холодно-тепло

      За окном льёт непрекращающийся дождь, стоит почти размытой, замыленной стеной. Он смазывает очертания зданий, аляповатые огни фар проезжающих машин и листья деревьев в одно серое месиво, по-своему красивое.       Нико, наверное, понравилось бы. Он так думает. Она находила подчас неожиданные вещи привлекательными. Даже его. Эдвин до сих пор помнил, как отреагировал на её комплимент: отвёл взгляд, чтобы найти истинного адресата, запоздало, со смущением, под чарующую ухмылку Чарльза осознавая, что этим адресатом был он.       Офис погружен во тьму, и Эдвин лежит на диване в позе эмбриона, что можно считать неочевидной постиронией. Что-то неживое в позе ещё неродившегося. Он буравит потолок, борясь с нагромождающимися друг на друга тяжёлыми мыслями: большая часть из них принадлежит Нико, отсутствие которой ощущается как зияющая дыра в груди; вторая, фоновая, осадочная — (вечная) — Чарльзу.       Или… Если уж быть предельно точным, его свиданию с Кристал. Забавно даже не то, что это больше не вызывает в Эдвине раздражение, а то, что он отдал бы за это раздражение что угодно (своё пальто, свою жизнь?). Лишь бы чувствовать что-то ещё, кроме всепоглощающей тоски по Нико; несправедливости, скручивающей желудок, как несварение; грусти/отчаяния/гнева, дырявящих его колотыми на протяжении слишком долгого времени.       Чарльз называет это депрессией и сжимает его плечо. Эдвин смотрит ему в глаза, снизу вверх, из своего офисного кресла, готовый забыться в работе, лишь бы сместить внимание с изводящих его чувств. Любого из. Каждого. Всех. Потому что они опостылели. Потому что они вопят в нём, как кукольный демон, преследующий в никогда не снящихся ему снах и всегда расшивающейся реальности. Потому что они делают его сложным, многогранным, неправильным. Слишком человечным.       Это пытка — не быть человеком в том смысле, который в него вкладывается, но чувствовать всё, как он.       Эдвин хочет по-детски закрыть уши ладонями и начать что-то напевать, чтобы заглушить их рой, достать всех садовых (эдвардианских — в его случае) фей и растоптать их, несмотря на то, что это негуманно. Он сходит с ума от их проделок. Он не видит мир таким розовым и безупречным, каким его видела Нико (даже без фей, даже без тех замысловатых и метафорических очков, о которых шутила Кристал). Он не может. Он видит его таким, как через окно в офисе — растёкшимися чернилами, запахом мокрой земли, которую необходимо кинуть на опустившийся в яму гроб, или ставшей частью его ДНК фотоплёнкой прямиком из Ада.       Дверь открывается, внезапно впуская в кабинет свет из коридора. Эдвин щурится скорее по привычке, чем из необходимости. Чарльз появляется, сверкая лёгкой улыбкой, копной растрепавшихся смоляных кудрей и расстегнутым совсем не по погоде пальто. Он весь сейчас как лоскутное одеяло. Чарльз сшит из подрагивающих кончиков пальцев (которые переплетались с пальцами Кристал), из длинных волос, оставленных на одежде (потому что она кладёт на его плечо свою голову), из расплывающихся в счастливой улыбке губ (потому что они с Кристал целовались, это очевидно, ведь это свойственно парам в отношениях), из разделенных с ней шуток, бьющего в голову коктейля со льдом и…       Нет, Эдвина это не раздражает. Эдвина это уничтожает.       Хотя, казалось бы, что в нём могло ещё такого остаться, что можно было бы уничтожить?       Эдвин устало прикрывает глаза, тут же жалея об этом, потому что предательское сознание, работающее на Сатану, подсылает ему одно определённое воспоминание, с которым он не знает, что делать. Он не может его стереть, но и отпустить не в состоянии. Он его, вопреки собственной воле, увековечивает в сердце, произносит в злосчастном Аду и вручает ему, Чарльзу, как похоронные цветы.       Или как пулю.       Как удар под дых.       Как чуму.       Из благих побуждений, в красивой обёртке, слишком взволнованный, слишком открытый, слишком «Я всегда на твоей стороне».       Не-слишком-Эвридика для слишком-Орфея.       — Эдвин… — голос Чарльза теряет лёгкость, беззаботность, безмятежность, проседая посередине его имени острым волнением. Он делает шаг к нему. Эдвин хочет посильнее вжаться в диван или исчезнуть (но ещё больше — вернуть Нико или вот, коснуться его руки). И всё из серии «Невозможно и Бессмысленно».       — Всё нормально, — всё, конечно, нет, но Эдвин не хочет портить ему настроение, не хочет гасить этот свет, заженный в нём благодаря Кристал (Эдвин искренне ей за это благодарен). Их Чарльз всегда нуждался в свете, парадоксально являясь им для окружающих. — Правда.       — Я знаю, когда ты врёшь.       В голосе Чарльза проскальзывает нотка злости, но она не разгорается до гнева, он тушит её подушечками пальцев (как всегда не боящийся огня, а стремящийся к нему). Чарльз подтягивает ткань штанов на коленях и садится прямо на пол, между диваном и чайным столиком, захламленным гримуарами, свечами и травами после недавнего дела.       — Нико бы…       — Как твоё свидание? — Эдвин беспардонно перебивает, смотря прямо в глаза, снова снизу вверх, но ощущая власть, которой прежде не было.       Чарльз дёргается, тушуясь. Слова у него встают поперёк горла.       — Технически это было не свидание, — он упирает локти в колени и скользит изучающе-отвлеченным взглядом по офису, будто не знает его вдоль и поперёк (как показывает практика, нет, но Эдвин и не какой-то порядок книг имеет ввиду). — Я сопровождал Кристал, чтобы она встретилась с родителями и не слишком отчаивалась из-за того, каким человеком была.       — Ты хороший парень.       Эти слова удивляют их обоих. Эдвин слегка поджимает губы и снова прикрывает глаза, мысли внутри черепной коробки превращаются в карусель с единственной мелодией из «чёрт-чёрт-чёрт-чёрт».       — И худший друг. Ты хандришь здесь, а я…       — Это не так. Ты ведь знаешь, когда я вру, да?       Глаза у Чарльза загораются, и Эдвин готов поклясться, что будь он псом, он бы заскулил. Вот так жалко, навзрыд. Ото всего. От него.       Из-за него.       — Я хочу уснуть, чтобы увидеть Нико во сне, — признается Эдвин, снова поднимая взгляд к потолку. — Но… Ты знаешь, мы не можем.       Чарльз со смирением, пониманием кивает, а затем ложится на пол и тоже смотрит в потолок.       — Я тоже по ней скучаю.       Эдвин не смотрит вниз, на Чарльза. Хочет поблагодарить за понимание, за поддержку и за то, что просто рядом. Но молчит, будто набрал в рот воды. Потому что он знает, как наивны и глупы его желания. Воскресить Нико или влюбить в себя Чарльза одинаково невозможно.