не готова

Братец заявил, что отныне я — мальчик. Что меня отправят на время в другую семью, и его не будет рядом, и, Цинсюинь, будь осторожна, ты должна есть хотя бы раз в сутки, чистить зубы каждый день и принимать душ! И тепло одеваться, и не раскрывать никому, откуда и кто ты, и не говорить с незнакомцами, и не уходить дальше сада, и! Я слушала и не позволяла себе закипать. Мальчик, успевший стать наседкой в самом начале юности, когда он должен днями пинать мяч, а ночами сбегать на прогулки — это пугающе. Неправильно. И этот контроль! Я почти чувствовала, как изнутри поднимается что-то горячее и мощное, шепчущее, что стоит ему врезать — чтобы услышал наконец. Или хотя бы сбежать из дома. Глупо, бунтарски и очень ребячливо. Я, вроде, должна быть выше такого. Мой ответный миллион терпеливых: «Я буду в порядке» мальчик проглотил, не задумываясь. Не услышал, разумеется. Когда чудовище внутри уже начинало реветь не своим голосом, а я вспоминала, как сводить брови на переносице, он наконец отпустил мои плечи, развернулся и присел на корточки. — Ну, залезай. Ярость слизало, как корова языком. Я молча пялилась на спину с выпирающими верхними позвонками — спину мальчика, не юноши — и чувствовала, как внутри завязывается горько-нежный клубок. Сколько времени он таскал меня на спине, привыкнув, что я не способна даже двигаться? — Не стоит, — выдавила, положив руку ему на плечо. — Услышь меня. Я проснулась. Все будет иначе. Прекращай, — махнула рукой, не считаясь с тем, что меня не видят. Сглотнула горечь, — все это. Спина под моей рукой закаменела. До моей комнаты дорога правда была не близкой — черт бы побрал сеттинг этого мира и моих новых родственников, любящих огромные пустые помещения. Он держал меня за руку. Моя ладонь утопала в его, и это должно было ощущаться пугающим — но я чувствовала лишь безопасность. Безопасность, нежность и море вины. Я была так виновата перед этим ребенком. Моим братом. Действительно моим — я родилась в этом теле. Я пообещала искупить. Не создавать ему лишних забот, помочь прогнать синяки под глазами. В тот момент я не знала, как его зовут. Не знала, в каком мы мире, не знала, как сложно быть бесстрашной. Не знала, сколько нам обоим лет, сколько времени брат заботился о сестренке-овоще, ничего не знала о семье Ши. Тогда я еще спала крепко. И все же дала обещание. И сделала все, чтобы его сдержать. Брат стал моей константой. Моей опорой, якорем, первой — исходной — причиной жить. Он не был идеальным. Никто из нас не идеален, но он был моей семьей, моим главным сокровищем в новом мире. Он вел меня за руку, чуть согнувшись, и его пальцы были прохладными, а хватка — бережной и твердой.

***

Крестьянская семья. Мальчишеские одежды. Слава богам, простые, не требующие закутывания в сто слоев каким-то особым методом. Грубая ткань, грубые ботинки, слишком большие для моей ноги. Они безжалостно натирали ноги, но, эй, я была закалена тяжелыми мартинсами и высокими каблуками. Больше проблем вызывал грубый мир вокруг. Очень яркий и живой, настоящий, ослепляющий картинами природы, завораживающий чудесами. При этом всем — погрязший в средневековье. Абсолютно не был похож на Европу. Точно Азия, однако не моя родина — ее я бы узнала. Китай? Япония? Корея? Бог знает. Не уверена, что в поиске аналогий с прошлым миром вообще был смысл. Мы жили вдалеке от города, на окраине, но я не раз выбиралась в центр, нарушая все запреты брата. Его не было рядом, чтобы бдить, а любопытство — чистое, детское, наконец проснувшееся — грызло меня заживо. Тут на каждой улице было по храму — хотя бы крохотному, с прохудившейся крышей. Тут дороги были вымощены крупным камнем, канализацию еще не изобрели, а борьба за права женщины даже не начиналась. Я спала на лавке, и солнце светило мне прямо в глаза, едва занимался рассвет. Поэтому местная ребятня не любила это место — и закономерно спихнула чужачке. Лавка была крепкой и широкой, из светлого дерева, но плохо обработана и не лакирована — я не раз цепляла занозы. Вскоре приловчилась доставать их короткими ногтями безо всякого пинцета. Я многому научилась. Заплетать волосы непослушными детскими было той еще мукой — тонкие и легкие, текучие, очень приятные на ощупь, они также легко выскальзывали из пучков. Обрадовалась тогда, что брат облегчил мне дело, немного укоротив шевелюру. Мне еще очень долго не хватало сноровки, и названные братья, тяжело вздохнув, переделывали мои пучки. Люди вставали рано — в районе шести утра — и тяжело работали. Начиналось лето, и это была важная пора для земледельцев, кем и была моя приемная семья. Впрочем, не буду обманывать — я плохо разобралась в этом. Выглядело все так, будто для крестьян был важен весь год, ведь растения без должного ухода гибли потрясающе быстро. Статная, фигуристая женщина, мать семейства, вставала раньше всех — и все еще позже меня. Окидывала меня, молча сидящую на лавке, рассматривающую рассвет, странным взглядом и шла мимо — собирать яйца и свежую зелень, доить корову и, вероятно, выполнять еще сотню мелких дел. К середине второй недели я начала ходить за ней — удерживала в маленьких ладошках яйца, гладила по пятнистому боку корову, бегала от гусей и топтала пятками сырую от росы траву. Воспитанница города, пропитанного смолью и шумом высоток, привыкшая спать днями, а ночью — бодрствовать вместе с милионами людей, я… ощущала себя странно. Непривычно. Чуждо. Но непривычным было все вокруг, даже мои собственные руки — такие маленькие и тонкие, господь, мне нельзя даже падать, они же переломятся — и я смирилась. Лучше всего смиряться помогала окружающая красота — завораживающая, невозможная, до рези в глазах яркая. Я смотрела на природу вокруг, и не могла оторвать взгляд, и бесконечно жалела об отсутствии фотоаппарата. Мой родной мир… либо он был тусклее раз в пять, либо мои воспоминания были присыпаны пеплом печали. Мальчишки звали меня блаженным. Я заливисто смеялась. Это было правда смешно. Я выбивалась из их числа. Не очень сильно, все же, брат просил затеряться, а я обещала не доставлять ему неприятностей. Потому бегала с ребятами, много смеялась и снова училась координации движения. Опыт помогал успешно ловить мячи и уворачиваться от них, но в догонялках я беспомощно лажала. Воздуха не хватало, слабые ноги подгибались, и я валилась на пыльную землю первой, радуясь, что одежда позволяет. Стирка никогда не была моим хобби, а невнятно-бурый отлично скрывал разводы грязи и пыли. Детей часто гоняли по мелким поручениям, и я не была исключением, хотя все взрослые непременно окидывали меня странным взглядом. Оценивающим. Я упрямо вскидывала голову и ослепительно улыбалась, всем видом показывая, что мне можно доверить чужой обед, и он будет доставлен в срок. И все же, все же… Я не могла отказать себе в любовании природой. Не могла отказать в попытках прочесть вывески в городе (безуспешно), в беседах со стариками и старушками, от которых мои сверстники бежали, как от огня, разве что вежливо. Им было невыносимо скучно. Я хотела знать все. Будни торопились, месяц сменял другой, и я потихоньку начинала привыкать. Грубые мозоли помогали топтать землю башмаками днями напролет безо всякой боли. От непривычной еды давно перестал болеть живот, приемный отец начал ласково трепать мне волосы, наравне со всеми, я запомнила имена названных братьев: дагэ Бэй, дагэ Веньян… Жизнь тогда состояла из громкого смеха, зелени и грубой ласки. Из странной, непонятной мне общности и единения, которые заставили привязаться к моей новой семье. Единственное, чего мне недоставало — брата. Я чувствовала ответственность за него, при мысли о мальчике беспокойство каждый раз щекотало небо. Могла лишь бессмысленно надеяться, что без меня ему легче, и сжигать в храме немного еды с обеда. Я не верила в богов. И я очень хотела помочь рано повзрослевшему мальчику. Успела выяснить, что мне три года; узнала, что мальчишки старше меня на пару лет. С облегчением перестала спихивать свои вечные проигрыши в салках на изнеженное женское тело. Наслушалась вдоволь о вере и богах, научилась прятать скептицизм на дне зрачков. Почти сумела принять факт существования Небес и небожителей, демонов и нечисти. Все важные открытия случаются случайно. Я неторопливо шла по полю, раздвигая хлесткие стебли, сворачивая от пчелиного жужжания чуть в сторону. Услышала направляющий окрик: — Сюань! Мы тут! Очень полезный, учитывая, что ростом я была ниже заколосившейся пшеницы. И своевременный — чуть не взяла левее нужного. — Сюань! Вдох. Один удар сердца — медленный, отчетливый и необратимый. Зелень перед глазами плывет. Я смотрю в одну точку, но ничего не вижу. В моей голове чьи-то ловкие руки собирают нехитрый пазл. — Сюань, эй! Где ты, мальчишка? Сюань. Старший брат, приверженец контроля. Указание называться мальчиком, никому не говорить о происхождении. — Сюань! Божества, демоны, нечисть, Небеса. Храмы. Азиатская культура. Средневековье. Брюнет, в чьих глазах плещется море. — Паршивец! — в голосе отца прозвучало раздражение, и я наконец отмерла. — Иду-иду! Стебли хлестали по щекам, рукам и ногам, но мне стало безразлично. В яркий солнечный день моя рубаха взмокла от холодного ужаса. Со следующего дня я молилась о том, чтобы моего брата звали не Ши Уду. Неискренне молилась? Боги — бесполезные и безразличные сволочи? Это изначально было бессмысленно? Я знала ответ задолго до того, как его получила. Я не хотела его знать.