Назад

И за тобой следом,

Где никогда не был,

Между землей и небом.

Бьётся в окно ветер,

Ночь, как конец света,

Счастье моё, где ты?..

Би-2 — Счастье

      Эдмунд и сам этого не ждал, но год, проведённый в Кембридже, прошёл куда лучше, чем тот, что ему довелось просидеть в Лондоне в ожидании второго путешествия.       Как и в прошлой жизни, мать и вернувшийся из армии раненый отец решили перебраться в Америку и забрали с собой Сьюзан, а Люси и Эдмунда отправили в Кембридж, и в целом их пребывание в доме семейства Вред было довольно сносным. Для начала Эдмунд настоял, чтобы им с Люси позволили доучиться в обычной школе, а не той «прогрессивной», куда ходил Юстас; к счастью, тёте с дядей и так не нужны были дополнительные хлопоты о племянниках, поэтому они без проблем согласились. Идти туда было дальше, но так было лучше: Эдмунду нравился Кембридж, и они с Люси с удовольствием гуляли по городу, рассматривая улицы и дома и разыскивая интересные места. Здесь было не так серо, как в Лондоне, и хотя война никуда не делась, у них всё же была полная весёлых разговоров, мороженого в хрустящих рожках, ароматного кофе и вечерних прогулок жизнь; правда, радость омрачалась тем, что в конце дня им всё равно нужно было вернуться домой. Эдмунда не печалил холод со стороны Гарольда и Альберты — нейтральное общение с ними было лучше, чем бесконечные ссоры и тычки в спину, — нет, его заботило и до ужаса раздражало другое.       Юстас.       Если в этой жизни что-то и осталось неизменным, так это кузен и его отвратительный характер: он донимал их практически каждый день, особенно Эдмунда, с которым, как и раньше, делил комнату. Поначалу Эдмунд предполагал, что созданный им когда-то способ сработает снова, но нет: в случае с Питером когда-то речь шла о вполне логичном и взаимном соперничестве братьев, которое окончилось, стоило одному из них разорвать круг и выйти из схватки; Юстас же просто был идиотом, чьё поведение молчаливо одобрялось его родителями, и в такой ситуации любая психология была бессильна. Эдмунд с высоты возраста и опыта в целом справлялся с игнорированием навязчивой проблемы, но вот Люси переживала это сложнее, и ему приходилось сдерживаться, чтобы не поднять руку на — забавно признавать — ребёнка. Впрочем, даже это едва ли подействовало бы, поэтому оставалось лишь ждать призыва — в том числе и по этой причине. Из них всех лишь Юстас действительно смог научиться в Нарнии чему-то хорошему, и если хоть кому-то из них уроки Аслана пойдут на пользу… почему бы и нет?       К счастью, у них было ещё одно пристанище, где они могли хотя бы на время избавиться от нападок Юстаса. Эдмунд не знал, что именно изменило планы Питера на будущее в этой жизни, однако сейчас тот принял решение поступить в Кембриджский университет и, достойно сдав экзамены, стал студентом юриспруденции. Жил он, как и подобает, на кампусе в небольшой одноместной комнате, и порой, когда его соседи разбредались кто в библиотеку, кто на спортивную площадку, кто в музыкальную комнату, Эдмунд с разрешения доброжелательного коменданта заглядывал в гости — разумеется, не только чтобы спрятаться, но и справиться о делах брата. Свою боль, если она ещё осталась, Питер тщательно скрывал, а о Нарнии даже не заговаривал, поэтому их общение протекало относительно спокойно. Эдмунд был этому рад, но всё-таки кое о чём поговорить ему хотелось. Близился день, когда ему предстояло совершить третье путешествие, и поскольку возвращаться из него он не планировал, следовало предупредить брата — хотя бы иносказательно. После всего, что они прошли вместе, было бы несправедливо оставлять его в неведении относительно такого важного шага, и он долго выискивал подходящий момент…       Который судьба предоставила ему сама.       — Что это? — спросил Эдмунд в один из визитов, заметив на письменном столе Питера выбивающуюся из аскетичного убранства комнаты яркую коробку.       — Вот, — Питер приблизился и откинул крышку, демонстрируя аккуратные ряды шоколадных конфет. — Угощайся, если хочешь.       — Ещё бы, — Эдмунд фыркнул и забросил в рот одну из конфет, а затем удивлённо хмыкнул: сочетание явно дорогого чёрного шоколада и поджаренного миндаля приятно его поразило. — А ты, оказывается, живёшь роскошной жизнью.       — Ты же знаешь, я бы не стал тратить деньги на конфеты, — Питер покачал головой и опустился на кровать. — Это Линдси из дебатного клуба подарила. Вроде бы как в благодарность за помощь — я донёс ей книги до входа в общежитие, — но ты же знаешь… — он вздохнул и взъерошил волосы. Эдмунд понял, что разговор заходит в опасную гавань, поэтому произнёс нейтральное:       — Знаю, — а затем добавил: — Дорогие конфеты в военное время — серьёзный шаг. Тебе стоит прямо ей отказать…       — Пока не в чем: она не говорила ни о чём прямо, — Питер вздохнул снова. — Но если что, я это сделаю. Хотя… не знаю, — его выражение лица стало совсем потерянным. — Вообще она неплохая девчонка, и мне с ней интересно, но она… — а следом он наконец произнёс прямолинейное: — Она не Мара.       — Вряд ли ты когда-нибудь найдёшь вторую Мару, — Эдмунд не желал, чтобы это прозвучало жестоко, поэтому добавил: — Но если отыщешь кого-то другого, она, думаю, не рассердилась бы.       — Я бы рассердился на себя, — парировал Питер. — Если бы позволил себе предать её память с другой девушкой, какой бы та ни была хорошей. Это была моя единственная настоящая любовь. Понимаешь, Эд?       — Я знаю, что такое настоящая любовь, — просто ответил Эдмунд. — Лишь не хочу, чтобы ты провёл в трауре всю жизнь.       — Я не в трауре, — запротестовал Питер. — Я всегда буду чтить память Мары, но я… Ну, ты помнишь, что было со мной, когда я только-только обо всём узнал. — На миг они замолчали, погружаясь в болезненные воспоминания, а затем Питер выпалил: — А ты… Ты скучаешь по Каспиану?       — Конечно, — просто ответил Эдмунд; следующие его фразы явно грозились быть потруднее, поэтому он задумался, прежде чем продолжил: — И, как бы там ни было, верю, что мы встретимся.       — Ты имеешь в виду, когда Нарния снова призовёт вас с Лу? — Теперь уже Питер очевидно пытался быть осторожным: — Эд, в прошлый раз прошла тысяча лет…       — Зато когда Лу только-только обнаружила Нарнию, а затем мы вернулись вместе, там не прошло и недели, — мотнул головой Эдмунд. Он не мог посвятить Питера во все подробности, поэтому его слова звучали, как слепое упрямство… но, впрочем, кому как не Питеру понять эту эмоцию? — Мы не знаем законы времени в Нарнии. Поэтому, пока не случилось иного, я буду верить.       — И я буду верить в вашу встречу, — кивнул Питер, но кое-что не давало ему покоя. — А ты думал о том, что случится после этой миссии?..       — Ты имеешь в виду то, что, даже если мы с Каспианом встретимся снова, миры нас разлучат? — поинтересовался Эдмунд; после ещё одного кивка от Питера он собрался с мыслями и аккуратно спросил: — Скажи… если бы у тебя был шанс покинуть этот мир навсегда, чтобы прожить жизнь рядом с Марой и Эдрианом, ты бы согласился?       — Да, — без раздумий выпалил Питер; продолжил он уже спокойнее: — Я родился в Лондоне, здесь у меня есть многое, но мой дом — это Мара и Эдриан. И я бы остался дома… Постой, — тут до него, кажется, дошло. — Хочешь сказать, ты веришь, что сможешь остаться с Каспианом навсегда?       — Верю, — кивнул Эдмунд, не скрывая своих намерений. Не найдя на лице Питера ответов на свои вопросы, он продолжил: — И я готов на многое пойти, чтобы так оно и было. Правда, все вы…       — Все мы что? — мягко перебил Питер, а затем глубоко вздохнул, с неожиданной искренностью заглядывая в глаза. — Эд, послушай, что я тебе скажу: мне не нужно, чтобы ты постоянно был рядом со мной, и я даже переживу, если ты не станешь — или не сможешь — мне писать. Но чего бы мне точно не хотелось, так это знать, что ты несчастен так же, как и я. — На этот раз он говорил о своей печали спокойно, и сердце Эдмунда сжалось. — Поэтому если твоё счастье в Нарнии, я буду последним, кто станет против этого возражать. В конце концов, мы увидимся — пусть это и будет лишь в стране Аслана.       — Думаешь, мы туда попадём? — дрожащим голосом прошептал Эдмунд; впервые за эту жизнь что-то растрогало его так сильно.       — Конечно. Мы были верны Нарнии и отдали ей больше, чем следовало, — решительно кивнул Питер. «Мне бы твою уверенность», — отозвался внутренний голос. — Мы увидимся ещё, Эд. Не думай о нас, когда будешь делать выбор.       — Я всегда буду о вас думать, — Эдмунд тепло улыбнулся, хотя на душе было горько. Питер, видимо, это заметил, потому что поспешил перевести тему:       — Возьми лучше конфету и перестань раскисать. — Его улыбка вышла слегка натянутой — ему тоже было непросто, но он старался это скрыть. — И передай Лу, чтобы заходила чаще. Давно не виделись.       — Ты же понимаешь, почему она не приходит, — покачал головой Эдмунд, всё же не сдержавшись и стащив ещё одну конфету. Он был прав: Люси и правда не слишком хотела посещать кампус, пусть и, разумеется, любила Питера и желала встреч с ним. Комендант, без проблем впускающий Эдмунда, не жаловал её — не потому что она раздражала его лично, конечно, просто он считал неуместным присутствие молодой девушки в мужском общежитии. В целом, это было оправдано: другие парни, жившие по соседству с Питером, проявляли к ней активный интерес, и Люси не было комфортно, оттого она старалась держаться отсюда подальше — в отличие от Эдмунда, который был готов сидеть тут целый день.       — Ты прав. Моя ошибка, — на этот раз искренне усмехнулся Питер. — Тогда передай, что завтра я буду ждать её после школы в нашем кафе — со стаканом клубничного мороженого в качестве извинения.       И если с Питером Эдмунд всё же смог хоть как-то обсудить ситуацию и сбросить с плеч хотя бы часть груза, то со Сьюзан поговорить ему так и не удалось: письма через океан доставлялись очень долго, поэтому активной переписки не получилось. Писала она в основном Люси, но и Эдмунд получал от неё весточки, в которых она делилась с ним происходящим в её жизни. Так, он знал, что Сьюзан всё никак не может решить, связать жизнь с наукой или искусством; кроме того, она обзавелась несколькими подругами и начала играть на фортепиано. О Нарнии она ожидаемо не писала ничего, а Эдмунд, помня о том, что с ней происходило, и не спрашивал. Лишь однажды она упомянула в письме кое-что, от чего его сердце сжалось и на миг замерло:       «Родители хотели бы, чтобы я нашла себе хорошую партию, — гласили аккуратно выведенные строчки. — Разумеется, ни о каком замужестве пока что нет и речи, но они были бы счастливы, если бы я начала с кем-то встречаться. Недавно я познакомилась с сыном владельца крупной фабрики; и мама с папой, и подруги считают, что это невероятно выгодная партия. Он и правда милый, но… Иногда мне жаль, что я никогда не смогу признаться ни одному из них, почему совершенно не планирую выходить замуж. Остаётся надеяться, что Лив или Бет заинтересуют его больше, чем я».       Хоть Эдмунд, как и в случае с Питером, ожидал, что боль потери любимого человека не отпустит так уж быстро, читать подобное от Сьюзан было немного больнее. Книжный червячок в детстве, в юности она стала по-настоящему привлекательной и яркой девушкой, достойной самого лучшего — и, что самое главное, имеющей все шансы его отыскать. Однако сердце Сьюзан-воительницы принадлежало такому же отважному воину, и даже отдав ему последние почести, отпустить она так и не сумела. В ответном письме Эдмунд долго подбирал слова, но так и не смог найти подходящие, чтобы описать свои эмоции от прочитанного, поэтому лишь пожелал сестре удачи, но на душе у него появилась очередная зияющая рана от недосказанности, разобраться с которой он так и не смог.       С Люси было проще: её ещё ждало возвращение в Нарнию, поэтому разговор Эдмунд отложил ближе к тому самому решающему моменту. Впрочем, в том, что она его поймёт, он даже не сомневался. Самое интересное заключалось в другом: если с Питером и Сьюзан ему приходилось быть крайне аккуратным, то Люси осторожничала уже с ним — словно боялась, что он повторит судьбу старших, вернувшихся в Нарнию, когда их любимые были уже глубоко под землёй. Переубеждать её он не стал — в конце концов, у них и так были темы для бесед, — зато часто приходил в её комнату, чтобы посмотреть на ту самую картину. Он заприметил её в первый же день, и теперь она вызывала у него трепет: если судьба в очередной раз решить повториться, именно она станет их проводником в Нарнию, и хотя Эдмунд решил ждать того же дня, что и в прошлой жизни, всякий раз он невольно выискивал на ней знакомый корабль. Люси, знающую о его любви к морю, не удивлял этот интерес, а вот для Юстаса любовь Эдмунда к прекрасному стала очередной причиной для провокации.       — Неужто опять пялишься на эту уродскую картину? — поинтересовался он с презрением однажды, опёршись о дверной косяк. Люси, не ожидавшая, что в комнату кто-то вот так заявится, подпрыгнула от неожиданности, чем вызвала у Юстаса довольную ухмылку, а вот Эдмунд, как и всегда, сразу нашёлся с ответом:       — Тебя не учили, что вежливые люди стучатся? — холодно, но пока без агрессии спросил он.       — Это мой дом, — Юстас скрестил руки на груди, и по его тону было очевидно: он напрашивался на конфликт. — Хожу, где хочу.       — Дом твой, да, — Эдмунд отвернулся от картины и удостоил Юстаса стальным взглядом. — Как и Люси — твоя кузина, молодая девушка, которой нужно личное пространство. Я понимаю, что тётушка с дядюшкой всё тебе позволяют, но как они отнесутся, если ты поставишь сестру в неловкое положение?       — Да плевать мне, — огрызнулся Юстас. — Пока вы здесь живёте, будете слушаться моих родителей. И меня. И сейчас я хочу избавиться от этой мерзости, — он презрительно кивнул в сторону картины на стене.       — Тебе до неё и дела-то не было, — парировал Эдмунд, добавляя в голос нотку угрозы. — Чего бесишься?       — Значит, теперь есть, — нагло произнёс Юстас. Оттолкнувшись от дверного косяка, он сделал несколько шагов навстречу, и Эдмунд рефлекторно ступил в сторону, закрывая картину собой. — Что же это? — Юстас издевательски вскинул бровь. — Неужто интересуешься искусством, как девчонка?       — Тебе тоже не помешало бы поинтересоваться чем-то кроме своих энциклопедий, — пробурчал Эдмунд. Сам Юстас раздражал его не так сильно, как тот факт, что после всех своих сражений он теперь был вынужден противостоять не реальной угрозе, а надоедливому ребёнку. — В мире много интересного, если высунешь свой нос из книг.       — Не смей мне хамить, — явно начал выходить из себя Юстас. Он вновь шагнул вперёд, скрещивая руки на груди. — А то всё расскажу родителям.       — И долго ты ещё собираешься прятаться за мамочкиной юбкой? — ядовито поинтересовался Эдмунд, выходя из себя. — До самой старости?       — Да как ты смеешь! — взвизгнул Юстас, а затем тараном метнулся вперёд, замахиваясь для удара. Этого Эдмунд стерпеть уже не смог и, за секунду оценив шансы, кинулся навстречу.       — Эд, не нужно! — воскликнула Люси за спиной, явно пытаясь предотвратить драку; впрочем, бить Юстаса Эдмунд и не собирался. Вместо этого он отточенным — возможно, даже слишком как для такой банальной ситуации — движением перехватил запястья кузена и в одно мгновение обезвредил его. Наклонившись так, чтобы их глаза были на одном уровне, Эдмунд ровно, без намёка на ярость, проговорил:       — Жалуйся, кому и сколько хочешь, но поднимать на нас руку я тебе не позволю. — В глазах Юстаса здесь мелькнуло что-то совершенно ему не присущее — что-то похожее на… страх? Разумеется, Эдмунд не наслаждался такой ничтожной победой — да её в общем-то и не было: сдаваться Юстас не собирался.       — Отпусти меня! Я… — он резко дёрнулся, пытаясь вырваться, но главную угрозу пожаловаться родителям так и не озвучил: видимо, слова Эдмунда задели его за живое. — Отпусти немедленно!       — Сперва пообещай, что больше никогда не посмеешь поднять на нас руку, — так же холодно отрезал Эдмунд. Не то чтобы он думал, что нравоучения чем-то помогут, но был шанс, что остаток времени здесь Юстас будет вести себя хоть немного тише. — И врываться к Люси в комнату тоже. Относись хотя бы к ней с уважением.       — Ты не станешь мне указывать! — не унимался Юстас. Его не пронял даже крик Люси:       — Ребята, смотрите! — А вот Эдмунд резко обернулся, отпустив кузена, и замер, большими глазами глядя на ту самую картину, из которой теперь бурным водопадом лилась морская вода. Поток брани от Юстаса, метнувшегося к стене в бесполезной попытке остановить потоп, и лицо Люси, медленно расплывающееся в понимающей улыбке, сейчас не имели для него значения — лишь факт: сейчас слишком рано. Не нужно было быть великим математиком, чтобы подсчитать дни, и до того самого, когда их в прошлой жизни перенесло в Нарнию, оставалось ещё добрых три недели. Эдмунд, разумеется, не ждал, что всё пройдёт идеально гладко, но в прошлый раз время совпало — в этот же всё пошло не по плану, и это вызвало у него опасения. Что, если изменилась и сама Нарния, и они окажутся в совершенно другом времени?..       И вдруг его объяло давно позабытое чувство — страх, болезненный и практически животный. Именно страх, тянущий ко дну, не позволил ему даже крикнуть что-нибудь иронично-подбадривающее шокированному Юстасу. Вместо этого Эдмунд закрыл глаза, практически позволяя необузданной стихии утянуть его на дно.       Но когда вместо того, чтобы коснуться пола комнаты Люси, он ощутил лишь бездонные глубины Восточного моря, он воспрял духом. Как бы там ни было, это была Нарния — его дом, место, которому давно принадлежали его душа и сердце, и сдаваться он не собирался. Поэтому, собрав все силы, он принялся грести руками наверх, туда, где светило яркое манящее солнце, и вскоре, отплёвываясь от воды и соли, Эдмунд обвёл взглядом открывшуюся перед ним картину. Даже сквозь прищуренные глаза он видел корабль — огромный и величественный, куда больше, чем когда-то был «Покоритель Зари»; рассмотреть всё в деталях ему с такого расстояния не удалось, поэтому он переключил внимание на воду вокруг. Люси, как он и ожидал, тоже удалось всплыть, и она тоже оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, где находится; Юстаса пока не было видно, и хотя они не слишком ладили, это вызвало беспокойство. Смерти кузену Эдмунд точно не желал, поэтому приготовился нырять. Однако и этого ему делать не пришлось: внезапно рядом кто-то вынырнул, и это оказался как раз-таки полубесчувственный Юстас в руках какого-то загорелого мужчины. Лицо моряка казалось незнакомым, и Эдмунд вновь напрягся…       Пока его самого сзади не обхватили сильные руки, а над самым ухом не раздался проникновенный шёпот:       — Я так долго тебя ждал.       И когда Эдмунд, ведомый всеми существующими бабочками в животе, одним резким движением обернулся, заглядывая в до боли родные и полные искренней любви глаза, он окончательно понял: он наконец-то дома.       И его главная битва начнётся уже совсем скоро.