благополучно помывшись, готовились ко сну. Самый сильный жар давно сошел и, по сельским приметам, в настолько остывшей бане да еще и так поздно мыться по-хорошему вообще бы не следовало, но Роше был не из суеверных. Будь он суеверным, точно решил бы, что блеклая, точно выцветшая фигура на полке — морок, явившийся по его душу. Но это был просто Геральт, который, поздоровавшись, приветливо помахал ему. — Кого я вижу! — Роше опустился на лавку, ставя таз перед собой. — Ты сколько часов уже здесь сидишь? Ребята сказали, как ты с болот явился — зашел и не выходил. — Перебрал с эликсирами, — объяснил Геральт, поднимаясь на локте и пятерней откидывая назад влажные волосы. — Надо пропотеть как следует. Помогает. В планы Вернона не входило ни подолгу засиживаться в остывающей бане, ни болтать. Он со всем усердием принялся за мытье, докрасна растирая кожу. Геральт коротко хохотнул. — Какая тщательность! У кого-то поздний доклад? — Уж не думаешь ли ты, что мне в самом деле нравится вонять как свинья после того, как я весь день гонял солдат по плацу? — огрызнулся Вернон, тщательно растирая по волосам мыльную стружку. Он не стал ни отпираться от намеков Геральта, ни подтверждать его догадку: он действительно собирался поговорить с Анаис и не хотел являться в её покои смердящим и взмокшим. Но он совершенно определенно не планировал поднимать вопросы, на которые так прозрачно намекал ведьмак. Зевнув, Геральт растянулся на полке, закидывая руки за голову. — Заруби себе на носу: если не будешь говорить с ней о любви, я тебя прокляну. Я не для того помогал тебе, чтобы ты всё испортил сейчас. — Тоже мне учитель нашелся, — буркнул Роше, прежде чем набрать воду в горсти и ополоснуть лицо, пока пена не залилась в глаза. — Для начала подал бы хороший пример: сам со своими бабами разобрался бы. — Так я и разобрался. — И они тебя послали. — И все остались довольны, разве нет? — Вернон не собирался донимать ведьмака расспросами, не лукавит ли тот. Сам расскажет, если пожелает. Хотя довольным Геральт не казался. С рассеянным видом он смотрел на потемневший от времени потолок над собой и выглядел непривычно серьезно. — Раз уж тебя угораздило так влипнуть, надо разбираться и с последствиями, — произнес Геральт после долгого молчания. — И как раз для этого стоит поговорить. — Он замялся. — Поговорить иногда просто нужно. Иначе всё рухнет. *** Они и в самом деле не поговорили в том смысле, на который намекал Геральт. Сначала у Роше не нашлось духу отчитывать Анаис, впавшую в форменную истерику от всех переживаний и потрясений. В самом деле, не ругать же её, когда она таких ужасов натерпелась! По собственной дури, конечно, но всё-таки! Потом мешал ведьмак своим вечным присутствием и пронзительным взглядом желтых глаз человека, который десятки лет только и делает, что наблюдает за водоворотом людских глупостей (и сам наломал бесчисленное количество дров). А затем, уже по возвращению в столицу, со всех сторон посыпались государственные хлопоты и королевские обязанности. Благодарение богам, за время их отсутствия Вызима не успела сгореть, рухнуть и утонуть в трясине, но всё-таки дел хватало. И среди этих дел следовало в первую очередь разобраться с несостоявшимся женихом Анаис. Разумеется, барон д’Амбуаз был страшно оскорблен фактом того, что королева сбежала от него, хотя казалось бы прилюдно дала согласие на свадьбу. Ну и нельзя списать со счетов то, что Роше, подозревая барона в убийстве королевы, совсем застращал его худшими из угроз, а затем отправил в темницу до выяснения обстоятельств исчезновения Анаис. Анаис оказалась жива и здорова, барона, конечно же, сразу выпустили, однако осадок остался. Оскорбленный до глубины души, барон немедленно уехал из Вызимы со всей свитой. А вот его родные решили добиться как минимум извинений. Герцог Дерваль не стал ходить вокруг да около. Так же, как не стал собирать вокруг стражу, явно не желая, чтобы у разговора имелись свидетели. Он изловчился застать Роше в пустом коридоре и когда тот, выразив максимум учтивости, поприветствовал герцога коротким поклоном и вознамерился было направиться по своим делам — преградил Вернону путь. — Ты же знаешь, кто такой Дамиен д’Амбуаз, верно? — спросил герцог. Вернон не ответил: герцог в этом не нуждался, оба прекрасно понимали, о чем дальше пойдет речь. — Ты не можешь не знать, что Дамиен — мой близкий и очень дорогой родственник. Ты понимаешь, что своими вздорными обвинениями и неописуемо омерзительным, хамским обращением оскорбил не только его, но и меня? А теперь королева возвращается в столицу после своей выходки и отказывается от брака, на который совсем недавно дала согласие. Это не менее оскорбительно. — Анаис — королева. — холодно возразил Роше. — Она выйдет за того, за кого захочет. И этот человек должен быть действительно достоин её. А этот малец — грязь из-под сапог. Неудивительно, что, узнав его лучше, она изменила мнение и отказала. — Герцог от такой наглости даже побледнел. — Анаис должна выйти за уважаемого человека, — прошипел он. — Ты вообще своим скудным солдатским умом понимаешь, что есть интересы государства?! — А еще — есть интересы Анаис, и вам она ничего не должна. Боги, он в самом деле пытался сохранять видимость спокойствия, но как же тяжело это оказалось! Очень, очень хотелось проредить этому герцогу зубы! И тот прекрасно уловил интонацию, сразу же вспыхивая от гнева. — В каком тоне ты со мной разговариваешь?! Что ты вообще о себе возомнил?! Что благоволение Фольтеста сделало тебя, выродка, выше благородных людей? Ты — солдат. А я — герцог. Если я захочу — я тебя в порошок сотру. У меня столько влиятельных друзей!.. Роше улыбнулся. Куртуазные расшаркивания и тонкие дипломатические материи — всё-таки не его специализация. А вот угрозы — это знакомо и понятно, и он прекрасно знает, как отвечать на попытки застращать. — Знаете, герцог, у меня тоже есть друзья. Эти друзья — дети кухарок, кузнецов, крестьян. На самом деле — конченная шваль. Вот только они мне верны и преданы. Есть лишь один человек, которому они верны больше, чем мне. И это Анаис. Вы называете себя герцогом? Если вы свои аппетиты не умерите, вам очень скоро придется вспоминать о том, как приятно было говорить своем титуле в настоящем времени. Потому что в отличие от ваших ублюдков, мои люди — настоящие рубаки, закаленные ветераны и форменные подонки. А если вы, герцог, допустите хотя бы мысль о том, чтобы ставить условия или, упаси Мелитэле, угрожать королеве Анаис, мы убьем вас. Ваших детей. Ваших родственников. Мы уничтожим весь ваш род до основания. Потому что никто не смеет угрожать королеве Анаис. Вы это поняли? О, конечно герцог понял! Он весь подобрался, брезгливо кривясь, лишь бы не показывать страха. — Что-то ты слишком ретиво защищаешь её девичью честь! — бросил он с ядовитой, высокомерной усмешкой. — А может это ты на Её Величество глаз положил? — Я думаю, вам стоит покинуть столицу и не возвращаться, — уже снова спокойно, холодно произнес Роше. — Потому что я никогда не забуду эти ваши слова. Не опускаясь до ответа, герцог Дерваль развернулся на каблуках и унесся прочь, не иначе как чтобы распускать грязные слухи и прикидывать, как бы половчее накинуть на шею Вернона пеньковый воротник. Роше же поспешил собрать тех офицеров, которым доверял более прочих, которым мог поручить самые мерзкие и щекотливые задачи, и попросил их проследить за тем, чтобы герцог не добрался до своего имения. Да, это еще аукнется, и затоптанный фитиль возмущения обязательно вспыхнет с новой силой. Однако любой человек, возомнивший, что может навязывать королеве свою волю и требовать от нее что-либо, был обречен, просто еще не знал об этом. Осталось только сообщить Анаис о том, что хотя бы эта проблема решена (на время). А перед этим привести себя в порядок, чтобы не являться, смердящим как свинья. *** Анаис медленно подняла руку из горячей воды и посмотрела, как взмывает вверх едва заметная вуаль пара. Конечно, рожа нильфгаардского инженера, выписанного из Города Золотых Башен, чтобы сотворить достойную монарха купальню возле спальных покоев, была неописуемо самодовольной, так и хотелось хорошенько наподдать ему под тощий зад, но дело свое он сделал на совесть. Можно хоть час сидеть, по шею погрузившись в горячую воду, и достаточно протянуть руку к крану, если тебе вдруг покажется, что стало слишком уж прохладно. Чудеса технической мысли да и только! Что Анаис точно поняла за время своего необдуманного побега — так это что иметь горячую ванную и ужин по первому щелчку куда лучше, чем не иметь. Мягкие платья, удобная постель, горячие ванны — Анаис снова подняла руку из воды, на кончиках пальцев дрожали капли, в которых крохотными точками собирался свет ламп — всё, к чему она успела так быстро привыкнуть, когда закончились их скитания в поисках союзников. Блага жизни, от которых она чуть было не отказалась, помогали перевести дух среди омута дел, в которые она упала, едва успев спешиться. А двор же судачил, как и обычно, отдельно удивляясь неожиданно порыжевшим волосам, и Анаис казалось, что о моменте её слабости уже знают все, — знают и ждут новых срывов и побегов в приступе паники. Неприятно зудела навязчивая тревожная мысль, что все вокруг пристально следят за каждым поступком, ищут скрытые смыслы в каждом слове — и потешаются, и сплетничают. Анаис, криво улыбнулась, передразнивая воображаемые насмешки. Как это так — вернулась из поездки с женихом без жениха? И что в замке делает ведьмак? (тот самый, да-да, убийца короля; о невиновности которого, конечно, было всем объявлено, но мы-то с вами знаем!) А почему это жених так быстро покинул столицу? А почему это у него такая постная рожа? И не синяки ли это? Тьфу, да идите вы к бесам! Раньше она переносила это… не спокойнее, нет. Анаис ни единому подонку не забыла, как ее называли бастардом, выродком и никчемной девчонкой, годной только для произведения наследников. Раньше это было выносимо, потому что она поверила в то, что преуспеет. Что у нее все получится. Ведь Вернон обещал, что они еще обязательно всем покажут. А сейчас Анаис настигло пренеприятное осознание собственной слабости. Оказалось, она не в силах держать всю страну только в своих руках, и горько было признавать поражение, признавать, что она не справилась. Дни, проведенные в паническом бегстве непонятно от чего непонятно куда, и то, что она несколько раз чуть не погибла, заставили Анаис пересмотреть свои взгляды на монарший долг и задуматься о том, что никакой пользы Темерии не будет, если она сойдет с ума или попросту сгинет, оставив пустой трон. Теперь следовало придумать, как не потерять голову в прямом и переносном смысле, но не выпустить контроля. Следовало найти новые пути, новые способы повелевать, заставить всех себя слушаться, и не надорваться при этом. Смог же как-то её отец править железной рукой, вызывать всеобщее восхищение и при этом вполне себе наслаждаться жизнью. Значит это возможно! А еще это трижды проклятое замужество. Ведь того и гляди объявится новый доброхот, готовый помочь устроить будущее королевы! И ему тоже придется отказывать. И как назло решительно не с кем об этом поговорить по душам! Какими бы искренними и сочувствующими ни были её подруги, они попросту не в состоянии осмыслить, каково это — быть на её месте. Да и не может Анаис в самом деле раскрыть им причину своего побега и почему каждому жениху указывают на дверь. Есть тайны, которые принадлежат не ей одной и разбалтывать их будет… непорядочно. Да… тайны… чертовы тайны… Анаис вздохнула и, опустив обе руки в воду, провела ладонями от бедер до груди, затем снова положила ладони на борта ванны. Хуже всего оказалось то, что она и Вернон стали добрыми друзьями, как и прежде. Конечно Анаис догадывалась, что после криков и приказов проваливать хоть в Зерриканию мало будет просто притвориться, будто ничего не случилось, однако никак не могла найти в себе духу выдумать предлог для разговора с глазу на глаз. Подобная нерешительность не входила в ее привычки, и оттого Анаис злилась еще и на себя. Хотелось поцелуев и чтобы ее гладили по волосам, бережно перебирая пряди, пока она засыпает. Хотелось отчаянно-сильно, но при попытке сделать шаг навстречу, Анаис охватывала непривычная, парализующая смесь робости и смятения. Вправе ли она сейчас требовать ласки от человека, которого сама же и прогнала? Она же не извинилась. Не подумала даже. Ведь Вернон бросился её спасать, а потом пообещал не оставлять и всегда быть рядом — что же еще надо для доказательства, что он не держит зла? Только вот… только вот стало казаться, что если обида и погасла — то и всё остальное погасло вместе с ней, и тяжелая тревога начинала ворочаться в груди от самой мысли. Досадливо усмехнувшись, Анаис набрала воду в горсть и, медленно наклонив ладонь, вылила всё обратно в ванну. А ведь она со своей стороны приняла, что есть вещи, куда более важные, чем припоминать дела минувших дней! И не думает больше об этом! Вот нисколечки! *** По-хорошему стоило дождаться встречи Малого Совета, чтобы там улучить время и сообщить, что один граф, оскорбившийся было из-за отказа королевы выходить замуж за его близкого и очень дорогого родственника, не станет больше мешаться. Анаис не искала разговора наедине и по-хорошему Вернону следует принять это. Ему в конце-то концов указали на дверь, он просто нагло нарушил приказ, отказавшись уходить пока не убедится, что Анаис в безопасности, и теперь что-то шло основательно неправильно. Хотя должно было пойти на лад. И Роше не понимал, что же не так. Да, по пути обратно Анаис спала у него под боком, совершенно очевидно ища защиты. Ведь мир снова стал безбрежным и страшным, полным ведьм и утопцев, но Роше был бы последним подлецом если бы попытался навязать свое общество или распустить руки в подобный момент. Рядом всегда был слишком чуткий ведьмак, который и так знает слишком много. Ну а прежде всего это было бы попросту непорядочно. Вернон считал, что ему достаточно знать: Анаис жива и здорова и всё с ней в порядке. Чего еще ему в самом деле желать? (Даже перед самим собой он отказывался признавать, что желает куда большего.) Теперь же он удостоверился в том, что Анаис не принудят к браку с бароном, который так и не смог прийтись ей по нраву. Конечно, это может грозить некоторыми политическими осложнениями в будущем, но кто-кто, а Роше точно знает, что нет такой проблемы, которую нельзя решить добрым словом и вовремя нанесенным ударом. Просто… просто он не был уверен, что всё еще нужен именно в Вызиме. Советников — действительно толковых советников, — у Анаис достаточно. Да и стражников хватает, и как бы Роше в порыве ни отчитывал их, называя ленивыми щенками, которые увидят опасность только если взять их за шкирку и ткнуть в нужном направлении — на самом-то деле в них он не сомневался. Анаис под надежной защитой. К счастью, давно миновали те дни, когда еще даже не коронованной девчонке угрожал весь этот проклятый мир. Сейчас опасностей хватало, но всё же стало куда меньше. (Хотя бы потому что нельзя списывать со счетов императора Нильфгаарда, по-прежнему заинтересованного в стабильном буферном государстве с незыблемой властью.) Но стражников Роше всё равно ругал. То и дело материть всех на чем свет стоит — обязанность офицера. Неча баловать охламонов! Потайная дверь, ведущая от основания одной из угловых башен до самых королевских покоев по-прежнему оставалась секретом для двора. Но, не доверяя никому, Роше давно расставил там ловушки, которые обойти мог только он сам и, разумеется, Анаис. Конечно, можно было бы смиренно попросить аудиенции, но в свете того, что днем бросил ему в лицо герцог, у Вернона совершенно не было желания, чтобы стража видела, как он заходит в покои королевы на ночь глядя. Слухи — неистребимые твари, но лучше не подкармливать их лишний раз. Сдвинув на место книжный шкаф, закрывавший проход на тайную лестницу, Роше громко откашлялся. — Прошу извинить мою наглость. Герцог Дерваль вызвал меня на разговор, и я хотел уведомить о его результатах, прежде чем кто-нибудь еще явится рассказывать, как именно я застращал очередного дворянина. Плеснула вода, и из-за закрытых дверей купальни раздался голос Анаис. — И что именно ты сделал на самом деле? — Роше осознал, что явился решительно не вовремя, и проклял свою хорошую память так живо воскресившую образ. Но не сбегать же от единой мысли, что Анаис как раз сейчас принимает ванну перед сном! От единой мысли о слегка вьющихся волосах, о лежащей на краю ванны узкой руке. Чуть просвечивающие сквозь тонкую кожу на сгибе локтя плавные линии вен, к которым так хотелось прижаться губами. Трогательные розоватые мозоли на внутренней стороне ладоней — единственное, что выдавало в королеве Анаис шкодливую девчонку, всё еще любившую махать мечом, стирая руки. Родинка под левым коленом. Конечно, её не видно сейчас, но Вернон знает, что она есть, и думать об этом почти больно. Тени от длинных ресниц. Кожа кажется позолоченной светом ламп. Приоткрытые губы, безмятежное умиротворение в каждой черточке лица… черт подери… Вернон прокашлялся. — Мы решили все разногласия. Вас никто не принудит к браку с бароном, который не пришелся вам по сердцу. Никакого шантажа, никаких претензий, угроз. Ничего. — Я плохо тебя слышу, — произнесла Анаис после долгой паузы. — Может хоть дверь откроешь? Вернон не ответил. Если в этом вопросе скрывалось какое-то коварство — то слишком топорное. Тем не менее Вернон толкнул двери купальни, твердо решив, что постоит на пороге, доложит и спокойно уйдет. Он всё-таки не настолько выжил из ума, чтобы потерять остатки здравого рассудка от вида обнаженного женского тела, и сможет разговаривать, отворачиваясь! Боги, всё оказалось куда хуже и одновременно куда лучше образа, который могло нарисовать его не самое изощренное воображение. В голове разом стало слишком много мыслей, предположений и вариантов. Как он и думал — Анаис полулежала в ванне, по грудь погрузившись в горячую воду, положив затылок на борт, а руки — на края. Волосы она собрала, перевязав широкой лентой, несколько выбившихся прядей подчеркивали изящную шею. Длинные ресницы оставляли мягкие тени. И кожа… кожа была точно такой, как Вернон представил. Позолоченной… Вода искажала очертания тела, но Вернон увидел достаточно, чтобы у него заныло везде, где только могло. На кончиках пальцев затрепетало воспоминание о прикосновениях. Какая стыдоба! Ему уже давно не двадцать, чтобы настолько глупо терять голову! За какие грехи ему подобные испытания на пятом десятке?! (Хотя да что уж там, для перечня его грехов и преступлений не хватит и десятифутового пергамента! Если когда-нибудь он всё-таки окажется на эшафоте, толпа, заскучав, разойдется еще до того, как глашатай закончит зачитывать список.) Анаис не вздрогнула, когда он ступил в комнату, не попыталась прикрыться. Просто села и, виновато улыбнувшись, умильным жестом потерла глаза основаниями ладоней. — Извини, меня совсем разморило. Мысли путаются. И не у нее одной, право! Вернон отвел взгляд, чтобы не казалось, что он пялится, и хоть самого себя уберечь, потому что сердце колотилось уже под кадыком. Роше, совершенно не скрываясь от самого себя, любовался Анаис с тех самых пор, как избалованная коронованная девочка превратилась в избалованную коронованную девушку. Любовался так, как любуются цветком или особенно изящной игрой оттенков в закатном небе, без каких-либо дурных и низких мыслей. Ведь что уж там, отрицать красоту Анаис было все равно что отрицать существование солнечного света! Так же как невозможно было отрицать ее ловкость и силу. Да, Анаис не стать сильнее среднего солдата и даже близко не подобраться к ловкости ведьмачки, но она старалась и усердие приносило плоды. Её руки не превратились в руки мечника, — кисти оставались мягкими и нежными, разве что появились те самые небольшие розоватые мозоли у основания пальцев. Поэтому Роше любовался красотой Анаис, уважал её упорство, искренне забавлялся лукавством и остроумием. Порой ужасался тому, с какой легкостью наивный взгляд больших глаз превращался в оружие. Восхищался ей. Дорожил как ничем иным в жизни. Но не любил. Потому что королеву нельзя было любить. Пока не оказалось, что можно. И его смело лавиной всего, что он не просто не мог назвать — не мог даже в полной мере осознать. Так же, как не мог сейчас понять, что творится в его голове и сердце. Какая-то, черт подери, мешанина! И Анаис нисколько не помогала справиться с этим хаосом! — Герцог пожелал вступиться за своего дражайшего родственника и перешел черту? — спокойно уточнила она, чуть склоняя голову набок. — Но ты поговорил с ним и он больше не причинит проблем, я правильно понимаю?.. — Всё верно. Также герцог пожелал покинуть столицу. И я не стал бы исключать, что до своего замка он не доберется. На большаке неспокойно. Конечно Анаис поняла, что герцогу помогут не доехать до родных краев. Однако это, похоже, нисколько её не взволновало. За своенравность надо платить — и она готова заплатить, потеряв союзника, ослабив себя как монарха, но поддержав себя как девушку, не желающую выходить замуж без любви. — Это всё?.. — только и спросила Анаис. — Да, это всё. — Анаис резко вдохнула, словно испугалась такого короткого ответа, однако в следующее мгновение её лицо снова стало безмятежным. Это грошовое притворство много кого обмануло бы, но не Вернона. В то же время он сказал всё, что планировал, и не собирался начинать новый разговор за Анаис. В пылу ссоры Анаис приказала ему убираться — теперь пусть хотя бы сама решит, стоит ли повторить требование проваливать. Да, он будет рядом со своей королевой что бы ни случилось, ведь он обещал. Если же Анаис решит иначе — на сей раз спорить Вернон не станет. Темерия найдет для него дело. Анаис всё молчала и молчала. Что ж, это, должно быть, и есть тот самый ответ, который ему требовался. Тишина ощущалась как пропасть, расширяющаяся с каждым мгновением ожидания. Крепко вцепившись в борта ванной, чтобы придать самой себе душевных сил, Анаис подняла взгляд, и ей стало холодно несмотря на горячую воду. Под грудиной задрожала темная, жуткая тревога. За несколько дней после возвращения в столицу она так и не удосужилась присмотреться и считала, что это она никогда не будет прощена за ссору, а значит не стоит даже пытаться. Как глупо она себя повела! Всё было столь очевидно! Так не смотрят, когда без разницы. Так смотрят, протягивая сердце на открытой ладони, и Анаис с ужаснувшей её ясностью вдруг поняла: если Вернон уйдет сейчас, на этом коротком сухом «Да, это всё», то до конца своих дней останется самым преданным защитником и союзником своей королевы. Но не более. Самая мысль была ужасна. Надо было что-то делать. И Анаис решилась. — Признаться, я чего доброго в самом деле усну, — произнесла она негромко. — Не поможешь ли?.. Анаис с плеском поднялась из воды, выпрямилась и, сделав еще один глубокий, встревоженный вдох, замерла в напряженном ожидании. Вернон резко вскинул голову, и на несколько биений сердца мир застыл. *** Всё вокруг мгновенно стало несущественным. Осталась одна лишь Анаис, и отвести от нее взгляд было решительно невозможно. Выскользнувшие из-под ленты волосы, казавшиеся сейчас отлитыми из меди, крупными локонами упали на плечи. Чуть влажные от пара пряди возле висков завивались мягкими кольцами. Россыпь родинок так и заставляла взгляд скользнуть вдоль шеи к груди. Кожа Анаис всё так же отливала золотом в трепещущем свете фонарей. От разницы между горячей водой и прохладным воздухом по её плечам и рукам прокатилась волна мурашек, и от этой ничтожной малости у Вернона растроганно ёкнуло сердце. Точеная, легкая и изящная Анаис была краше любой эльфской статуи, любой чародейки. Не совсем человек даже — его королева. Темерия во плоти. Опуская глаза, как будто опасаясь оскорбить непочтительным взглядом, Вернон подал Анаис ладонь, помогая выбраться из ванны, предупредительно закутал в широкое полотенце — и попросту подхватил на руки. Ведьмак язвил, что Анаис вьет из него веревки и что Вернон будет носить её на руках, стоит ей только намекнуть. Что ж. Именно так Вернон и поступил. Но ведь несмотря на все ухищрения нильфгаардского инженера каменный пол такой холодный! Анаис мягко, боязливо обняла его за шею, теплое дыхание обдало ухо. — Я очень виновата перед тобой… И этого оказалось достаточно. Разжалась костлявая лапа совершенно не свойственного ему смятения, что держала его за сердце с самого возвращения в Вызиму. — Королева ты моя бедовая… — вздохнул Вернон. У Анаис сладко затрепетало в груди. Она бесспорно была бедовой, доводя учителей и придворных, с тех самых пор, как уверилась, что опасность миновала и что она всегда будет под защитой. И она осталась королевой. Но главное — она осталась его. И других слов уже не требовалось. — Ты заставила меня поволноваться, — так же тихо, хрипло добавил Вернон. — А если бы я тебя потерял?.. К горлу подступил всхлип, но Анаис усилием воли подавила его. Вернона её слезы парализуют и ввергают в ужас, вот уж что им сейчас совсем не нужно! Вместо этого Анаис, блаженно зажмурившись, крепче обняла Вернона, прижимаясь еще ближе, чувствуя биение пульса и полной грудью вдыхая привычный запах — сталь и табак, никакое мыло не может это вытравить! *** Осторожно опустив Анаис на застеленную темным покрывалом кровать, Вернон просто уселся в ногах. На самом деле он и не ожидал ответа на свой вопрос. Он отказывался думать о том, что действительно мог потерять Анаис. Ни к чему сейчас рассуждать о том, что всё могло бы закончиться плохо, — ведь обошлось и сейчас всё хорошо. И даже никаких разговоров не потребовалось, как славно-то! Так может им и не надо говорить о любви? Мало ли что Геральт советует! Нашелся учитель, еще чего! Вечно в дороге и вечно один — не ему поучать других, как распоряжаться своими сердцами! Они и без его советов прекрасно со всем разобрались! Вот Анаис, например, хватило ума не начинать разговор о том, в чем они запутаются и запутают друг друга — и всего толку. Она всё-таки не глупая, она прекрасно поняла, что не стоит бередить рану и снова поднимать болезненную причину давешней ссоры. Потому и не стала спрашивать больше про своего отца и выяснять, любовь к кому сильнее. Вернон все равно не нашелся бы с ответом. Слишком уж это разные вещи. Он защищал Фольтеста с тем же пламенным рвением, что сейчас оберегал и Анаис, и за любого из них положил бы голову на плаху, если бы только с уверенностью знал, что это их убережет. Просто Фольтест — воин, который мог постоять за себя с оружием в руках. В то время как Анаис, как бы ни махала мечом, оставалась банально слабее даже новобранцев. Фольтест добивался своего по-мужски — то мечом, то огнем, то бранью, то насмешкой. Анаис, пусть и не отказывая себе в том, чтобы иногда выматериться или отдать жестокий приказ, делала упор на мягкую силу взглядов, просьб и бархатной учтивости. Самым страшным её оружием была мнимая слабость: она притворялась совершенно беззащитной королевой в беде и, не в силах сражаться самостоятельно, воевала чужими руками. Вернон считал это исключительно правильным. У каждого свои сильные стороны, у кого — меч, у кого — слово. И лично Вернон в словах не очень-то хорош, особенно когда дело касается таких материй как вся эта романтическая дребедень — тогда разум положительно отказывается ему служить. Со вздохом облегчения Вернон посмотрел на свою королеву, уже неприкрыто любуясь, позволяя взгляду скользнуть от скрещенных щиколоток, до тонких рук, с деланной стыдливостью прижимающих к груди широкое полотенце. Анаис застенчиво улыбалась, а на щеках её расцветал мягкий румянец сродни тому, что появляется на бутонах яблонь за считанные дни до того, как лепестки раскроются — и она совершенно определенно ждала. Вернон тяжело втянул носом воздух. Вот черт. Кажется, говорить всё-таки придется. Куда охотнее он взял бы сейчас меч и пошел в атаку! Но мир не желал следовать его чаяниям. Какая неожиданность! Опять! Никакого милосердия не полагается ублюдку Роше! Ему померещилась насмешливая физиономия Геральта, угрожавшего проклясть, и он предпринял последнюю попытку улизнуть от необходимости беседовать по душам: — Не умею я, понимаешь, говорить обо всем этом? — Ну когда-то же ты ухлестывал за девушками! — поддразнила Анаис по-прежнему прижимая к груди полотенце жестом простым и в то же время кокетливым. Сознавала ли она сама, как выглядит сейчас?.. Страдальчески скривившись, Вернон провел пятерней по и без того взъерошенному затылку. — Армия не пестует красноречие. Да и времени особо… да и это совсем не то… Но Анаис смотрела на него бездонными, полными надежды глазами, и вся обмирала во взволнованном ожидании. Его маленькая, смелая и бессовестно упрямая королева, сколько же в ней осталось девичьей наивности! Она ведь всего лишь хотела добиться от него чего-то красивого, изящного, как в туссентских романах! Тех, что про любовь сильнее смерти. Про верных рыцарей и преданность до последнего вдоха. Так неужели Вернон не сможет хоть что-нибудь сказать?.. — Хочешь услышать? Что ж, будь по-твоему. Тихо прогорали дрова в камине, беззвучно оплавлялись свечи, угольно-черная ночь льнула к окнам. А Вернон говорил. — Когда сражение окончено, ты наконец-то можешь осознать, что происходит. Всё вокруг слишком настоящее и в то же время — морок. Опускаешь оружие и оглядываешься, видишь знамена, видишь серебряные лилии на них и тогда только по-настоящему понимаешь, что ты еще жив… Каждая следующая фраза давалась легче. Слова приходили сами собой. Вернон снова видел всю боль и кровь, что приносит с собой война — всё, чем он жил столько лет — и цветущие поля, сверкающие льдистые громады гор, блеск рек, великолепие Темерии, ради которого он убивал и выживал. И просто говорил об этом. О том, как одуряюще пахнет разнотравье. Как гладь озера Вызима кажется позолоченной, а от воды несет холодом и тиной, и даже это — хорошо. О тех мгновениях, когда безумие битвы отступает и ты ощущаешь себя собой. О благодарности за то, что уцелел, о сожалении — ведь кто-то не вернулся из боя, чтобы мог выжить ты, чтобы выжила Темерия. Слушая, Анаис беспокойно кусала губы и часто-часто дышала, словно из последних сил сдерживая всхлип, и Вернон не знал, говорит ли он правильные вещи или сейчас всё закончится криками и слезами. Во всяком случае, он говорил честно, небо тому свидетель! — …Ты — стяг, который реет над полем битвы. Ты — игра закатного солнца в вечерней росе в тот день, когда я снова не погиб. Тишина, окутавшая комнату после этих слов, казалась физически ощутимой. Вернон чувствовал себя так, словно пробежал несколько миль, как будто даже взмок. — Ты услышала всё, что хотела?.. — вздохнул он, не дождавшись никакого ответа. Монолог вымотал его, голос звучал сипло от волнения и непривычных витиеватых слов. — То есть ты правда любишь меня?.. — спросила Анаис тихо, и Вернон выругался. — Тебе там вода в уши не залилась, а? Ты чем меня слушала?! Боги, ты невыносима! — Анаис закивала с совершенно невыносимо милой улыбкой. Прелесть какая дурочка, если действительно захочет кого-то в этом убедить! Только Вернон на такое больше не купится. — Невыносимая и упрямая, да? — уточнила Анаис, садясь и мягко гладя Вернона по виску. — Очень упрямая. — Вернон поймал её ладонь и, удерживая тонкую кисть в своих руках, расцеловал пальцы. — Своенравная. — Скользнул губами по костяшкам. — И наглая. — Но ты любишь меня такой? Закрывая глаза, Вернон прижался щекой к ладони Анаис. — Безумно. — Ему не надо было смотреть, чтобы почувствовать, как румянец Анаис из нежно-розового стал пунцовым: взволновавшись, она всегда будто вспыхивала, от мизинцев до кончиков ушей. — И я тебя, — выдохнула Анаис. — Очень люблю. В ее голосе слышалось неописуемое облегчение. Очевидно, говорить о таких страшных вещах первой — неприлично, неправильно, и Анаис хотела, чтобы Вернон сам сделал шаг навстречу, просто чтобы увериться, что ей не мерещится, что её по-прежнему любят и что она не совершит ошибки, открыв своё сердце. А услышав сбивчивую речь о лилиях, битвах и знаменах, Анаис попросту растаяла, и теперь слова лились потоком. Будучи королевой, она овладела многими тонкостями общения. Конечно, что-то не иначе как досталось в наследство от отца: например, умение посмотреть так, что это ощущалось точно оплеуха, или лучащийся благодарностью теплый взгляд, за который рыцари и простые солдаты готовы были строем маршировать на штурм любой крепости, на какую лишь укажет монаршая ручка. Но чему-то она училась целенаправленно. Подслушивая, подсматривая и запоминая, Анаис научилась обворожительно льстить, чарующе врать и притворяться глупой. А вот быть роковой женщиной не научилась, — не нашла учительницы, — и попытка изобразить из себя таковую выглядела бы попросту смешно. Поэтому всё, что она могла, охваченная восторгом от косноязычной неуклюжей честности Вернона, — ответить такой же смятенной от неопытности откровенностью. «Что бы я делала без тебя?..» — шептала Анаис и двумя руками суматошно гладила виски и скулы Вернона. «Как бы я была без тебя?..» — её тонкие пальцы то и дело стискивали плечи, заставляя пожалеть о привычной стеганой верхней одежде, мешавшей в полной мере прочувствовать прикосновения. «Зачем мне быть без тебя?..» Не слова, — а выверенные и точные удары мизерикордом аккурат между пластинами брони. Мучительно больно и так… правильно. — Иначе и быть не могло, правда? Ты всегда был рядом, помогал, выручал и учил. Ты спас меня. С тобой я не боюсь. Никого и ничего. Кому же еще я могу доверять так, как тебе? Лихорадочный шепот, перемежающийся короткими поцелуями, обжигал самую душу. Неуклюжие от волнения пальцы пытались забраться под стеганку, и с каждым мгновением терпение не просто истощалось, а обращалось в ничто. Служба научила Роше ждать и сдерживаться и он был способен терпеть — ровно до того момента, как с лязгом разрушались звенья цепи, на которой он себя держал. — Мой защитник. Мой страж. Мой Вернон. Кажется, последнее его и сломало, и Вернон принялся целовать Анаис с таким рвением, что та, не удержавшись, упала на постель и счастливо рассмеялась. Боги, а ведь он еще верил, что у него осталась армейская выдержка, что он умеет терпеть! Но все это таяло с каждым шелестящим вздохом, что его прикосновения срывали с губ Анаис. Ей-богу, мог бы — сам себе подзатыльник бы отвесил за то, как быстро сдался перед обезоруживающим «мой». Но возможно, он просто очень хотел сдаться и перестать наконец думать, и Вернон немного даже испугался того, как неожиданно защемило сердце — то ли от восхищения, то ли от… нежности?.. Нет, Анаис точно доведет его до удара во цвете лет! Может всё-таки следует воспользоваться советом ведьмака и начать пить настои с ромашкой?.. Одна только мысль билась в опустевшей голове: какие еще вершины красноречия сейчас потребуется штурмовать?! По счастью, никаких изысков от него, похоже, больше не ждали — Анаис обхватила его затылок руками, привлекая к себе и подставляя под поцелуи то губы, то шею, то плечи. Вернон был лишь рад выполнить это пожелание. Такой язык ему куда понятнее! Прерваться хоть на мгновение, чтобы снять с себя одежду, оказалось невероятно сложно. Анаис не очень-то помогала, — полотенце распахнулось, показывая всю её завораживающую мраморную наготу, и это чертовски мешало заставить конечности двигаться в согласии с командами разума — и явно упивалась тем, с какой легкостью превращает в ничто всю мнимую сдержанность Железного Ублюдка, патриота и хрена моржового. На краю сознания билось безумное желание стиснуть в объятиях что есть сил, сжать зубы на подставленной лилейной шее, оставив синяки, не отпускать, присвоить, и Вернон с таким усердием душил это неправильный, дурной порыв, что от чрезмерного напряжения чуть дрожали руки. Чтобы не поддаться искушению, он целовал и целовал, губы скользили по изгибу шеи, бережно касались кожи над артерией, прижимались к ключицам. Спускаясь всё ниже, целуя уже возле подвздошных костей Вернон думал лишь о том, чтобы сдержаться, не перейти грань, ведь следы оставлять нельзя. Единственное, что он позволил себе — осторожно прикусить колено. А затем запах кожи Анаис и её возбуждения ударил в виски как хмель, и мир стал тише, глуше, когда Анаис с коротким дрожащим стоном порывисто сжала бедрами его голову. *** Даже не дождавшись, пока Вернон утрет раскрасневшиеся губы, Анаис за волосы потянула его к себе, торопливо целуя, — и, извернувшись, обхватила одной ногой его бедра, чтобы прильнуть ближе. — Давай же, — горячечно зашептала она, дыхание сбивалось и руки казались слабыми, непослушными. — Ну же!.. — однако Вернон не спешил выполнять пожелание. Запыхавшийся, он улыбался как обухом по голове ударенный и, нависая над Анаис, опираясь на прямые руки, смотрел на неё с тем самым беспомощным и восхищенным выражением лица, которое Анаис видела прежде, когда забиралась на него верхом и не позволяла и на мгновение отвернуться, упиваясь вниманием. Кажется, он даже щеку изнутри закусил. *** Не подозревая о том, что Вернон на самом-то деле борется с жадным желанием беспощадно заласкать её до синяков, Анаис решила, что сегодня командовать будет она, и сама направила, сама прижалась теснее, сама надавила пятками на поясницу Вернона, требуя еще-еще-еще. И, боги, это было слишком хорошо! Влажный жар её тела, отливающая золотом чуть взмокшая кожа, тонкий, едва уловимый душок пота, волосы, разметавшиеся по подушке медными змеями, бешено бьющийся пульс и короткие тихие стоны, — всё это сплавилось в такую гремучую, дурманящую смесь, что с языка сорвалось словно против воли: — Боги… обожаю!.. — Анаис вся напряглась и вскинулась, изгибая брови практически скорбно, точно ей было так хорошо, что уже почти больно, и Вернон уже не смог сдерживаться. Словно прорвало плотину. Анаис блаженно улыбалась и млела от счастья, слыша именно то, что ей оказалось так нужно, как будто простые слова не менее важны чем ласки. Сбивчивые «люблю», «так не хватало», «моя»… Последнее, конечно, выходило за все рамки дозволенного и позднее Вернон долго размышлял, как же у него вообще язык повернулся. Крупные капли оплавившегося воска стекали на подсвечники, создавая нелепые округлые сталагмиты. Обессилевшая Анаис дремала, устроив голову на плече Вернона, а руку положив ему на грудь. Чуть вздрагивая сквозь сон, она то и дело слабо сжимала пальцы, точно хотела убедиться, что он всё еще здесь, и тогда Вернон мягко гладил её по волосам. И всё это время он так и этак вертел беспокоившую его мысль, прежде чем пришел к выводу, что Анаис всего-навсего давно уже была его — его королевой. Просто только не так давно стала его Анаис. Конечно, монаршие обязанности, династические вопросы и сучья растреклятая дипломатия неизбежно попытаются встать между ними. Но как будто Вернон позволит кому-то отобрать у него Анаис! Да, то, что происходит между ними — исключительно неправильно и так быть не должно. Он не имеет права забыть о своем месте в обществе, о пропасти, что разделяет монарха и офицера. Но Анаис решила иначе — а значит все, кто против, могут промаршировать прямиком в пекло. Осторожно перебирая волосы Анаис, Вернон Роше вслушивался в её мерное, спокойное дыхание. Что ж, возможно, ведьмак оказался не настолько и неправ, утверждая, что поговорить иногда просто необходимо.