Когда плачет душа

      — Вот и настал час твой, Марья. Всё одно — не сбежишь от меня боле.       — И не собираюсь, — она оскалилась, стиснула меч подрагивающими пальцами. — За деяния свои сполна ответишь, и не важно мне, какова цена победы той будет. Всё отдам, дабы только мир Триединый от погибели уберечь. От тебя и войска твоего неживого.       Бессмертный усмехнулся, будто бы находил ситуацию донельзя забавной. Пожалуй, умей он чувствовать, так бы оно и было.       — Посмотрим, достанет ли тебе сил сызнова со мною сразиться… Без спутников, да Море-Океана за спиною.       — Достанет, уж поверь.       — Что ж, — Кощей облизнул потрескавшиеся губы, дёрнул рукою, приглашая начать схватку, — тогда нападай, Царевна.       — Р-р-а!       Стремглав сорвавшись с места, Марья ринулась в атаку. Зная, что умрёт сегодня. Зная, что то были её последние секунды, и только об одном жалела, да сокрушалась: что сгинет, так и не увидев своего Чародея.

***

      Кровь, алая, горячая, окропила лезвие, разлилась по стылой земле, усеянной мертвецами. Сжимаемый Кощеем Кладенец прошёл насквозь, будто Марья была всё одно, что куклой тряпичной. Прошёл, разрывая плоть, кроша кости, да ломая пластины доспехов, неспособных супротив меча Единственного выстоять. На извечно бесстрастном лице Кощея мелькнула тень превосходства. Вот он, тот самый миг, которого он так долго ждал.       Наконец, он освободится от прошлого, терзающего застывшее сердце. Вычеркнет, выжжет, забудет её раз и вовек: будто и не было ничего меж ними. Ни берега их песчаного, ни поцелуев жарких летними вечерами, ни отблесков огня на коже, что закатным лучам подобна. Всё это, глупое, сентиментальное и пустое, канет в самые глубины Нави, избавив его от слабости. От неё.       Покуда была жива она, Марья, Царевна Морская, да любовь его давняя, он был несовершенен. Уязвим, ибо часть его, Чародеем когда-то слывшая, дышала в нём вместе с нею. Мешалась, раздражала, не давая Бессмертному отринуть последние крупицы человечности. Отпустить то, в чём более не было надобности…       Её крик был музыкой: колыбельной, что должна была ознаменовать его успех. Кощей видел, как Марья согнулась, как закатились очи её, Море-Океану подобные, да взметнулись волосы, что так часто он перебирал перстами. Она хрипела, содрогалась и, кажется, пыталась вымолвить что-то… Какое-то слово, тонущее в лязге, да гвалте армии его несметной.       — Ча… Чаро… дей…       Глупая, упрямая Царевна: в чём прок звать того, кто уже не проснётся?       — Нет боле твоего Чародея. Умертвил я его, а ныне и ты падешь, Марья.       — Оши… баешься.       Кровь сызнова залила её уста, выплеснулась на вороной нагрудник неказистым ручейком. Бессмертный и не думал обращать внимания на её слова, да только уж больно много самодовольства в них сквозило. Так, будто бы и не был он вовсе победителем, а наоборот — проигравшим, да только не осознавшим сего…       Всё изменилось в одночасье. Длань на рукояти Кладенца дрогнула, разжалась, опалённая Навью. Следом невесть откуда налетела стужа: ветер лихой, что принялся срывать и плащ его, и латы с короною. Колоть, терзать, кромсая на осколки всё, до чего дотягивался. Кощея прижало к земле, придавило, да так, что ни встать, ни головы поднять сил не нашлось.       Тело, что доселе не знало ни голода, ни усталости, ни боли, отозвалось ворохом позабытых ощущений, и в сознании набатом застучала мысль… «Неужто? Неужто я сызнова смертным становлюсь? Нет, не позволю, не допущу…»       И всё же кабы не силился Бессмертный побороть обращение, потуги его были тщетны и слабы. Игла, Кладенцом пронзённая, так и осталась спрятанной меж пластинами доспехов. Там, где сердце Марьино истекало, цепляясь за жизнь столь же рьяно, сколь он цеплялся за её врага исконного… За нежизнь. За Навь. А вместе с тем и за всем причитающимся: за силу, власть, да правду свою извращённую.       Только вот запамятовал Кощей, что давным-давно, в замке Берендея, будучи ещё Советником смертным, не возжелал он покориться накатившей пустоте, пришедшей за Навью следом. Воспротивился ей всем существом своим, супротив пошёл, покуда не поглотила она его целиком и полностью. И одного деяния этого хватило, чтобы судьба его переменилась раз и вовек. Переменилась, да так, что понимал Бессмертный: не сдюжить ему в этой схватке. Обречён он пасть, уступив тело тому, кого так и не смог убить за все века прошедшие…       И вот уже на земле, в окружении бессчётного моря павших витязей, да сгинувших мертвецов лежал он. Чародей. Измотанный, потрёпанный, с белёсыми волосами, впалыми щеками, да пальцами, что впивались в грязь, перемешанную с кровью. Её кровью, что всё текла и текла из нанесённой Кладенцом смертельной раны.       Сродни потерянному путнику, он заозирался, не понимая, что с ним сталось. Деяния его, совершенные под властью Нави, перемешались в сознании с событиями ушедших лет, да так крепко, что в первые секунды Чародей лишь хмурился да тёр ушибленный лоб, силясь вспомнить, как очутился на поле брани. А после, совершенно случайно, словно по насмешке судьбы, заприметил её. Ту, что когда-то клялся защищать и любить до конца своих дней. Свою Марью, что за века как жизни, так и нежизни, была единственным лучиком света в кромешном мраке бытия…       На её загорелом, усыпанном веснушками лице, более не было улыбки: лишь гримаса боли, окроплённая каплями крови. Кровь… Её было столь много, что Чародей невольно глянул ниже, страшась того, что увидит. Страшась правды, о кой вопили чувства его вновь обретённые: это его вина. Это он лишил себя первой и единственной любви своей.       И никакие колдовские силы, да фолианты с изречениями мудрыми не спасли Чародея от волны ужаса при виде Единственного меча, вонзённого в грудь Царевны по самую рукоять. Меча, служившему Кощею, а значит и ему тоже. Меча, вернувшего ему самого себя, но забравшему за то такую цену высокую, что никакое злато не смогло бы то восполнить.       И осознание сотворённого ударило по Чародею так яро, что тот едва не повалился наземь. В сердце, едва возобновившее свой бег, будто бы вогнали раскалённую сталь, а в ушах гулом зазвенело, забренчало лишь одно:       «Это ты убил её. Это ты убил её. Это ты убил её…»       Убил с упоением. Убил, желая, чтобы она страдала, да корчилась от боли дикой. Убил, чтобы обрести истинное могущество, что оказалось не более, чем вечной пустотой под гнетом Нави.       — Нет-нет, Марья… Марьюшка моя, что же я наделал…       Спотыкаясь о подол своего плаща, он ринулся к ней. Упал на колени, сгрёб в охапку, прижав к груди, как самое драгоценное сокровище, одно на весь Триединый мир. Нет, одно на весь свет белый: от самых краёв земли до глубин Подводного Царства. Кровь, стекающая по пластинам брони, теперь пачкала его одеяния, но Чародей, будто не видя и не чувствуя её, принялся тормошить Марью. Трясти, звать, да молить так, как молит Море-Океан утопающий в его волнах моряк:       — Звезда моя, прошу тебя, отвори очи свои… Не оставляй меня сызнова, не переживу того я… Не переживу же, вовек не справлюсь.       Она не могла ему ответить. Поверженная и недвижимая, Марья было всё одно, что застывшее изваяние. И кабы он не пытался воззвать к ней, кабы не умолял возвратиться, для того уже поздно было. Умирала Марья. Умирала на его руках, с каждой каплей окончательно теряя и румянец свой, и задорный блеск губ, что так любим Чародеем был. А он… Он мог лишь перебирать её волосы, да целовать остывающие уста, содрогаясь от накатившего горя.       Помня, как обещал ей весь мир показать, да любить до последнего вздоха…       Помня, как читал ей былины разные до самого рассвета…       Помня и камни с чайками, и петушки на ярмарке, и даже конька строптивого, что сбрасывал его раз за разом…       Помня так ярко, будто не было никогда ни книг запретных, ни людей повешенных, ни Кощея Бессмертного с армией мертвяков.       Лишь она одна, раз и вовек.       — Прости меня, любовь меня, за всё прости, что творил я… Кабы мог я, кабы мог, клянусь, я бы всё изменил. Всё изменил… Лишь бы сызнова голос твой слышать, да длань твою своею держать.       Сгорбившись, Чародей привлёк Марью ещё ближе, уткнулся в спутанные да липкие от крови волосы. От них всё ещё пахло ею: солёными волнами, сталью меча верного и совсем немного — колдовством. Ему так хотелось впитать этот запах. Запомнить каждую родную черточку лица, каждую мелочь, делавшую Марью собою, что это напоминало безумие.       — Прости, прости, прости…       Слёзы текли по его впалым щекам, капая на прикрытые с нежностью веки. Капали на лоб, на губы, и даже на звезду, всё так же висящую на шее Царевны. Его звезду. Их звезду, что переливалась ярче любых самоцветов, ибо хранила в себе всю любовь их общую.       Тяжкую, болезненную, да пережившую столь многое, что никакие невзгоды боле не могли переломить её.       Никакие, акромя смерти.       А жизнь… Разве была нужна она Чародею? Разве мог он жить, зная, что натворил, зная, что любимая его мертва по его вине и ничьей больше? Нет, ибо то была не жизнь, а мучение сплошное.       И мысль эта завладела им так крепко, что Чародей тотчас решился исполнить задуманное. Оставив прощальный поцелуй на лбу Царевны, он ласково опустил её тело подле себя, а после с особливой аккуратностью вытащил из груди обломок некогда целого меча.       Сколько людей и нелюдей он положил? Сколько бед учинил, будучи оружием в руках Кощея?       Дрожащими руками Чародей развернул его лезвием к себе, прошептал едва слышимо:       — Ничего, ничего, Марьюшка, обещаю тебе, что скоро мы с тобой свидимся. Совсем скоренько, ты только дождись, только дождись меня, да знай, что люблю я тебя всё так же, как тогда. Больше всего на свете…       А после, прикрывши глаза, да собравшись с духом, вонзил Кладенец себе в грудь: так глубоко, как мог. Лезвие вошло точно в сердце, туда же, куда доселе ранило и Марью. Быть может, он не заслужил такой лёгкой смерти… Быть может, за всё зло и страдания, что принёс миру Кощей Бессмертный, Чародею стоило умирать долго и болезненно, да только некому было то рассудить, да приговор по справедливости вынести.       И оттого умер Чародей так, как сам того решил: быстро и спешно, с одним лишь именем на устах, да образом в мыслях: о домике далёком и детях их общих, что так были похоже на неё…