Банши приходят на зов смерти.

— Ты заняла ванную два часа назад! — чтобы нахально не врываться в комнату, бурчу я, стоя впритык к старой белесой двери и почти бьюсь об нее головой, стараясь не содрать пластырь с саднящей щеки. — Так просто зайди. — Ты...— голос банши кажется странным, не родным, — уверена? — Да. Рукой касаюсь теплой ручки: даже гудящий кондиционер не спасает от сушенной жары, которая уничтожает не хлеще пустыни Сахары (бывал, знаю). Ванная выглядит обычной: противно желтая, неаккуратная и несуразная, но хотя чего я хочу от дешевого мотеля? На стене местами оторванная каменная плитка с въевшейся грязью, ржавая раковина и лишь ванна, удобно устроившаяся посередине, еще как — то внушает надежду. Она даже почти блестит, но отражает больной цвет ненавидимого мной детского питания. Внутри восседает почти умиротворенная Лидия. Брезгливость, раннее захватившая её лицо, когда она только вошла в номер 15, исчезла, возможно, расслабление в пенной ванне способно спасти и от этого. — С тобой все нормально? — подсаживаясь на корточки на кафельный пол блеклого коричного цвета, спрашиваю я, пытаясь разглядеть в глазах банши истину. Потому что сомнения ловко заползают в разум, шипя присказками о том, что ситуация патовая; если бы я посмел ступить на занятую территорию ванной комнаты при прошлой Лидии Мартин, то давно бы умер от атомного взрыва. Она отзывается на голос и медленно поворачивает голову, пока я, провожая взглядом мокрую прядь, скользящую от утонченного плеча к спине, местами покрытую белоснежной пенной, сглатываю слюну. Смогу ли я когда — то её разлюбить? — Да. Просто устала...— опечаленный взгляд изумрудных глаз упирается вперед, в стену с широкими трещинами, — быть той, кто ощущает смерть каждый день. Тяжелый выдох вырывается с блестящих влагой губ Мартин и крохотная капелька, скользящая по бледной щеке, одиноко падает в воду с неприятным звуком, что словно эхом отбивается от стен. КАП. Обычно на неугомонном языке вертится славная гора забавных шутеек, готовых вырваться по первому разрешению их хозяина, но сейчас — в голове одиноко витает перекати — поле, в поиске хоть каких — то важных слов. Но пока я решаюсь лишь рискнуть приобнять лежащую в бурной пене Лидию, что удрученно пилит стену почти пустыми глазами. Она подается в руки, и, поворачиваясь, томно говорит: — Поцелуй меня. Её взгляд глубокий и немыслимо отчаянный. Тыльной стороной ладони она касается колючей и мохнатой щеки, не кривясь (прогресс ли это?). Я медлю, словно желая услышать просьбу еще раз, чтобы развить туман сомнений. Но не понимание остается внутри, словно гадкий червячок, что медленно, но усердно прорывает тоннель, через которые заходят каверзные вопросы. Мы пытались встречаться в юности, но разность, слишком ощутимая для каждого, изменила жизненные пути, вовсе исключив случайные и неслучайные пересечения; я словно обречен любить её всю жизнь, а она мириться с тем, что не может ответить тем же. Я касаюсь её мягких губ: тело пробивает ток. Она руками впивается в растрепанные густые волосы, затягивая меня в ванну с какой — то безумной силой. В такой ситуации о возбуждение и думать грешно, но её рвение отзывается гнусным желанием, которому не объяснишь, что секс после слов «я ощущаю смерть» не лучший вариант поддержки. Но Лидия впивается жадно, остервенело и даже с легкой ноткой дикости, видимо, желая, сорвать все ограничители с моих цивилизованных рамок. И я легимитивно подхватываю, отпуская едкие мысли в свободное плавание за пределы этого момента, разрешив своим губам ответить жарким рачением и крохотным укусом страсти. Внутри и снаружи все яростно твердеет: я всегда останусь мальчишкой, который сохнет по ней. Через года или десятилетия — не важно. Сильно закручивая кулак в рыжих волосах, я оттягиваю голову раскрасневшейся банши: ударяюсь губами об тонкую шею и обрисовываю языком каждую напряженную мышцу, слыша сахарные возгласы удовольствия трелью высоких нот. Затем перехожу ниже, к ложбинке еле проглядывающихся из пены грудей. Мартин пылает, повышая громкость вырывающего удовольствия. Давление в паху разрывает тело: гребаные узкие джинсы. И какого черта я их не снял??? Лидия, словно ухватив мысленную нить, ловко перехватывает власть и заныривает руками по воду, в попытках отыскать толстый ковбойский ремень. В голове расцветают крохотные мыслишки о том, что так не должно быть. Не в том смысле, что Лидия не должна срывать с меня штаны… хотя в том, но… Её рыжая голова утыкается об мою голую грудь (футболку я сорвал, как только добрался до номера): она скользит языком сверху вниз, продолжая руками копошится под водой; бряшка ремня побеждена чистым трехочковым звоном. Я не сдерживаю рык, что вырывается с коротким выдохом: легкие больновато сжимаются от недостатка кислорода. Бархат кукольной кожи Лидии искрится молнией призыва, отчего мои руки блуждают хаотично, словно в панике пытаются ухватиться за все сразу. Её набухшая грудь ловко укладывается в ладонь, пока губы, встретившись с соседними, сцепляются в безоговорочном сговоре акта любви, рьяно вгрызаясь в друг друга. Между перерывами на выдох и вдох, она иссекается коалицией рвущихся из глубин девичьих стонов, подпитанных кусающимися мурашками.Ширинка шипит проигрышем. А я, затаив дыхание, останавливаюсь и теряюсь, как реальный подросток в эпоху пубертата. — Думаю достаточно изводить тебя. Я все — таки лис, а не сексуальный маньяк. Хотя вышло неплохо? Голос звучит чужбиной неприятия. Словно весь приятный момент лопается мыльным пузырём и окропляет меня не мыльной водой, а горячей кровью, что застывает в жилах, не желая питать почти онемевшее тело. Догадки, подозрения и явные подсказки осаждают блокадой готовый сойти с ума прямо здесь и сейчас чертов рассудок, отчего я вылетаю с ванны под усилием примитивности «это все сон!». Леденящий хохот накрывает все медным тазом. — Как ты…— выдыхая, начинаю я, вовсе не желая слышать ответ, — что тебе нужно? — Глупый вопрос, Стайлз. — Отпусти Лидию. — храбрость ломается хрипом. — Глупая просьба, Стайлз. — Ногицуне в облике Лидии покидает ванную, разливая часть воды на пол, создавая маленькие лужицы. Он делает это так непринужденно и легко, отчего рассудок притупляется, ухватывая голые кусочки взятой под контроль банши. Я все еще думаю, что это кошмар. — Если тебе интересно, то я показал ей пару жутких видений с тобой, красные двери с надписью «Спаси Стайлза» и кучу разного пугающего, отчего она ринулась тебя искать, при этом убив…— его голос нарывается криком чистого удовольствия, — твоих мерзких друзей волчат! Оу, кажется, я вижу боль, что мелькает в твоих трусливых глазках, Стайлз. Нам будет очень весело. Особенно втроем. Его слова, изрекаемые чужим голосом, громом бьют по взрывающимся мозгам, что ищут тысячу и одну причину проснуться. Ногти уже давно пытаются прорвать жесткую оборону ладони, а язык отдается привкусом собственной крови, искусанный пару раз зубами. «Давай, Стайлз, просто проснись! ПРОСНИСЬ!». — Я думаю, что я во сне, поэтому можешь нести любую ахинею, мне плевать. Ты давно заперт в деревянной коробочке, что стоит на полочке «удручённые и обиженные темные духи», — я стараюсь придать голосу силу, но он словно играет против меня, спотыкаясь булькающим заиканием чуть не на каждом слове, — поэтому вали нахер отсюда. — Давай проверим, что может дух из баночки. Он молниеносно оказывается рядом, продолжая издеваться нагим обликом Лидии, и впечатывает меня громким ударом в хрупкую стену, заставляя крошиться комнату остатками плитки, краски и штукатурки. Прожигает тело парочкой грубых ударов по области живота, который я пытаюсь сгруппировать, чтобы иметь хоть какую — ту защиту. Его змеиный хохот разрывает грани реальности, а удары становятся свирепее; с живота он перебирается на лицо, уже и так избитое нещадными тренировками и заданиями. Мир плывет и довольное лицо Лидии, перекошенное варварским тщеславным удовольствием, рассыпается квадратиками сломанной картинки, потому что все погружается в темноту. — Ста-а-а-айлз?