И грянул гром

— Я больше не чувствую его опорный камень. Голос Яшмы сухой, как пустынный ветер. Топаз не видит её лица: женщина стоит к ней спиной, глядя в окно. Широкополая шляпа грозной тучей накрывает её острые плечи, светлые уложенные волосы. Те прячут нос и тонкие губы. Топаз знает, ведь чувствует то же самое. Это новое чувство, чувство потери коллеги столь высокого ранга, вызывает внутри неё смешанные ощущения. Авантюрин был тем, с кем было непросто работать с самого начала из-за его сложного характера, к которому она никак не могла приспособиться (и не то чтобы сильно стремилась), для многих он был подобием назойливой блестящей мухи с переливающимся брюшком, которая изредка садилась кому-нибудь на нос и также стремительно улетала, когда её пытались прихлопнуть. Топаз просыпалась с этим жужжанием… С телефонным жужжанием с самого утра, неизменной фразой «это Топаз, слушаю» и последующим «добрейшего утречка, милая Топаз~» …и засыпала с этим жужжанием. «Спокойной ночки, Топаз, надеюсь, твои сны будут приятно долгими!~» Он подарил ей пижаму на день рождение. Она в свойско-вежливой манере ответила ему коробочкой с новыми часами. Этот сладкий момент гробового молчания перед первым раскатом грома, когда затихает всё поле, когда смолкает ветер — лишь на пару секунд — чтобы провести с небом двойную атаку небес и земли. Сначала грянет гром, а потом задует ветер, сметающий листву, а затем молния попадёт в дерево и ветер подхватит пламя, оно поглотит молодую листву и старую кору и начнётся жатва. Яшма разворачивается к ней, говорит что-то: её голос с флёром грусти и неизбежной убеждённости в происходящем терзает глухую тишину мрачного кабинета. Тоскливо светит зелёным светом лампа. На столе в хаотичном беспорядке, несвойственном Топаз, разброшены документы. Где-то на затворках сознания проскальзывает мысль «у Авантюрина всегда такой же хаос». Топаз сдвигает ноги — узкие коленки прижаты друг другу словно клеем. Складывает руки на груди словно завязывает морской узел. Смотрит прямо, не мигая, глаза сухие. — Что дальше? Яшма снова открывает рот, но на этот раз голос холоден, резок, как змеиный яд. Резкий укус — «мы исполним свой долг, Топаз…». Затем онемение — «…и начнём жатву». Топаз думает, что Яшма укусила её, а не Семью. Иначе отчего же она чувствует эту боль в сердце, а затем это онемение, а за ней эту пустоту — всепоглощающую, непримиримую, вечную как Небытие. Девушка кивает в полусознательном состоянии. Конечно, они знают, что они должны сделать, всё идёт по плану. Яшма выходит из кабинета и ещё некоторое время Топаз слышит стук её высоких каблуков об мраморный пол их, несомненно, большой и ценящей своих сотрудников организации. Каждое столкновение каблука Яшмы об пол чувствуется как забивающийся в глотку гвоздь. Топаз открывает мессенджер, думая, что неплохо бы написать своему менеджеру и попросить его покормить свинок-копилок, потому что уже пора, а ещё наконец-то закончить квартальный отчёт, непростительно висящий уже несколько дней в её списке неотложных дел. Листает список чатов и видит сообщение от Авантюрина с пометкой трёхдневной давности. «Увидел тут милую побрякушку с твоим камушком, прикупил, будет тебе сувенирчик на память о моем пенаконийском турне~» [Просмотреть вложение] Первый всхлип Топаз похож на первый раскат грома — такой же неожиданный и громкий, а потом начинается гроза. И, о, господи, как же её вой похож на ветер.