Нити

      На Мо Жаня из-за печки смотрит пара любопытных глаз домового. Он помнит слова наставника о том, что обращаться с хозяином дома нужно с почтением да уважением, но почему-то спешно отворачивается и трясёт головой, надеясь сбросить морок. Золотые огоньки глаз домашней нечисти словно смотрят в его душу, а этого он не любит. Мо Жаню сегодня везёт, ворожей впервые за долгое время решил покинуть свою избушку в чаще и выйти в деревню. Кажется, заболел сам староста, что его получилось вытащить из леса. Мо Жань не очень хорошо знает, он сам не покидал избушку уже не первую седьмицу, так уж выходит, что наставник постоянно нагружает его работой. В большинстве случаев — никак не связанной с колдовством: наколоть дров, прополоть грядки, постирать одежду. Как он только жил здесь один, если так любит сваливать на других свою работу?       Вот и сегодня Мо Жань остался один разбирать травы. Они хотя бы целебные, могут сослужить чародею пользой. Он с интересом перебирал их, удивляясь тому, как, сухие и перетертые, они, оказывается, наполнены силой. Из-за этого же Мо Жаню пришлось разбирать их с большой аккуратностью, чтобы не опустошить их. Это бы ворожей точно заметил, сразу бы на Мо Жаня подумал. А Вэйюй за несколько месяцев проведённых в лесной чаще уже понял, что то, как он обращается с нитями жизни, даже среди чародеев может считаться преступлением. Боязно не стало. Но возникла необходимость быть осторожным. Хотя было у Мо Жаня подозрение, что ворожей давно всё знает.       Он испуганно дернулся от неожиданного стука. Осмотревшись, понял, что стучат не в дверь, а в окно. Что ещё за гости? Вэйюй отложил травы и вышел из избы, оглянулся. На ставнях сидела лохматая сова, Мо Жань узнал её. Он видел, что с такими птицами общаются Чу Ваньнин и Сюэ Мэн. Кажется, сторожили они их лес. Как будто бы и умом отличались. Птица смотрела на него выжидающе: щелкала клювом да крутила головой. Его общению с такими созданиями ещё не научили, поэтому он только неловко подошёл к ней и пригладил перья на голове.       — Прости, красавица, не знаю птичьего. Нет ворожея, — сова на это что-то невнятно промурчала, будто колченогая кошка, живущая в избе. Она ухнула на него пару раз, но смысла, заложенного в протяжное «у», Мо Жань так и не уловил.       — Предупредить пытаешься, ведьма старая?! — неожиданно слышит он со стороны реки. Он ещё не успевает обернуться, как сова быстро взмывает в воздух, а мимо проносится энергетический поток. Словно кто-то пытается из живой выпить всё, что было. Мо Жань даже забеспокоился, не задело ли его. Обернулся.       На берегу стоит мужчина с длинными, когда-то, наверное, красивыми волосами, сейчас свисающими сухими сосульками. Нижняя часть его лица укрыта, как у восточных девушек, а одежда была темная и содержала руническую вышивку. Мо Жань не узнал руны, но удивился, что кто-то наносит такой узор на чёрную одежду. Мужчина выглядел больным и опирался на длинную кривую палку, будто на посох. Словно сама смерть явилась к избушке ворожея.       — Ты кто такой, мальчишка? Где ворожей? — спрашивает он у Мо Жаня, указывая в его сторону своим страшным посохом. Наверное, именно из-за таких чародеев началась охота на всех, кто обладает магией. Мужчина будто сошёл со страшной картинки, предупреждающей сотрудничество людей и чародеев. Вэйюй никогда раньше не видел таких в реальности. И от наставника о таких странных гостях не слышал.       — Ты в наш лес пришёл без приглашения и сразу с вопросов начал. Представься сначала! — Мо Жань не горит желанием подходить ближе, помня, как гость попытался убить сову, передающую вести, поэтому храбрится, но не отходит от избы. Да и предупреждать, что учителя нет, не спешит. Мало ли, его убить попытаются в таком случае… Он умирать не хочет, а в том, что сможет высушить такого колдуна, не уверен. Боязно.       — В ваш лес? — мужчина ловит взгляд Мо Жаня и долго, как-то угрожающе смотрит в его глаза, а потом заходится в тяжёлом кашле. Вэйюю кажется, что он упал, если бы не опирался на посох. Вот значит что: болен чародей и, очевидно, очень слаб. Возможно, поэтому он и нуждается в помощи ворожея… Всё-таки наставник часто занимается целительсьвом. Но обычно всё-таки для лесной живности, а не для людей.       — Я тоже часть этого леса! Говори, где мой учитель! — мужчина, с большим усилием опираясь на посох, делает в его сторону несколько шагов, и замирает, пошатываясь.       — Это не твой учитель! Я здесь уже не первый месяц и не знаю о других учениках, лжец! — Мо Жань кричит на него в ответ, но прижимается спиной к горячим от солнца брёвнам избушки, словно она может защитить его, если страшный гость вдруг кинет в него какое-то заклятие. Он пытается вспомнить, знает ли какие-то защитные техники, но в голове сохраняется только желание поживиться силой, которой наполнен незваный гость. — Проваливай отсюда! Чудище, думаешь, захочет наставник видеть тебя?       — Ах, чудище. Я чудище? Думаешь, ты лучше, а? Вижу я, чем живёшь, — он хрипло смеётся и сплевывает кровь на землю. Мо Жаню кажется, будто трава от этого словно вянет или сгнивает. По спине проходят мурашки. — Чего же Чу Ваньнин до сих пор не прогнал отсюда такого ненасытного? — с глухим стоном мужчина делает ещё пару шагов, подходя к Вэйюю почти вплотную. Мо Жань нервно сглатывает. Чу Ваньнин? Не это ли имя его наставника? Если оно, то не правду ли говорит этот чародей? Если он действительно ученик ворожея…       То что с ним? С такого расстояния становится легче разглядеть его худые и бледные руки. С такого расстояния хорошо видны язвы, прерывающие их, и черные нити, свисающие с пальцев. Что за магия такая? Гниющих язв так много, что они занимают большую часть его рук, которую не скрывают широкие рукава. Несколько из них Вэйюй замечает даже на шее. Неужели это проклятие?       — Нравится? — он сплюнул снова — прямо под ноги Мо Жаня. И как-то гаденько улыбнулся, облизнув свои сухие и израненные губы. Жуть. — Оставь своё отвращение при себе, ты знать не знаешь, что мне пришлось пережить.       Мо Жань даже рад, что действительно этого знать не знает.

°°°

      Ши Мэй хорошо помнит это. Помнит, как дощечки с рунами под руками учителя нервно дрожали, падая на стол. Как мрачно смотрел на него, поджимая губы, наставник, пересказывая гадания. Как потом читал его судьбу по руке, надеясь увидеть что-то, что ещё можно изменить. Как горько было слышать: «Не белить тебе пряжи вытканной». Так наставник всегда говорил про нити жизни, которые он вытягивал ночами из лунного света, а днями из солнечных лучей. Он должен был научить Ши Мэя. Не научил, получается. Дал надежду, но сам же её зарубил своей верой глупым предсказаниям. Помнит Ши Мэй, как плотно были сжаты губы Чу Ваньнина, когда тот писал на его руке руны, которые должны были сдерживать его магию.       — Целовать тебе иначе ворона, — мрачно добавил он тогда, сильно царапая кожу непредназначенной для этого кистью из сухого и грубого волоса. Ши Мэй тогда попытался напрасно руку вырвать. А лучше бы приложил больше сил. Сбежал бы, не дал бы себя сдерживать. Может, и научился бы ткать по призванию рождения. В месяц Мокоши родившийся, он должен был ткасть золотые нити.       Помнит Ши Мэй, как плакал ночью, чувствуя, как руны жгут кожу на запястье. Но больно ему было не от этого, а от несправедливости. Обещал Чу Ваньнин научить его ворожить, как матушка ворожила. Как матушка царевала в славном городе Вертепе, золотыми нитями вышивая жизни чужие, так он бы вернул в город и во всё княжество магию. Люди бы приняли его.       — Царевать тебе — под заборами! — бросает ему Чу Ваньнин, застав за колдовством иного характера. Ши Мэй тогда впервые понял, что духовный недостаток выполне легко восполним. Что нити не только ткать можено, но и красть у живого. Он хотел взять совсем чуть-чуть… только чтобы хватило на собственную нить. Только чтобы доказать, что он может.       Он тогда впервые был жестоко наказан. Не жалел ворожей лозы для него. Лютовал, злился… Боль уже не страшила. Да и урок Ши Мэй не усвоил. Снова попробовал.       Помнит, как сжигал кожу на запястье вместе с рунами, говорящими о его несовершенстве для магии, для служения Мокоши. Вороны тогда на поляне собирались, смотря на его страдания и несчастье. Свободен он тогда был. Смог снять с себя проклятие учительское. Выпил всё, что на поляне осталось. И оленя зарезал в жертву другой богине. Другой, которая милостью его одарила. Той, которой не было важно, в какой месяц он родился и одарила ли его судьба достаточно сильным даром. Ши Мэй умеет быть благодарным.       И мстить тоже умеет. Помнит, как пытался выпить всё, что наткал Чу Ваньнин. Вытягивая из него нити по одной, а то и по пять штук за раз, наслаждаясь своей силой. Помнит, как оборвал чародей его пир. Как гнал магией из дома. Как кричал, что ничего из Ши Мэя не выйдет.       Помнит ещё, как поклялся не возвращаться.       И не молить «потом» о помощи.

Говорила мне бабка лютая,

Коромыслом от злости гнутая:

— Не дремить тебе в люльке дитятка,

Не белить тебе пряжи вытканной, —

Царевать тебе — под заборами!

Целовать тебе, внучка, — ворона.

°°°

      — Приведи мне Чу Ваньнина, — угрожающе шипит незваный гость, с видом, будто Мо Жань пожалеет, если посмеет отказать ему. Вэйюй верит, но побаивается хотя бы намекнуть на то, что учителя здесь нет. Вдруг этот чародей решит, что пользы нет от него, и убьёт? А умирать ему ещё рано. — Сейчас же!       — Я не… — Мо Жань не успевает продолжить и испуганно икает, замечая как на конце посоха чародея скапливается темная энергия, очевидно, которая будет направлена в него. Мо Жань уже тянется к нитям смоляного цвета, собираясь вытянуть их у хозяина раньше, чем они будут преобразованы и использованы против него, но колдун вдруг падает на колени, а по посоху проходит широкая трещина. Дерево раскалывается под воздействием магии, словно от удара молнии.       — Мне… — чародей кашляет и замолкает. Он роняет посох, опираясь на свои руки, словно не может удержаться на коленях. Трава под его руками сминается и темнеет, словно не начало лета сейчас, а глубокая осень, — мне нужен учитель, — Мо Жаню кажется, что он слышит всхлип, но он не видит лица гостя, поэтому не спешит принять звук за плачь. Он уже озирается, чтобы сбежать, когда замечает две фигуры, выходящие из чащи.       — Что здесь происходит? — ворожей преодолевает реку с помощью заклинания и очень быстро оказывается рядом с избой. Он смотрит на Мо Жаня своим холодным и строгим взглядом, словно тот провинился. Но Вэйюй ни в чём не виноват! Он здесь трясётся от страха, а не вершит какие-то злодеяния! Его сейчас чуть не убил нарушитель, а наставник выглядит так, будто уже планирует для него наказание.       — Учитель! — фигура в темных одеждах неловко разворачивается, чуть ли не падая навзничь и цепляясь своими руками за подол одежды Чу Ваньнина. — Спасите меня от неё! — теперь в голосе чародея чётко слышатся рыдания. Язвы на его руках лопаются и стираются от соприкосновений с травой и грубой, жёсткой тканью, поэтому очень быстро он пачкает белый наряд ворожея своей темной кровью. И это выглядит отвратительно.       Мо Жань всё ещё ничего не говорит, прижимаясь к стенам избы, разумно считая, что вопросы сейчас будут неуместны. Он наблюдает за тем, как меняются выражения лиц Сюэ Мэна и Чу Ваньнина. Учитель словно сразу забывает о том, что злился на него, а Сюэ Мэн и вовсе делает несколько шагов назад, чуть не падая в шумную в эту пору реку. Он выглядит совершенно напуганным. Эмоции ворожея понять сложнее. Но он наклоняется и поднимает лицо чародея к себе, ухватив за подбородок.       — Ши Мэй?! — лицо Сюэ Мэна искажает гримаса ужаса, словно он увидел призрака. Мо Жань никогда не слышал о Ши Мэе, но ему становится ясно, что этот чародей действительно ещё один ученик Чу Ваньнина. Или бывший ученик. Верно, потому он и нашел дорогу к избушке. — Ты привёл её сюда?! За собой решил нас утащить в могилу! — его голос дрожит, он панически оглядывается, и Мо Жань невольно повторяет этот жест: осматривается. Однако видит только стаю воронов у опушки леса.       Ши Мэй даже не смотрит в его сторону.       — Я умираю! Она убивает меня, учитель, сделайте что-нибудь, — он плачет, хватается своими страшными руками за руки Чу Ваньнина и сильно шатается. — Я не хочу умирать! — Мо Жаню становится жутко от того, сколько страха он слышит в этом голосе. Только что этот чародей был готов убить птицу-хранителя леса и угрожал ему, а теперь рыдает на коленях перед учителем, умоляя о спасении. Вэйюй мельком заглядывает в лицо наставника и видит там совершенно иные эмоции, чем те, к которым привык. Сожаление и искреннее горе. Кажется, он не сможет спасти Ши Мэя.       — Она не убивает тебя… Ты сам проклял себя, Ши Мэй, — Чу Ваньнин опускается на колени перед своим рыдающим учеником, чьи вопли становятся ещё громче после его слов. Мо Жаню кажется, что учитель не произносит что-то вроде «я предупреждал тебя» только из сочувствия к умирающему. То есть… Действительно умирающему? Этот чародей умрёт? — Я не могу помочь, — Ши Мэй вырывается из его рук и падает к коленям учителя, склоняясь к самой земле. Он выглядит жалко.       — Вы можете! Не отдавайте меня ей! — он воет, а Мо Жань пытается понять, кто же эта загадочная «она». Богиня? Точно богиня. Ему почему-то казалось, что боги, которые даруют этому миру магические нити не могут вмешиваться в события человеческих жизней. Неужели они имеют свое сознание? Могут преследовать или убивать людей…? Вэйюй никогда не слышал о таком, но этот сумасшедший умирающий чародей, кажется, уверен в своих словах. — Я боюсь! Наставник, мне страшно!       Мо Жань видит, как плотно Чу Ваньнин сжимает губы. На кончиках его пальцев зарождается золотое сияние, которое тот быстро преобразует в тоненькие нити, окутывающие рыдающего чародея, который склонился так низко, как только мог. Мо Жань жалеет, что одарен возможностью видеть нити жизни, когда наблюдает за тем, как они просачиваются сквозь кожу чародея и исчезают. Магия никак не помогает. И правда, никаких шансов.       — Смерть это не страшно, — эти слова звучат жестоко для человека, умирающего от проклятия, которое он сам на себя наслал. Однако рыдания Ши Мэя становятся тише. Однако он всё ещё тихо подвывает, как раненый зверь. — Я спасу твою душу, Ши Мэй. Она не заберёт тебя с собой, ты найдешь покой по ту сторону, — магия всё ещё льётся с рук ворожея, и он начинает тихо покачиваться, словно поёт колыбельную. Этот жест кажется Мо Жаню знакомым.       — Я… я жить хочу, — он жмётся к коленям учителя и стонет от боли, когда Чу Ваньнин помогает ему приблизиться ещё больше. Мо Жань догадывается, что страшные раны от язв покрывают всё его тело. Это проклятие выглядит страшно. Оно приносит мучительную смерть. — Спасите меня, — Ши Мэй больше не кричит, он еле слышно всхлипывает, успокаивается от действий учителя. — Убейте Хуа Бинаня, я хочу жить, — новое имя, прозвучавшее теперь, ещё больше путает Мо Жаня.       На лице Сюэ Мэна он замечает недоумение и смятение. Что же, ладно...       — Я спою для тебя, Ши Мэй, — учитель гладит его по волосам. — Спи, я буду рядом, — Чу Ваньнин не нуждается в солнечном свете, чтобы использовать свою магию. Мо Жаню кажется, будто на этот раз он разматывает клубок нитей, на плетение которых он тратит так много времени. Неужели сегодня он увидит то колдовство, на которое способен учитель?       — Летела стрела, да и вдоль села, — заводит учитель как всегда слишком тихо, чтобы его песня казалась настоящей, распуская невидимый клубок и выполняя замысловатые движения, окутывая нитью Ши Мэя, который всё ещё хлюпает носом и весь красный от пролитых слёз. — Не задевай стрела доброго молодца, — Мо Жань узнал в песни колыбельную, которую Чу Ваньнин уже однажды пел на его памяти больному. Ворожей никогда не объяснял ему, как эти песни работают и связаны ли они на самом деле с колдовством. Сюэ Мэн однажды признался, что тоже не знает, поэтому наблюдать за этим процессом было очень интересно и завораживающе.       — По тому молодцу некому плакать, — Ши Мэй закрывает ослабевшие глаза, а Чу Ваньнин сплетает из нитей сложный узор, накладывая его в область сердца лежащего на его коленях чародея. Вэйюй пытается зацепиться взглядом за суть вышивки, но она не похожа ни на руны, ни на заклятия... Рисунок больше напоминает женское кружево.— Мамка старенька, сестра маленька, — узор, вышитый в магическом поле Ши Мэя, вопреки ожиданиям Мо Жаня не темнеет, несмотря на то, что со всех сторон его окутывают чёрные нити. Неужели учитель настолько силён, что его заклятия невозможно выпить?       — Жена молода... — неожиданно для Мо Жаня, который уже привык к чарующей песне, ворожей замолкает. Все нити, используемые им для заклинания, чернеют, и он одергивает руки, как от огня. Его выражение лица меняется и кажется Вэйюю напуганным, однако совсем ненадолго. Ши Мэй открывает глаза, хотя Мо Жань мог поклясться, что был уверен в том, что он уже умер.       — Наставник, зачем вы остановились? — произносит он неестественно ровным голосом для человека, который совсем недавно истерически рыдал, умоляя спасти его жизнь. Он изгибает губы в подобии улыбки. Выходит жутко, несмотря на то, что выглядит он ласковым и послушным.       — Оставь его, — отвечает Чу Ваньнин, и Сюэ Мэн в эту же секунду закрывает рот руками, очевидно, с целью сдержать крик. Мо Жань не двигается, хотя понимает, что угрозу это создание в теле Ши Мэя представляет, верно, немалую. Но он не знает, что это. Этот вечер даёт ему богатую почву для размышлений, потому что вопросов становится больше, но ни одного ответа до сих пор не прозвучало.       — Зачем жадничаешь? Тебе-то он зачем, — Ши Мэй... Вернее то, что находится в его теле, щипает себя за щёку и высовывает язык. — Ты ему ничего не дал, так он моим стал, — оно ехидно смеётся, и смех этот кажется Мо Жаню женским. Возможно, так могла смеяться взрослая страшная женщина, которая свела мужа и детей в могилу. — И другого заберу! И этот мой будет! — оно продолжает хохотать, пока Чу Ваньнин не касается пальцами лба Ши Мэя. Тогда тело неловко падает, но глаза так и не закрываются.       Они, совершенно точно ничего не видящие, смотрят прямо на Мо Жаня.

°°°

Ровно облако побелела я:

Вынимайте рубашку белую,

Жеребка не гоните черного,

Не поите попа соборного,

Вы кладите меня под яблоней,

Без моления, да без ладана.

      Мо Жаня и Сюэ Мэна в тот вечер учитель оставил в стороне. Он один пошёл с телом Ши Мэя в темную, не затопленную баню, попросив только принести ему белую рубашку из старого сундука. Сюэ Мэн пробурчал, что не знал о том, что в избе всё ещё хранятся вещи Ши Мэя, но покорно принёс. Они молчали. Мо Жань много думал, вспоминая крошечное и слабое тело чародея. После смерти он уже не казался устрашающим и сильным, а выглядел, как ребёнок, который умер от трясавицы или холода. На его ресницах ещё оставались слёзы, когда Вэйюй смотрел в них последний раз.       — Когда он ушёл, он назвался Хуа Бинанем... поменял имя, — зачем-то сказал Сюэ Мэн, словно самому себе, смотря на реку, но достаточно громко, чтобы Мо Жань услышал. Он не выглядел убитым горем, но дрожал, хотя было лето. — Ты не думай о нём плохо, он всегда хорошим был, пока... — Цзымин не договорил, шумно выдыхая. Он, казалось, ещё думал, не продолжить ли, но махнул рукой и замолчал.       После Мо Жань слышал только, как кричали вороны, что кружили над лесом недалеко, но не приближались к дому. Возможно, ему не хватало знаний о мире, в котором он находился. Тогда бы он понял, что случилось с маленьким и хорошим Ши Мэем, которого сегодня схоронят без молений. Вэйюй почему-то был уверен, что его сожгут на настоящем погребальном костре по всем традициям. Не позволит учитель ни себе, ни другим плохо обойтись с честью мертвого ученика.       — Срубите яблоню для костра, — вторил его мыслям Чу Ваньнин, выглянувший из бани. Он казался собранным и уверенным, но Мо Жань заметил тонкую складку между его бровями и растерянность во взгляде. Он слишком много неожиданных эмоций учителя видел сегодня, чтобы не заметить этого. Возможно, ему даже стало чуть-чуть легче от осознания того, что ворожей тоже может быть напуган или расстроен.       Они вместе рубили яблоню и вместе собирали кострище. Уже стемнело, когда Чу Ваньнин вынес маленькое тело из бани. Теперь волосы Ши Мэя действительно были красивыми и чистыми, но кожа была уже с бледно-зелёным оттенком. Белая рубашка оставляла открытыми его ноги по колено, что дало Мо Жаню возможность увидеть язвы, которые при жизни наверняка кровоточили и гноились, и здесь. Бедняга проделал весь этот непростой путь по лесу, а то и более длинный, мучаясь от боли. Он быстро забыл, как Ши Мэй угрожал ему несколькими часами ранее.       Огонь разводили долго. То не получалось выбить искру, то огонь быстро потухал, словно не желая принимать тело чародея. Но горело тело долго, распространяя неприятный запах горящей плоти. Мо Жаню пришлось использовать всю свою выдержку, чтобы простоять у огня со своим учителем и сводным братом до конца. Он вспоминал, как горело тело его матери и был рад, что Ши Мэй не мог больше кричать.