Не назвать

Кавех со злости швыряет карандаш в сторону и едва удерживается, чтобы не начать таскать себя за волосы — досада, жуткая и горькая обида и разочарование — вот что бушевало в нём. Потому что что-то он делал не так — это точно. Потому что уже третий день он сидит один на чужом третьем ряду, стараясь вовсе не смотреть на первый. И хождение в школу растеряло любые краски — Кавех невольно заметил, что каждый день вспоминается нудной болтовнёй на литературе и обществоведении, перерывы — стоянием в очереди в столовой и тихом сидении за привычным столиком, листанием ленты тиктока и повторением злосчастного параграфа по истории, а возвращение домой — тоже по большей части тихое — без гуляний, с вдыханием прохладного майского ветерка и совсем молчаливое. Потому что в закреплённый чат Кавех не заходит, а во второй не пишет — никто не пишет, даже Сайно или Тигнари. Потому что Кавех чувствует себя кинутым — буквально. Потому что видя, как аль-Хайтам в открытую его избегает, больше предпочитая шептаться с Сайно, Кавех чувствует очень странное склизское нечто, заполняющее его и медленно раздражающее. Кавех не собственник вовсе и сам прекрасно понимает, что аль-Хайтам в целом не обязан общаться только с ним. И что с Сайно аль-Хайтам и до их знакомства водил дружбу, и в этом ничего такого нет. И не понимал только одного — что такого случилось, что аль-Хайтам снова стал тем же неразговорчивым учеником, каким пришёл к ним в начале прошлого года и знал из всех ребят только близкого ему Сайно. Что такого случилось, что Кавех воспринимает это так остро. Потому что уже все заметили, что в известной в школе четверке разлад — как минимум между двумя. Потому что всё настолько серьёзно, что даже с Тигнари они не поднимают эту тему. Потому что Кавех скрепя сердце чувствует обиду — неправильную и непонятливую, но обиду. И снова тишина, а его комнату освещает только настольная лампа и экран ноутбука с открытым мессенджером. У Кавеха живот сводит — вихрь мыслей заполонил голову, вытеснив напоминание об ужине — Кавех допивает уже холодный сладковатый чай. Наверное, потому что ещё на прошлой неделе они сильно поссорились. Кавех точно бы никогда не сознался, что это была ссора — никогда бы не смог назвать это ссорой. Ведь Кавех слишком пытается читать между строк — там, где интервалов нет — докопаться до истины и понять, в чем причина. А Хайтам морозится, у Хайтама язык без костей — и наверное поэтому они молчат уже столько дней — с прошлого четверга по сегодняшнюю пятницу. Кавеха злость берёт от непонимания — а почему все так сложно? И руки сжимаются в кулаки до побеления костяшек, и в груди печёт от злобы неизвестно на кого — наверное на самого себя — за всё то же непонимание. В конце концов, чем он хуже того же Сайно? Почему вдруг после приятных дней дружбы к нему охладели, облили ледяной водой, оставили просто и не желали вновь общаться — ярость и обида бурлят в его крови. Кавех со злости вдаряет рукой по кривой стопочке учебников — она за весь вечер так и не была тронута. Кавех не сразу замечает режущий слух звон — опомнился слишком поздно, и тут уже не выдержал. Под светом настольной лампы и экрана ноутбука Кавех дрожащими руками держит полуразбитую кружку, ожидая, пока клей схватится. Он чувствует, как болит что-то в грудной клетке, как клей немного липнет на руки, оставляя жжение на коже, и даже осознание того, что разбилась она хотя бы не на мелкие кусочки, нисколько не облегчало. Взглядом он скользит по кривоватому рисунку на ней — и вспоминает невольно, как вчера, как аль-Хайтам старательно выводил эти цветы, сердечки и нелепого львёнка, пока Кавех на своей рисовал ромбики зелёного цвета, листики и расплывчатые рожицы. Это были их подарки друг другу на год дружбы — должны были вызывать тепло, но Кавеху сейчас почему-то холоднее, чем в Антарктиде. Он же не хотел ссориться — вообще не хотел. Всё просто так получилось, но это не конец света, правда же? Они же обязательно помирятся, обязательно? Даже если с трудом. Даже если спустя тысячу лет. Кавех мотает головой — тысячи лет он не выдержит — он сдаёт позиции уже на восьмой день, это всего-то неделя — это всего ничего, но Кавех чувствует, как тонет, как утопает, как теребит пальцы, пытаясь убрать уже подсохший клей, как костяшками трет глаза, стараясь растереть и избавиться от солоноватой влаги. Кавех поджимает губы, стараясь успокоиться и не позволить навязчивым мыслям прокрасться в голову. Ведь это не конец света, ведь может они и не ссорились, ведь ерунда всё это — ведь Кавеху не хочется ощущать себя оставленным. Кавех наконец отрывает скорбящий взгляд с реабилитированной кружки на монитор ноутбука, чтобы посмотреть очередное уведомление — наверное, какой-нибудь канал или школьная группа. Сердце делает кульбит, стоит увидеть знакомую аватарку — Кавех помнит, как сфотографировал зачитавшегося на перерыве аль-Хайтама и потом чуть ли не визжал от радости, увидев фотографию на его аватарке в мессенджере. Глаза бегло просматривают сообщение — сначала несколько раз лишь в виде уведомления, а после — уже в открытом чате. У Кавеха холодеет внутри, холодеет везде, и на кончиках пальцев, его бьёт странная дрожь — и такая реакция тела пугает. Кавех нервно сглатывает, стараясь дышать спокойно. Но как назло — сердце бьётся, оставляя боль от своих ударов в грудной клетке. И, наверное, Кавеха просто накрывает с головой глубокое отчаяние — он уже не может остановить себя, хватая свою толстовку.

***

Кавех пытается подавить слезы, но они сами как-то выходят сдавленными всхлипами, и ничего с этим поделать нельзя. Кавех вряд ли будет что-то с этим делать — обида накрывает с головой, и непонятно почему. Они поссорились из-за пустяка. Ссорились ли — тоже хороший вопрос — у Кавеха сдавило в грудной клетке невольно. И сейчас он сидит на мокрых парковых качелях — на них они с аль-Хайтамом всегда сидели после школы, здесь они много болтали, делились переживаниями и тайнами — здесь всё самое сокровенное, что Кавех сам же разрушил. Кулаком зажимает рот и старается дышать ровно, но навязчивые мысли всё сбивают. И некий страх закрадывается в сердце — а если ничего не получится? А если хайтамово «поговорить» окажется «разбить сердце и вообще всё, что только было»? Карминовые глаза широко распахиваются, стоит Кавеху услышать среди шума дождя и шелеста листьев чужие, едва различимые шаги. И лучше бы это был дядя-полицейский, разыскивающий нарушителей в комендантский час — ему-то Кавех мог сказать больше, чем тому, кто на самом деле пришёл. Аль-Хайтам присаживается рядом на мокрые качели — Кавех старается не напрягаться, но только бусины слез скатывались по его щекам максимально легко, смешиваясь с каплями дождя. Кавех сидит, пялясь в мокрую траву и не глядя на аль-Хайтама — просто не мог — просто не знал, что сказать. Наконец, его руки сжимаются в кулаки, а голова приподнимается. — Я разбил кружку, — голос предательски хрипит и дрожит в конце фразы — Кавех стыдливо кривит губы и пытается незаметно промакнуть лицо — получается паршиво. — Не поранился? — голос Хайтама тоже кажется странным. Точно не таким, как надо. — Я разбил кружку, которую ты дарил мне на год нашей дружбы, — сердце Кавеха, будто повторяя судьбу кружки, разбивается с этими словами — так же вдребезги. — Кавех, будешь? Блондин уже набирает в легкие побольше воздуха, чтобы сказать что-то ещё, но видит, как аль-Хайтам протягивает ему кусочек шарлотки в бумажном пакете. И Кавех не знает что сказать — наверное, поэтому ничего и не говорит — аккуратно берёт в руки пакет и со странным смущением надкусывает, ощущая приторную сладость на языке. — Должна быть ещё теплой, я постарался погреть ее. Конечно, когда бабуля только испекла, она была в разы вкуснее, но ты понимаешь, — аль-Хайтам нарушает тишину, но временно. Снова шум дождя — Кавех всё так же сидит на качелях, прижав к себе ноги. Он жует шарлотку, глотая слезы — что-то странное кипело внутри него, но оставалось в груди — не доходило своим теплом до промерзших кончиков пальцев. — Прости за то, что мы налажали на защите, — подаёт голос Кавех и тут же исправляется. — За то, что я налажал. Мне правда жаль, что так вышло. Я честно не знал, что ты так отреагируешь. И я вовсе не хотел, чтобы мы ссорились. Если мы вообще поссорились. Он боязливо смотрит на аль-Хайтама, который долго держал во рту кусочек шарлотки и тоже смотрел куда-то вниз. Его обычно растрепанные, везде торчащие волосы сейчас были приглажены влажностью после дождя. — Мы поссорились? — в его голосе слышалась не то усмешка, не то сожаление. — Я боялся, что да. Я думал, что да — ты просто отдалился так, и я не знал, о чем ещё было подумать. Мне казалось, ты жалеешь о нашей дружбе, — Кавех поджал губы, чувствуя, как болью отдаётся воспоминание о разбитой кружке. — Нет, Кавех, — сердце екает — эти слова звучат одновременно устрашающе и успокаивающе. Блондин смотрит на аль-Хайтама, тоже плотно сомкнувшего губы. — С чего бы я жалел? — Ты отдал предпочтение Сайно, вот я и подумал. — Мне нужен был дружеский совет, Кавех. — Но почему меня не спросил? — некоторое отчаяние и волнение заколыхалось в голосе. — Потому что это невозможно, — отрезал аль-Хайтам нахмурившись, а после вздохнув. Он нервно сглатывает, наконец тоже глядя на оппонента — подмечает приопухшие глаза и заметный в темноте блеск кожи щек. — Ты бы не смог. — Так почему же?! — не выдерживает Кавех и невольно повышает голос, тут же виновато хмуря светлые брови и видя, как хайтамовы губы трогает легкая улыбка. — Потому что ты мне больше, чем друг. Кавех замирает. Только сейчас он чувствует настоящий холод, вдыхает приятный запах дождя и ощущает, как дрожь пробирает его всего — а в сердце приятный трепет. И он тихо выдыхает, не в силах сдержать маленькой улыбки. Он видит — аль-Хайтам не смотрит, не поворачивается, но его можно читать насквозь. И пусть Кавех в темноте не видит, как смущённо краснеют щеки и кончики ушей Хайтама, заключённого в крепкие объятия, он знает — это точно так. И чувствует, как в унисон так же бьётся хайтамово сердце, выдавая его окончательно. Кавех чувствует на языке сладость шарлотки с капельками кислости и, не разрывая объятий, отстраняется, глядя в чужие нефритовые глаза, стремившиеся спрятаться куда-нибудь. — Так это… — прерывает тишину аль-Хайтам. — Да. И кружку я склеил.