не готова

Это было так иронично, что я нервно хихикала еще долгое-долгое время. Некому было рассказать шутку, не с кем поделиться радостью — засыпала с дикой усталостью и желанием закончить все это, чтобы проснуться в новом теле. Не своем. Чтобы обнулить все достижения и победы, обратить в прах старания и слезы поражений, чтобы оставить все позади. Если в этом мире существовали боги, я безумно хотела бы взглянуть в глаза той суке, которая сделала это. Хотела поразвлечься? Преследовала важную цель? Спасала мир? Мне было плевать. Мир вокруг расплывался, сердце агонизировало, меня распирало истериками и диким плачем. Люди вокруг что-то пытались делать. Наверное. Я не обращала особого внимания на чужой мир. Пропустила столь многозначное: «Несчастной родилась — несчастной и умрет». В тот момент я, кажется, снова рвала легкие в надсадном плаче. Безумно желала вытащить из себя эту боль и горечь, которые не давали ни единой спокойной секунды. Потом мне рассказали, что получилось символично. Вечно плачущая девчушка была прозвана несчастной — все правильно. Не знаю, как с этим обстояло у канонного Цинсюаня. Едва ли солнечный мальчишка рыдал с рождения, но, кто знает? Я поняла это не быстро. К четырем годам было сложно не сложить два и два. К пяти я почти вернулась в норму, но это был долгий путь. Боль и горечь все же вышли из меня. Отнюдь не скоро, я была потрясающе тормознутой в своем детском развитии. Не было присущего мелочи любопытства к миру, не было бесконечных вопросов почему, не было буквально ничего. Выплакав все лишнее, я еще несколько лет существовала в каком-то небытии, прерываясь на поесть и редкую гигиену. Какой-то мальчик постарше — на редкость суровый, с потрясающими синими глазами — тиранил меня нещадно. Брат — это было понятно сразу. Родной, двоюродный, или еще какой — меня не интересовало. Не было сил осуждать родителей, которые скинули поломанного ребенка на ребенка покрепче. Не было сил даже чистить зубы, но этот странный заставлял, безжалостно запихивал в ванную и заплетал мокрые волосы в вычурные прически. Я смотрела на мир вокруг глазами снулой рыбы. В какой-то момент сложные сплетения локонов сменились щелканьем ножниц, шелковистые пряди полетели вниз. Тогда я провела рукой по непривычно легкой голове, кинула едва удивленный взгляд на брата. Он выглядел плохо. Я давно замечала, но почему-то впервые по-настоящему обратила внимание. Его потрясающие глаза грозились провалиться в мешки под ними, а щеку прорезала скорбная складка. И он был… ребенком. Ну то есть? Сколько ему, боже правый? Я впервые всерьез задумалась, разглядывая остатки детской припухлости на щеках. Может, десять? Одиннадцать? Я правда позволила взвалить заботу о себе на плечи ребенку? Это ощущалось возвращением на поверхность из-под толщи воды. Долгожданным глотком воздуха. Таким сладким и таким болезненным, будто в легкие воткнули с сотню иголок сразу. Я еще живая. Ого. — Цинсюинь, что с тобой? Его глаза не светились. Потухшие, все еще цепкие, бесконечно усталые. Когда-то я видела такие в зеркале. Это все было чертовски неправильно. — Мои волосы, — голос звучал незнакомо — до этого я не утруждала себя осмысленными фразами и вниманием к внешнему миру. — Почему? Брат — как его зовут? — смотрел так, словно у него на глазах разверзлась земля и замерз ад. — Ты говоришь?! Цинсюинь, ты говоришь?! — его руки вцепились в меня, от души тряхнули; а я никак не могла прервать зрительный контакт. Глаза завораживали. В них было несложно утонуть — и, клянусь, лучше бы это было метафорой. — Я… наверное? — улыбаться тоже было непросто. Мышцы лица попросту не привыкли, но я постаралась. — Кажется, я проснулась. Доброе утро?