Молодо-зелено

Еще немного, еще чуть-чуть, вот сейчас, прямо сейчас, земля пойдет трещинами и исчезнет из-под ног, а мир с оглушительным хлопком лопнет к чертям, и даже толстые стекла очков в роговой оправе не спасут от поднимающейся пыли, летящих осколков и тяжелого удара взрывной волной. Она крепко зажмуривается и начинает про себя вести отсчет от одного до десяти в обратном порядке, жалея, что пожила слишком мало, не слишком интересно, попробовала не всё (хотя понимает, что это физически невозможно) и, что самое важное, с Колькой не попрощалась. За Кольку обиднее всего, он ведь друг! Таких днем с огнем не сыщешь, но она сейчас здесь, а он там! У нее дома набивает живот мамиными пирожками, совершенно не подозревая о том, что в эту секунду в «ЗимаЛетто» для одной невзрачной секретарши сейчас наступит конец света. Три …два… один. Осторожно открывает один глаз, потом второй. Но мир, увы, не рушится, как бы сильно Катя этого ни хотела. Очки не трескаются, пыль никуда не поднимается — лежит себе на папках с отчетностью, словно все, что сейчас происходит, абсолютно нормально и словно Жданов, стоящий посреди ее каморки, настаивающий, уверяющий, что вроде бы как влюблен, вроде бы как сильно, вот уже какое-то время просто очарован ею — Катенькой Пушкаревой, — это совершенно точно не конец света. Но Земля из-под ног все равно куда-то пропадает. Катя дурой никогда себя не считала, к тому же, наученная горьким опытом, знала, что такие, как Жданов, в таких, как Катя, не влюбляются, ну вот вообще никак и никогда ни при каких обстоятельствах, поэтому на признание шефа реагирует со здравой долей скепсиса. Ей очень хочется покрутить пальцем у виска, может, вызвать врача. Но, во-первых, это было бы слишком грубо, в конце концов, Андрей Павлович вон как старается, едва ли жилы не рвет от усердия. Во-вторых, не слишком дальновидно. Ей с этим человеком, пускай и больным, еще работать. Дел они вместе наворотили столько, что Кате страшно представить, под какими она статьями ходит и какой срок в случае провала их гениального плана ей грозит. И будь она хоть трижды влюблена, а все равно прекрасно понимала: даже останься она единственной женщиной на земле, ее начальник предпочел бы ей калькулятор, в крайнем случае — смерть. Не обычную, а очень театральную, безусловно, красиво обставленную (увы, не для нее), драматичную и однозначную. В общем, такую, в которой обязательно была бы виновата сама Катя. Очередной красивый принц пал в неравном бою с очкастым чудовищем! От мысли она поморщилась, а Жданов, кажется, принял это на свой счет. Провел ладонью по щетине и как-то скучающе-небрежно поинтересовался: — Ну так что, Катенька? Я вас сегодня подвезу, согласны? Смотрит долго, внимательно и неожиданно подмигивает. С языка против воли срывается тихое испуганное «да», и Жданов, довольно улыбаясь, выходит из кабинета. Как только за Андреем Павловичем закрылась дверь, Пушкаревой очень сильно захотелось стукнуть себя по лбу. Во рту сразу стало как-то кисло, ладони вспотели, а в голове настойчиво замигала красная лампочка. Дура. ******* Александр Воропаев напоминает Кате обыкновенный огурец — горький и противный, но если срезать шкурку, терпимый, даже съедобный. Только Катя при себе ножи не носит (куда ей с ее-то везением) и огурцы вообще-то недолюбливает. В ее воображаемом саду ему отведена роль сорняка, который каждый раз порываешься сжечь, но останавливаешь себя на полпути, потому что вспоминаешь — это ведь никакой не сорняк, а самый настоящий овощ. Пусть растет, пусть путается под ногами, вьется вокруг колючими лозами. Вреда от него никакого нет, и ладно. Катю вполне устраивало пересекаться с Александром Юрьевичем единственно на совете директоров и время от времени в коридорах «Зималетто». Пикироваться с ним было интересно, но опасно. Каждый раз она говорила себе, что будет держать язык за зубами, разговаривать с таким человеком себе дороже, все слова наизнанку вывернет, но еще ни разу не отступала. Папа учил не сдаваться, всегда идти до конца. Любопытство пересиливало страх, и она бросалась грудью на амбразуру, а Александр Юрьевич только скалился ей в ответ. Пушкаревой даже начало казаться, что Воропаев иногда себя сдерживает, специально позволяя ей дерзить ему чуть больше, чем позволяет кому-то еще. Хотя это сомнительное удовольствие точно не стоило его порванных пиджаков и ее разбитых коленей. А со зрением у нее всегда было плохо, может, ей действительно всего лишь кажется. Все становится решительно плохо и совсем не любопытно, когда в каморке Воропаев становится частым гостем. Дался ему этот отчет, черт бы побрал эти выплаты. Если в коридоре он еще предпочитал держать дистанцию, то в маленькой кладовой его было слишком много, и от этого так тесно, что Катя волей-неволей задается вопросом, а вдруг у нее клаустрофобия? Когда вокруг высокие потолки и широкие просторные залы, как-то совсем забываешь, что Воропаев выше головы на три. А сейчас эта разница ощущается слишком, поэтому Катя рефлекторно втягивает голову в плечи и делает шаг назад, и еще один, и еще, пока не упирается лопатками в шкаф с документами. А он подступает все ближе и ближе, лишая возможности сбежать, не оставляя пространства для маневра, полностью закрывает собой тусклый лампочный свет. Опирается одной рукой на шкаф, нависает над Катей и обманчиво нежно гладит пальцами резинку-бантик. — Уже убегаете, Екатерина Валерьевна? Или вы берете разгон? Александр Воропаев очень любит личное пространство, особенно чужое, в частности — Катино. Ольга Вячеславовна говорила, что Воропаев — мальчик воспитанный и приличный, но совсем забыла упомянуть, что этот самый мальчик вспоминает про приличия только тогда, когда ему это выгодно, а в остальном плевал он на них с высокой колокольни. Вот как сейчас. Их лица находятся близко, неоднозначно, так, что Катя чувствует его дыхание на своих губах. Страшно, очень страшно, но зажмуриться, как со Ждановым, почему-то не тянет. Этому человеку вообще не хочется показывать свой страх, перед ним она храбрится, выдерживает тяжелый, оценивающий взгляд и прячет дрожащие ладони в карманы вязаного жакета. В ответ Катенька смотрит с вызовом, принимает правила игры, решив, что сейчас имеет полное право оценить его в ответ. Не только ей одной всегда быть объектом исследований. Теперь ее очередь играть в ученого. Глаза у Воропаева в полумраке каморки темные, совсем черные. А ресницы длинные и пушистые. Кате даже завидно, но совсем чуть-чуть. Взглядом спускается ниже, с любопытством рассматривая нос, дальше губы. Воропаев удивительно органичен, а еще, оказывается, колется только, когда открывает рот. Черты лица у него мягкие, почти нежные. Он молчит, поэтому Катя, словно зачарованная, тянется ладонью к его щеке. Хочется очертить линию скулы безумно, потрогать губы, провести пальцами по рыжим волосам, чтобы проверить, насколько они жесткие. Ей сегодня можно. Или нет. В любом случае сопротивление со стороны мужчины она не встречает. Воропаев тянется ближе, но не к руке. Ладонь он перехватывает на полпути, а сам утыкается носом меж рюшами на воротнике прямо в шею. — Александр Юрьевич, вам плохо? Катя мысленно хвалит себя за то, что голос у нее не дрожит, однако дыхание задерживает совершенно непроизвольно. Теперь страшно, но страшно по-другому. Она боится не за себя, а спугнуть. Момент или Воропаева, а то и все вместе сейчас едва ли разберешь, просто любой звук, любое лишнее движение воспринимается как риск. Она не разведчица, но голосом Копеляна в голове бьются слова: «Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу». А провалилась она, очевидно, по всем фронтам, потому что враг пробрался в тыл, важные бумаги лежат на столе ничем не прикрытые, и компьютер, как назло, разблокирован. Надо бы сделать что-то, предпринять, выпроводить нежеланного гостя и побыстрее. Но Катя обрывает себя и думает: а настолько ли он нежеланный, если она позволяет ему стоять так близко, настолько ли он враг, если дышит ей в шею так горячо? Странный звук отвлекает ее от беспорядочных мыслей, и Пушкарева прислушивается. Она хмурит тонкие брови, пытаясь понять, на что это похоже, и осознание заставляет ее уши буквально гореть. Воропаев ее нюхал. Ее. Нюхал. Воропаев. — Ваниль. — Произносит он глухо — странно. — А Вы ожидали «Красную Москву»? — Кате хочется провалиться сквозь землю, потому что храбриться получается с трудом, и голос к концу предложения едва не срывается на писк — Я, Екатерина Валерьевна, ожидал лаванду, — Воропаев теперь смотрит ей в глаза, хотя взгляд его совершенно серьезный, а не смеющийся, как обычно. — Но вы, как впрочем и всегда, не соответствуете чужим ожиданиям. — Видимо, от нее требовалось что-то большее, чем сбившееся дыхание и красные уши, потому что Воропаев, посмотрев на нее с минуту (мучительно долгую минуту), решил уточнить. — Это комплимент. У Кати глаза, наверное, размером с те самые папки, которые лежат пыльные на ее столе. Мысли отказываются формулироваться во что-то объемное, оставаясь невнятной массой где-то на краю сознания, а губы Воропаева тем временем с каждой секундой становились ближе, задавливая стремительностью обстоятельств еще даже не придуманный, но рвущийся наружу ответ. Вот-вот, еще чуть-чуть. Катя сама не понимает, чего она ждет, а главное — от кого. Не до конца оформившаяся мысль будоражит, не вызывая отторжения. Она прикрывает глаза, не в силах больше играть в смелость. Снова начинает считать, как утром, только теперь секунды не до конца, а до начала (знать бы только чего). Один… Два… Три…И… Дверь с громким хлопком открывается, и в каморку влетает Андрей Павлович. Воропаев резко выпрямляется, нервно ведет плечами, а на лицо снова наползает это нагловатое выражение, которое хочется стереть с него самой жесткой щеткой. Катя вздыхает почти разочарованно, злость на начальника поднимается откуда-то изнутри и бурлит, бурлит, бурлит. Жданов был, как всегда, не вовремя, и она уже дважды за день жалеет, что сказала ему «да».