Почти тридцать, девять с половиной

Мегуми крупно вздрагивает, упираясь лбом в теплое стекло запотевшего зеркала. Руки вцепились в край раковины, а вода прячет в глубокий водосток остатки расплескавшейся спермы. Лицо горит, а глаза печет. Кажется, он плакал и что-то говорил. По остывающей коже проходит почти незаметный холодок. Грубые и мокрые, после душа, ладони любовно оглаживают низ живота Фушигуро. Сукуна все еще внутри, он замер, дает переварить, пережить остатки оргазма, сморгнуть их на белый кафель и успокоиться. Шершавый язык слизывает пот и влагу; им определенно нужен второй душ. Ноги дрожат от напряжения, а кожа буквально зудит требуя ласки и такого желанного внимания. Хочется чтобы погладили со всех сторон, облапали, взяли на ручки и спрятали в длинных пальцах. Темная прядь челки падает на глаза, стоит отстраниться от зеркала. — Переживешь еще пару минут? — клыки задевают мочку уха, а когти скребут местечко рядом с пупком. В отражении, лишь расплывчатые образы, да горящий алым взгляд двух пар глаз. Почти жутко. Но Фушигуро чувствует себя чудесно опустошенным. И вместе с тем целым. Будто голову промыли изнутри и наконец навели аскетичный порядок. — Д… да, — глухо вырывается изо рта. Рёмен ласково смеется, почти не слышно, на грани другой вселенной. Проводит дорожку поцелуев от местечка за ушком до нижней челюсти, поудобнее обхватывает бедра Мегуми, прежде, чем остраниться. После оргазма, внутри все неправильное и… горячее, слишком чувствительное. Будто оголенный нерв. Головка задевает простату, трется о растраханные стеночки, пока Мегуми приоткрывает губы в немом стоне, ловя воздух, будто рыба на суше. И бьется он в умелых руках, так же. Рёмен мучает его недолго, подталкивая ко второй вспышке удовольствия за вечер, он кончает глубоко внутрь, обжигая семенем, заполняя, помечая, будто Фушигуро весь и без остатка его. А так оно и есть. Просто признать это тяжело. Он пришел на порог Сукуны еще четыре года назад, уставший бегать от самого себя, в первую очередь, и слишком разрушенный системой мира шаманов. Он протянул себя Двуликому (хотя они знали друг друга уже на тот момент бесконечно давно), без остатка с фразой: — Сделай со мной, хоть что-нибудь. И Рёмен сделал. Опрокинул на лопатки, уселся сверху и многократно показал насколько долго мечтал об этом и ждал подобного. А потом долго и тщательно учил отключать голову, не винить себя за все на свете. — Ты слишком много думаешь, — однажды, смотря на него сверху вниз, заявил Рёмен. — И слишком много рефлексируешь. — А ты не думаешь… о своих ошибках? Возможно, Мегуми тогда услышал лучший ответ из возможных: — У меня их нет, а если есть, я их не помню. Умей отпускать свои проебы. Легко и просто, аксиома жизни от тех кому за триста, ну это утрированно. Так вот. Сукуна давал хорошие советы, умело показывал, как опустошать голову, а потом влез под кожу и выгнать его стало слишком тяжело. Да и Мегуми сам потянулся навстречу раскинутым объятьям и бархатному смеху. Иногда даже позволял себе мысль: вот бы съехаться — и тут же отгонял. И сейчас не отказал себе осторожно сползти на пол и устроиться у ног Сильнейшего, неожиданно поймал себя на этой мысли. Полотенце под бедрами было влажным и теплым, в миг какой-то чересчур сильно разморило… Может, съедемся? Может, съедемся? Может… — …съедeмся? — Что? — Рёмен расслабленный и сытый, сидит рядом на корточках и взирает на Мегуми с этой знакомой расслабленной полуулыбкой. Эта та самая тихая, нежная часть его, которую видят немногие. — Может, съедемся? — тяжелые капли воды падают с ресниц. — Я и в первый раз расслышал, — горячие руки обхватывают лицо. — Хотел убедиться, что в тебя ничего не вселилось. — Очень смешно, — Фушигуро себя собрать с этого пола не может никак. — Я сер… — Конечно, серьезно. Ты тревожник, каждый диалог по миллиону раз в голове прокручиваешь, — дыхание обжигает губы, и Сукуна утаскивает в неспешный, ленивый поцелуй. Тягуче, сладко, он гладит большим пальцем щеки, очерчивает скулы. — Мелочи уже рассказал про свой план-капкан? — Еще не… В дверь ванной неуверенно скребутся. — Сукуна-одзи, я в туалет хочу, — сонно тянет Юджи по ту сторону. — Пусти! Металлическая ручка неуклюже дергается вверх-вниз. Хорошо хоть замок не забыли закрыть. Сукуна сверлит дверь насмешливым и язвительным взглядом из серии: вот прям сейчас, сопляк, да? А попозже нельзя? Мегуми потирает глаза и неловко поднимается с пола. Между ног течёт и он неловко напяливает домашние штаны, что валялись на стиральной машинке и спальную футболку, пока Рёмен ворча закутывался в халат. — Мы поговорим об этом утром. — Ага, — Фушигуро распахивает дверь и сталкивается со знакомыми медовыми глазами напротив. Юджи — неловкий, заспанный, в любимой синей пижамке, потирает кулачком слезящиеся от яркого света глаза и обнимает свободной рукой плюшевого тигра. Мальчонка моргает дважды, прежде, чем расплывается в радостной улыбке, у него выпала парочка молочных зубов спереди от чего, мальчиковый задор становится только ярче. — Мегуми-тян? А чего вы там делали? — он виснет на штанине и смотрит ясными очами на Фушигуро, будто точно знает, что от него конструктивного ответа добиться легче. Сукуна цокает языком: — Много знать будешь, быстро состаришься, — зубоскалит он. — А ну, быстро на горшок и спать. Не найду тебя в постели через пять минут спящим… покусаю. В подтверждение он громко щелкает острыми зубами, после чего мелочь с визгом и смехом пропадает в ванной комнате.