the meat cute (мясной милашка)

      Слабый звук цоканья лошадиных копыт по булыжнику заглушался грохотом дождя, барабанящего по черепице крыши. Здесь не было окон, но сквозь деревянные стены чердака можно было легко расслышать все звуки, издаваемые горожанами. Немногие отваживались выходить под холодный проливной дождь, но звук бегущих шагов из-под приподнятой юбки прямо возле дома и крики разносчиков газет, храбро пробирающихся по улицам сквозь дождь, все же пробивались через щели ветхого скрипучего дерева.       Голос мужчины, издавшего изумленный возглас после сильного всплеска, звук кучера, только что проехавшего по глубокой луже, усмехающегося в ответ, крик ребенка на руках у матери, разбуженного громкими, сердитыми голосами двух мужчин.       Джисон зажал уши руками и попытался отгородиться от пронзительного детского крика. Он подавил неприятное урчание в животе, которое грозило стать еще более громким, если он продолжит игнорировать его, и зашипел, чтобы тот заткнулся. Несмотря на то что солнце было затянуто толстым слоем темно-серых туч, снаружи было светло, а на улицах, несмотря на холодную погоду, кипела жизнь.       Джисон облизнул губы.       Он знал, что ему придется прятаться до наступления сумерек, когда мать ребенка уснет, а улицы опустеют, но он не был против. В своем новом логове он чувствовал себя как дома, и у него были способы отвлечься от голода.       Все еще плотно зажав уши руками, он повернулся лицом к полу, прижался щекой к широкой щели между половицами и позволил одному из своих красных глаз заглянуть вниз.              У нового дома Джисона было много преимуществ, хотя большинству людей, вероятно, было бы трудно их заметить.       С тех пор как сменилось время года, дождь шел практически постоянно — холодный, унылый — и, просыпаясь по вечерам, Джисон все чаще и чаще оказывался покрыт тонким слоем инея, который он с легкостью смахивал с себя и смаргивал с ресниц. Если бы ему нужно было беспокоиться об этом, он бы уже наверняка простудился.       Обычно он спал на полу, а единственное одеяло, которое он давным-давно отыскал, он выбросил, так как моль проела в нем слишком много дыр. Вообще-то Джисон не отличался слабым желудком, но что-то в жуках и насекомых вызывало у него мурашки по коже. Вместо матраса, подушки и одеяла он иногда ложился отдыхать на стропила, принимая более компактную форму, чтобы хоть немного дать спине отдохнуть.       На чердаке не было никакого освещения — ни газовых ламп, ни свечей, ни даже окон, — лишь тот слабый свет, что пробивался сквозь щели в потолке и стенах, принося с собой холодный ветер поздней осени. Но Джисона это не беспокоило, он прекрасно видел в кромешной тьме, и ему было неинтересно все, что происходило выше пола, за исключением тех случаев, когда его мучил желудок.       Влага от сырого, заплесневелого дерева впитывалась в его рубашку, пока он лежал на полу; половицы прохладно прижимались к его лицу, а деревянные щепки грубо касались носа. Он понял, что белая блуза была неудачным выбором одежды, как только его первая жертва начала сопротивляться, но копоть и буро-зеленые пятна грязи на полу беспокоили его больше, чем медленно выцветающий красный цвет на ткани. По его мнению, красный придавал рубашке особый стиль.       Он уже привык к слабому запаху плесени, которым был пропитан воздух его дома, но было трудно обращать на него внимание, ведь внизу стоял ошеломляющий, дразнящий запах крови.       Джисон не планировал обустраивать свой дом на чердаке скотобойни, но быстро понял, что такого идеального убежища у него еще не было. Иногда он размышлял о тех историях, которые слышал, о больших, уютных замках в других странах, с каминами и удобными креслами, но потом быстро напоминал себе, что есть одна вещь, которую он нашел на скотобойне и от которой не отказался бы ни за какие замки в мире.       Его жертва.       Он глубоко вдохнул, прижавшись к половицам.       Внизу.       Джисон затаил дыхание, наблюдая сквозь щель в полу, как мышцы спины и плеч мужчины напряглись, когда он опустил мясной топор, рассекая воздух. Джисон был настолько заворожен этим движением — каждая мышца мужчины работала слаженно, кровь струилась по артериям, придавая движению силу, и текла по венам, возвращая ему энергию — что подпрыгнул, когда лезвие наконец ударилось о стол, оставив след на покрытой красными пятнами древесине и куски мяса с каждой стороны.       Выдернув топор из стола, мужчина взял лежавший рядом большой нож и начал вырезать из мяса сухожилия.       Джисон знал имя этого человека. Другие мужчины, работавшие там, к которым Джисон не испытывал особого интереса, часто говорили его, когда звали помочь им поднять ящик или когда весь коллектив громко приветствовал его, когда он приходил на работу по утрам.       Джисон просунул нос как можно дальше в расщелину в полу и глубоко вдохнул.              Минхо.              В Минхо было что-то такое манящее. То, как все части его тела слаженно работали, выстраивая идеальные телодвижения и создавая мощные рубящие и режущие удары, то, как кровь приливала к его бедрам, когда он помогал кому-то из мужчин поднять что-то особенно тяжелое, то, как кровь Минхо была как-то громче, чем у всех забитых животных вместе взятых...       Джисон мечтательно вздохнул.       Ему за многое следовало благодарить этих животных. Благодаря им никто никогда не задастся вопросом о слабом запахе крови, доносящемся с чердака, или о крови, просачивающейся сквозь дерево и окрашивающей потолок дома размытыми, бледными пятнами красного цвета после пиршества, устроенного Джисоном.       Это была еще одна причина, по которой он был так по-детски доволен собой за то, что нашел такое идеальное место, чтобы обустроить себе дом. Ему казалось, что он практически жульничает с другими такими же, как он, которые вынуждены прятаться в тени или пытаться слиться с людьми, всегда находясь под угрозой разглашения их истинной природы.       Джисон даже слышал истории о других вампирах, которым удавалось так хорошо слиться с обществом, что они могли осесть и создать семьи, вступить в брак с людьми, а иногда даже произвести на свет потомство.       Но, это редко заканчивалось хорошо.       Впрочем, для Джисона это не было проблемой: люди его не интересовали, кроме как для утоления голода, и единственное, что он собирался сделать, — это стать тенью в переулке, загнав в угол одного из уличных оборванцев, который слишком далеко отстал от своей группы.       Джисон вдохнул влажный воздух между половицами, следя за тем, как Минхо передвигается внизу, и вслушиваясь в то, как тот внезапно разразился громким смехом с одним из своих друзей.       Джисон знал, что ему должно быть неловко за то, что он охотится только на маленьких детей, не осмеливаясь брать больше двух за раз, и вообще никогда никого крупнее себя.       Джисон не был большим, да и не был самым сильным из своих сородичей. К тому же он жил и путешествовал в одиночку, что весьма затрудняло поиск добычи, которая могла оказаться ему не по зубам. И хотя он не раз подумывал о том, чтобы найти себе компаньона, мысль о том, что придется постоянно терпеть кого-то рядом, желающего поговорить или выбраться из логова, когда у него нет на это сил, заставила Джисона решить, что он предпочтет жить с дополнительным риском.       Поэтому ему приходилось каждую ночь рыскать по городу в поисках одинокого ребенка, которого можно было бы притащить домой на бойню. Порой ему даже приходилось по нескольку раз за ночь выходить на улицу, чтобы почувствовать себя полностью удовлетворенным — новая сила бурлила в его теле, когда он вытирал рот тыльной стороной ладони, оставляя на коже красную размазанную полосу.       Была причина, по которой Джисон старался ежедневно выбираться в ночь, гораздо чаще, чем это необходимо для кого-то его размера, чтобы просто утолить голод.       Он бросил быстрый взгляд на Минхо, который облокотился на стол, повернувшись широкой спиной к Джисону, и разговаривал с одним из тех мужчин, с которыми работал. Джисон нахмурил брови и проигнорировал жжение в животе. Если бы никого из работников — «друзей» Минхо — там не было, если бы в здании находились только они вдвоем, то, возможно, Джисон смог бы пробраться в комнату внизу, подкрасться к Минхо со спины и наконец сделать свой ход.       Он быстро убрал с лица надутую гримасу, когда плесень с пола прилипла к его губам и напомнила о том, где он находится.       Джисон впервые увидел Минхо в нескольких кварталах от бойни. Он торопливо шел по улицам, но все же нашел время, чтобы купить газету в одном из киосков по дороге на работу, о чем Джисон узнал позже.       Сам Джисон отдыхал на крыше, скрытый от посторонних глаз широким дымоходом. В тот первый раз он заметил Минхо по чистой случайности: он сел, чтобы потянуться, как раз в тот момент, когда тот свернул за угол и вошел в переулок, который Джисон последние несколько ночей считал своим охотничьим угодьем.       Когда Минхо ушел, мир Джисона словно замедлил свой ход: все вокруг вдруг стало ярче в предрассветном сумраке, заставив его подскочить от страха, что он забылся и солнце уже взошло. Не успел он толком успокоиться, как человек промчался мимо его укрытия, отчего его сердце забилось еще быстрее.       Многое говорило о том, что Минхо опаздывал на работу — Джисон теперь знал, что в этом не было ничего необычного — и это, должно быть, добавляло ему стресса: волосы были взъерошены — не только из-за сильного ветра — лицо слегка блестело от того, что он не успел умыться перед выходом, а воротник был расстегнут гораздо сильнее, чем подобает человеку, вышедшему на улицу. Вторая пуговица снизу была просунута в отверстие над тем местом, где она должна была быть, а если посмотреть выше, то очень немногие пуговицы были застегнуты правильно.       Воротник должен был быть застегнут наглухо, но рубашка свободно болталась на плечах мужчины, и ветер слегка сместил ее с места, обнажив левую ключицу и боковую часть шеи. Широко раскрыв красные глаза, Джисон облизал губы, чтобы не пустить слюну, когда увидел, как пульсирует адреналином яремная вена мужчины.       С первого взгляда Джисон понял, что просто обязан заполучить его.       Джисону пришлось сдерживать себя на крыше, чтобы не броситься вниз и не схватить свою жертву. Как бы ни был привлекателен этот мужчина, он знал, что не переживет такой встречи: ноги Минхо тяжело и сильно ступали по земле, его широкая спина и грудь напрягались при каждом шаге, а вены на предплечьях отчетливо выделялись из-под закатанных рукавов. Джисон мог сказать, что Минхо большой, широкоплечий и сильный, несмотря на то что видел его только с высоты.       Минхо явно был намного сильнее обычной добычи Джисона, и именно поэтому последние несколько месяцев Джисон стал выбираться на охоту все чаще и чаще. С каждой каплей крови, выпитой им у одного из городских детишек, в его вены и артерии поступало все больше энергии, он чувствовал, как в каждом его движении нарастает сила, как постепенно обостряются чувства и быстрее работает мозг.       Всякий раз, когда он вгрызался в свою ночную жертву — когда Минхо находился далеко от бойни — Джисон был уверен, что может завалить любое существо на свете, но когда он видел, как мускулистое, молодое, здоровое тело мужчины двигается и орудует ножами и топорами прямо под тем местом, где лежал Джисон, у него учащался пульс, и он почти дрожал при мысли о том, что ему придется встретиться с этим человеком лицом к лицу.       Так что у Джисона не оставалось другого выбора, кроме как ждать своего часа. В конце концов, у него было все время в мире.              3 ноября 1886 года       Боюсь, в словах самопровозглашенного «Пророка», патрулирующего улицу рядом с этим зданием, может быть больше правды, чем мне представлялось раньше. Многие из наших самых преданных клиентов приходят сюда все реже и реже, поскольку у семей становится все меньше ртов, которые нужно кормить, а матери в округе охвачены страхом и горем из-за всех детей, которых мы потеряли. Весь город оплакивает пропавших без вести беспризорных мальчиков и бездомных девочек, которые исчезают изо дня в день, словно растворяясь в воздухе, и тех, у кого есть нормальный дом.       Дела идут неважно, и управляющий, похоже, обеспокоен тем, что некоторых из нас (к сожалению, по его словам) придется уволить. И снова, к сожалению, я думаю, что он прав, поскольку мы с друзьями часто бездельничаем у стола или в дверях, а большая часть мяса животных, которое мы закупаем, остается непроданной и в конце каждой недели выбрасывается на помойку.       Безумный Пророк говорит о том, что среди нас живут Дьяволы, которые маскируются под людей, но в три раза красивее и в десять раз страшнее. Он рассказывает истории каждому, кто хочет (и не хочет) слушать, истории о нежити, которая охотится на прекрасных женщин и невинных, беззащитных детей, а также на мужское население, отнимая их жизни, чтобы прибавить к своей собственной. От чудовищной природы дьявольского отродья, про которое говорит пророк, у любого человека мурашки пробегут по коже.       Однако я не должен допускать никаких сомнений в своих убеждениях, что Дьяволов нет ни на Земле, ни даже в Аду, но если это так, то я вынужден признать, что существует человек, достаточно скверный, чтобы ночью совершать такие деяния против маленьких, беззащитных детей, о которых нам пришлось узнать за эти последние месяцы.       Будь я человеком Веры, я бы молился за безопасность этого города.              Джисон слизнул кровь с губ.       Кровь, впрочем, была его собственная, так как он долго сидел на полу и терзал нижнюю губу своими острыми зубами. Его брови были нахмурены, что явно свидетельствовало о его тревоге и недовольстве, и он обнимал колени, отчего казался особенно маленьким в темноте, слегка раскачиваясь из стороны в сторону.       Он пытался прогнать из памяти разговор, который услышал между Минхо и людьми внизу не более часа назад, но тот все еще звучал в его голове ясно, как день:              — Эй, лови! — крикнул Минхо, через секунду после того, как бросил мешок в Чанбина. Мешок попал прямиком ему в плечо, и свалился на пол.       Чанбин посмотрел на мешок, лежащий на полу, а затем на Минхо.       — Ауч, — сказал он. Он снова посмотрел на мешок, на дне которого виднелось мокрое пятно. — Что это? — спросил он.       Чан появился из-за спины Минхо, положил руку на стол и облокотился на него, зажав Минхо так, что тот почти касался его.       — Это дневная партия.       Чанбин потрясенно уставился на него:       — У нас осталось так много? Ситуация и вправду становится все хуже.       — Во всем виноват этот «пророк», — сказал Минхо почти ворча.       — Но ведь что-то происходит на самом деле, — сказал Чан, и Минхо обернулся, пораженный тем, как близко тот стоял, и отступил на шаг.       — Но, возможно, если бы людей не обманывали, они смогли бы поймать того, кто на самом деле совершает похищения, — вклинился Чанбин, прежде чем Минхо успел ответить, он все еще смотрел на Чана, слегка приоткрыв рот.       Чан вздохнул.       — Ты можешь попытаться отогнать его, но он просто вернется. Он явно сумасшедший.       Минхо уставился на Чана, а тот просто смотрел в ответ.       Чанбин смотрел на них обоих, переводя взгляд с одного на другого.       — Или ты можешь просто выйти с мешком, они голодны, и становится поздно, — наконец вымолвил Чан, когда стало ясно, что никто из них не отступит от своей позиции.       Чанбин вздохнул и потянулся за мешком.       — Нет, я это сделаю, — вмешался Минхо.       Чан скрестил руки на груди, но одобрительно посмотрел на него.       — Сначала детям, в первую очередь маленьким.       Минхо вздохнул:       — А кошки — в последнюю очередь, я знаю.       Чан тихо фыркнул за спиной, когда Минхо начал идти к двери.       — Извини, — пробормотал он Чанбину, проходя мимо, — забыл, что он тяжелый.       — Ничего страшного, — морщинка на лице того, похоже, не была вызвана болью в плече, и он сказал — А стоит ли нам раздавать мясо?       Минхо обернулся, а Чан поднял глаза и посмотрел на Чанбина.       — Мы не можем просто продолжать выбрасывать все, к тому же они голодают. Это меньшее, что мы можем сделать, — Минхо поставил сумку на пол, скрестив руки на груди.       — Да, но... — Чанбин замешкался. — Разве Пророк здесь не потому, что именно на этой улице пропадают дети? Возле нашего магазина?       Чан пристально посмотрел на него:       — Полагаю, да.       Минхо нахмурился:       — Мы не можем просто оставить их умирать с голоду, потому что где-то рядом бродит безумец, он найдет их, независимо от того, где они находятся. Самое меньшее, что мы можем сделать, — не дать им голодать до того, как их схватят.       — Не говори так, Мин.       Когда Минхо поднял глаза на Чана, тот выглядел не очень уверенным.       — Возможно... — сказал он, нахмурившись еще сильнее. — Но Бин прав, большинство, если не все, исчезновения в последнее время происходили недалеко отсюда.       — Может, это Пророк похищает детей? — перебил Минхо. — Он, кажется, весьма безумен.       — По какой-то причине я так не думаю, — сказал Чан.       Чанбин слегка пожевал ноготь большого пальца.       — Я тоже, мне кажется, что это не так. Но я не могу отделаться от ощущения, что с тех пор, как мы начали их кормить, исчезло еще больше детей. Как будто этот сумасшедший знает об этом, и о том, где можно найти их в большом количестве.       — Что-то не так, — повторил Чан.       Повисло долгое молчание.       — Если это наша вина, и если мы будем продолжать кормить их, дети будут продолжать исчезать, семьи будут разрушаться, Пророк останется, никто не осмелится прийти сюда, и тогда мы потеряем свое рабочее место, — пробормотал Минхо, подытожив все их мысли.       С минуту они стояли молча, осмысливая представшие перед ними факты.       — У меня есть кузены в соседних городах, — наконец сказал Чан, медленно, словно все еще раздумывая. — Моему дяде могут понадобиться лишние руки в его лавке.       Лицо Минхо немного прояснилось, хотя тревога все еще висела над их головами.       — Ты правда думаешь, что он даст нам работу?       Чанбин не выглядел таким же довольным:       — Я не хочу уезжать, здесь моя семья.       — Верно, нет, мы забегаем вперед, — сказал Чан. — Магазин еще не закрылся, я уверен, что все еще может наладиться.       Минхо пожал плечами:       — Не знаю. Меня ничего не держит, и если придется, то я перееду, — он снова поднял с пола мешок и перекинул его через плечо. — Посмотрю, есть ли там голодные рты.              Джисон дрожал от холодного воздуха на чердаке, ведь ночь уже надвигалась на город. Скоро он должен был выйти, чтобы вновь наполнить свои вены горячей живой кровью, но внезапно весь воздух словно покинул его, и ему совсем не хотелось покидать безопасное логово, несмотря на то что желудок стонал и урчал.       Он отрешенно смотрел перед собой, пыль кружилась в последних лучах солнечного света, успевших пробиться сквозь потолок до захода солнца.       Скоро все это может закончиться. В любой день люди, работающие на бойне, могут перестать кормить беспризорных детей, перестанут привлекать их в охотничьи угодья Джисона, таких уязвимых, незащищенных и легкодоступных. Джисону придется покинуть свое логово, найти другое место, даже другой город, чтобы охотиться и кормиться, и тогда у него исчезнут все шансы заполучить Минхо.       Если он и дальше будет питаться детьми рядом со скотобойней, она может закрыться, поскольку отцы с почти пустыми кошельками и слишком юные вдовы больше не осмелятся приблизиться к улице, где каждый день происходят новые исчезновения. В любой день Минхо может перестать появляться на работе — управляющий скажет ему, что больше не в состоянии платить ему зарплату, а это значит, что Джисон больше не сможет целый день наблюдать за ним через половицы.       Но если Джисон перестанет похищать детей в таком большом количестве, как сейчас, если начнет дозировать количество крови каждого, чтобы хватило на несколько недель, он не сможет накопить и поддержать силу и мощь, необходимые для нападения на Минхо. Он быстро увянет и превратится в слабого, бледного, хрупкого паренька, каким он был до того, как увидел этого человека в то роковое утро, что побудило его поддаться своим инстинктам охотника.       Он знал, что должен действовать быстро, пока не упустил свой шанс. Он получит свою добычу. Он просто обязан попробовать на вкус человека, о чьей крови грезил месяцами, чей конец представлял в своем воображении каждую минуту, пока лежал на грязном полу, пачкая свою лучшую рубашку и случайно вылизывая грязный пол большее количество раз, чем он мог сосчитать.       Джисон сильнее прикусил губу, снова пробуя на вкус последние капли крови, полученной во время ночной охоты, которая все еще текла по его венам, и наконец встал, чтобы снова встретить ночь лицом к лицу.                     Сейчас или никогда.       Все, что требовалось от Джисона, — это принять правильное решение. Должно быть, он уже достаточно подготовился: прошли месяцы, в течение которых он бродил по полу своего логова, наматывая круги — как ногами, так и мысленно — пытаясь решить, когда нанести удар и наносить ли его вообще.       Он изо всех сил пытался взвесить варианты и обдумать все факты: когда будет оптимально напасть на человека, как он это сделает, сколько сил ему понадобится, как долго он сможет оставаться безнаказанным, питаясь в городе, и как долго он сможет откладывать нападение. Но теперь ситуация обострилась, и неизвестно, сколько времени у него осталось.       Джисон думал, что, если в ближайшее время ему не удастся отведать хоть чуточку крови Минхо, он действительно может сойти с ума.       Ничто больше не должно сдерживать его, напомнил он себе, глядя на засохшие лужи крови на полу, оставшиеся от бесчисленного количества детей, а иногда и от бродячих животных, которыми он питался, так что теперь ему просто необходимо набраться смелости и довести до конца то, что ему предстояло сделать.       Каждый раз, когда на протяжении последних нескольких месяцев Джисон глубоко вонзал зубы в шею ребенка, он делал это ради Минхо и ради этой конкретной ночи. Если бы не невысокий рост Джисона, его слабый укус и миниатюрное телосложение, хватило бы и меньшего, и, возможно, никто бы и не заметил, что пропадает один бездомный ребенок за другим, и тогда ему не пришлось бы так торопиться. Но Джисону пришлось наращивать свою мощь почти из ничего — как ни стыдно это признавать — наполнять себя силой, обострять рефлексы и чувства. Ведь он готовился к тому, что в один прекрасный день ему предстоит одолеть самую притягательную добычу.       К этому моменту он успел накопить достаточно сил. Он просто обязан был это сделать.       Джисон лежал, приклеившись к полу.       За прошедший час люди, окружавшие Минхо в течение дня, один за другим медленно покинули здание. И когда последний из них надел шляпу и отдал честь Минхо, а тот рассмеялся, прощаясь с ним, что-то горячее вспыхнуло и запылало в груди Джисона и он понял, что время пришло.       К этому времени Джисон знал распорядок работы скотобойни лучше, чем даже управляющий, поэтому он знал, что Минхо задержится еще как минимум на полчаса, чтобы убедиться, что после окончания рабочего дня наведен порядок, и все бумаги заполнены правильно. Еще полчаса он будет сидеть один на скотобойне, не подозревая о планах Джисона, не зная, что так тщательно подготовленная вампиром охота наконец-то подойдет к концу.       У Джисона потекли слюнки от предвкушения того, что его губы наконец-то смогут коснуться кожи на шее Минхо, а зубы впиться в его плоть, ведь он жаждал этого с тех пор, как увидел пульсирующую сонную артерию в том переулке и слышал биение сердца Минхо каждый день, даже сквозь пол.       Он глубоко вдохнул, запечатлевая воспоминания о запахе крови Минхо в своем носу и сознании, прежде чем отпустить свое тело и отдаться чувствам, чтобы суметь спуститься в комнату внизу.       Джисону всегда было довольно неудобно менять свою форму — тянуть и разрывать свое тело, скручивать его и выворачивать наизнанку одной лишь силой воли, и он предпочитал оставаться в своей естественной, человеческой форме, с целыми глазами, зубами, пальцами и ногтями на нужных местах, но иногда этого просто недостаточно.       Минхо, по-прежнему сгорбившись над книгами на столе, перелистывал страницы, делая то одну, то другую пометку в казавшихся бесконечными таблицах и списках, и не замечал легкой серой дымки, которая медленно и бесшумно просачивалась сквозь щели между досками потолка, спускаясь по стене и стекая по полу туда, где сидел он, ничего не подозревая и не зная.       Минхо не знал о чердаке над комнатами, куда он каждый день приходил на работу — ведь с нижнего этажа не вела ни лестница, ни стремянка — и уж тем более он не знал о существовании небольшого человекоподобного существа, устроившего себе дом на чердаке его рабочего места.       Так что, ничего не зная и нисколько не опасаясь ни за будущее своего пребывания на Земле, ни за свою жизнь, какой он ее всегда знал, Минхо неподвижно сидел у стола, прижав ручку к зубам и читая бесконечные строки текста.       Если бы он увидел, как туман, клубящийся на полу прямо за его спиной, медленно — и противоестественно — постепенно, шаг за шагом, превращается в человеческую фигуру, разрастаясь из своей сердцевины наружу, он бы непременно закричал от страха, упал со стула и попятился назад, чтобы оказаться как можно дальше от медленно возникающей фигуры Джисона, ведь Минхо не верил в сверхъестественное.       Наконец Джисон ощутил, что его ботинки надежно соприкасаются с полом. Он вздрогнул, почувствовав, как кровь в его теле снова начала растекаться по артериям, наполняя его силой. Он моргнул, адаптируя глаза к более яркому свету газовой лампы на столе, который падал на сидящего перед ним мужчину.       Темные волосы Минхо ниспадали на лицо, скрывая от Джисона глаза и большую часть лица. Мужчина сидел так, что Джисон мог лишь мельком видеть его челюсть, сильную и слегка подрагивающую от напряжения. Вены на его руках и кистях выступали под кожей, когда ручка двигалась по бумаге. Несмотря на холодную погоду за окном и низкую температуру внутри помещения, его кожа блестела от пота в свете лампы, свидетельствуя о тяжелой работе, проделанной за день.       Что-то в этой сцене, представшей перед Джисоном, заставило кровь сильнее, чем нужно, прилить к его щекам и ушам.       В том, с какой сосредоточенностью Минхо изучал свои документы и записи за столом, сгорбившись над бумагами, ставя точку в конце строки, так что перед Джисоном отчетливо вырисовывалась его задняя часть шеи, было что-то восхитительное.       Джисон позволил себе на мгновение насладиться видом человека, которого он преследовал несколько месяцев и за каждым движением и вздохом которого он следил каждый час, проведенный на бойне. Он должен был это сделать, раз уж ему выпал шанс увидеть его так близко. Почувствовать его запах вблизи — пот на коже, слюну на губах, кровь из мелких царапин и порезов, полученных им во время работы, услышать, как одежда, скрывающая его кожу, задевает волоски на теле, и посмотреть, как его мозолистые руки обхватывают ручку, а мышцы всего тела слаженно двигаются.       Минхо оказался не таким уж и большим, как казалось Джисону, когда он смотрел на него с высоты. На самом деле он был ненамного выше его самого, но от тяжелой работы, которую он выполнял каждый день, он явно стал шире.       Джисон облизнул губы, поймав каплю слюны, прежде чем она успела упасть на пол.       Внезапно он почувствовал, что не знает, с какой стороны ему следует укусить шею Минхо. Это неважно, но он так долго готовился к этому, что все в нападении должно было быть идеально. Было так много способов сделать это. Должен ли он схватить Минхо за затылок и оттянуть его за волосы назад, чтобы открыть его шею для перекуса? А может, зажать ему рот ладонью и удерживать его неподвижно, не торопясь с пиршеством? Или, может быть, лучше сразу перейти к делу и вгрызться в горло с силой, достаточной для того, чтобы переломить маленькую человеческую шею?       Почти как парализованный, Джисон уставился на свою жертву.       Он сделал один маленький, бесшумный шаг вперед, ступая ногами по полу.       Он сделал второй шаг, его грудь нависла над спиной Минхо, тепло чужого тела странно ощущалось в сравнении с его собственным холодом.       Наклонившись, он глубоко, но осторожно вдохнул прямо за ухом Минхо, пытаясь ощутить на своем языке и в носу запах и вкус его кожи.       Горячее, влажное дыхание Джисона обдувало мелкие волоски на шее Минхо.       Не успел Джисон толком восстановить дыхание, как рядом с его лицом пронесся топор.       Он попятился назад, сделав три неуклюжих шага по полу, прежде чем ударился спиной о грубую деревянную стену позади себя. Он вздрогнул, ухватившись за нее, и в кончики его пальцев вонзились занозы. Его глаза устремились на стоящего перед ним мужчину, и он попытался восстановить сбитое дыхание.       Минхо смотрел на него широко раскрытыми глазами, застыв в той позе, в которой он остался после того, как мясной топор вылетел из его руки. Прежде чем Джисон получил возможность броситься вперед и снова атаковать, Минхо поспешно перепрыгнул через стол и схватил длинный, опасный на вид зубчатый нож, который еще не успел убрать. Схватив его обеими руками, он держал его перед собой, направляя прямо в трепещущее, бешено колотящееся сердце Джисона.       — Кто ты? — Минхо спросил громким и напряженным голосом, срывающимся под конец. Его лицо покраснело от адреналина, который вместе с кровью растекся по телу. — Ты с ума сошел? Я мог ведь убить тебя!       Джисон уставился на него широко раскрытыми круглыми глазами.       Минхо в ответ пристально смотрел в его красные глаза.       Глаза мужчины расширились, как будто что-то щелкнуло в его голове. Он замер.       — Ты... Что ты? — прошептал он.       Так как нож все еще был направлен прямо на него, Джисон сомневался, что ему дадут время на объяснения, да и что он должен был сказать, даже если бы ему дали его? Что ему хотелось бы, чтобы Минхо был уже мертв, зажат между его губами и раздавлен челюстями?       Джисон почувствовал, как участилось его дыхание, как легкие то расширялись, то сокращались, чтобы влить больше кислорода в детскую кровь, текущую по его телу. Это был совсем не тот план.       Это вообще не входило в план.       Минхо сделал шаг ближе, его глаза все еще были широко раскрыты, словно он думал, что, если закроет их хоть на секунду, существо перед ним прыгнет вперед, чтобы атаковать — что и случилось бы — и приставил нож прямо к горлу Джисона.       Джисон задрожал от неожиданности, его глаза инстинктивно упали на холодное лезвие, а затем снова вернулись к Минхо. Он нервно сглотнул, но, когда нож рассек ему кожу, кровь из раны не потекла.       Минхо уставился на бескровную рану, его дыхание больше не касалось лица вампира.       — Это не... Ты не...       — Пожалуйста, Минхо… — заскулил Джисон и сильнее прижался к стене.       Лицо мужчины вытянулось:       — Откуда...       Джисон увидел, как крепкая хватка Минхо на большом ноже ослабла, и понял, что это единственный шанс, выпавший ему. В последней отчаянной попытке попробовать добычу на вкус Джисон попытался поднырнуть под нож, под руками Минхо, чтобы выбраться из ловушки, в которую его загнали.       Но человек оказался проворнее и прижал зубцы ножа прямо к месту соединения горла и челюсти Джисона, и нож глубоко вошел, когда тот попытался уклониться вниз.       Джисон вскрикнул от внезапной боли, и тут же на глазах у Минхо он — когда в нем включились все инстинкты самосохранения — отбросил свою форму и с громким «панг» стремительно превратился в дым, быстро, как молния, исчезнув в ночи сквозь деревянную стену.       Последнее, что успел увидеть Джисон перед тем, как исчезнуть из поля зрения, — огромные круглые глаза Минхо, смотрящие на него так близко, что Джисон мог бы почувствовать вкус его кожи, если бы ему позволили наклониться вперед. Лицо Минхо исказилось в гримасе страха, растерянности и шока, ноздри быстро расширялись и сужались, а челюсть напряглась так сильно, что Джисон ощутил слабость в коленях. Вампир дрожал под широкоплечим мужчиной — и от страха за свою жизнь, и от волнения, что оказался так близко, что все его чувства переполнены запахом, вкусом, фигурой, силой Минхо.       Если бы он мог, Джисон бы заплакал от досады. Ему нужно было бежать, нужно было выжить, но, спасаясь, он все еще слышал, как громкий, соблазнительный, быстро бьющийся стук сердца Минхо разносится в ночном воздухе, дразня его.              12 ноября 1886 года       Вчерашняя ночь могла быть не более чем сном, ибо я не способен понять то, что видел. Возможно, я забылся и задремал над бухгалтерскими книгами и цифрами. Любой из нас сделал бы это, ведь мало что в этом мире столь же уныло и муторно, как бумажная отчетность управляющего. В конце концов, я должен признаться, что уже не раз засыпал, выполняя эту же работу.       Должно быть, это был просто странный сон, кошмар, ибо то, что я видел, невозможно объяснить ничем из того, что известно на этой земле, и я не желаю, чтобы мой разум ввергали в заблуждения сказки и бредни, рассказываемые детьми и безумными пророками.       И все же сомнения не покидают меня, ведь на самом деле я знаю, что видел, и знаю, что чувствовал. В глубине души я знаю, что все, что я пережил, было реальным и настоящим и что прошлой ночью я действительно видел монстра. Даже сегодня я отчетливо вижу лицо юноши (ибо юноша — это то, чем он был) в моем сознании, с его нескладной фигурой и дьявольскими красными глазами. Мне показалось, что это не человек, а существо, принявшее обманчивую форму, чтобы казаться человеком. Ведь простой человек не стал бы вот так задерживаться в моем сознании, навязывая мне видения своих темно-красных глаз и бледной кожи, краше, чем женщины из старых сказок, в точности как Пророк описывал дьяволов. Даже звук быстрого, змеиного языка, которым юноша провел по губам, когда дрожал под моим ножом, до сих пор слышен, когда я остаюсь в полной тишине. Может ли сон быть таким ярким, и может ли он быть таким реалистичным?       Этим утром я позаботился о том, чтобы первым из своих товарищей прийти на бойню, чтобы никто из них не успел ничего убрать с места преступления или обнаружить, что я оставил вчерашнюю работу наполовину незавершенной, поскольку поспешил убраться оттуда, чтобы как можно быстрее добежать до дома, потому что риск возвращения монстра был слишком велик, а я не мог справиться с ним в одиночку.       Под столом, забытый во время моего бегства, лежал нож. Зубья его, несомненно, были в крови, и я уверен, что это была не кровь одного из убитых животных, а та самая кровь, которая, как я видел, текла из последнего разреза, который я сделал на горле парня, прежде чем он на моих глазах растворился в воздухе, заставив меня усомниться в собственном здравомыслии и душевном здоровье. Кровь — доказательство того, что монстр действительно был здесь, и я могу только надеяться и молиться, что в своем безумном состоянии я не напал на невинного бездомного ребенка, который пробрался в здание через еще не запертую дверь.       Я должен признать, что вчера ночью лишь по счастливой случайности пережил ужасающую и весьма странную встречу, столкнувшись лицом к лицу с тем самым дьявольским отродьем, о котором каждый день говорил Пророк. Возможно, он и в самом деле видел его, потому что даже для моих ушей мои собственные слова кажутся словами сумасшедшего. Может, я и впрямь сошел с ума под влиянием грохота бредовых речей Пророка, которые я слышу каждый час, проведенный в этом городе. Однако то, что я не могу объяснить и что потрясло меня до глубины души, — это то, что дьявол знал мое имя, и что это означает для меня и для жизни, которая наступит после этого, я даже думать не смею.       Поэтому я должен напомнить себе истину: монстры не реальны, и дьяволов не существует. Но то, что я увидел и почувствовал вчера вечером, было очень похоже на правду.              Джисон знал, что ему нужно убираться из города.       После неудачного нападения на свою долго преследуемую жертву Джисон знал, что пройдет всего несколько дней, и весь город соберется на городской площади с вилами и факелами — по крайней мере, именно так Джисон всегда представлял себе охоту на вампиров — стремясь найти дьявола, существование которого наконец-то засвидетельствовал кто-то в здравом уме и трезвой памяти, и, благодаря молве, переходящей из уст в уста от беспризорников и бездомных в переулках, вооруженные люди города быстро найдут Джисона, дрожащего на холодном полу его логова. Может быть, именно Минхо будет тем, кто сломает потолок бойни и покажет кровавый дом, который устроил для себя там Джисон, а за ним и другие мужчины, с которыми он работал, нацелят на его худое тело зубчатые ножи и топоры для разделки мяса.       Джисон не мог не вздрогнуть.       Но уходить так внезапно, не имея плана, было не менее опасно. Он никогда не жил нигде, кроме маленького городка, наподобие того, в котором он сейчас находился, и никогда не был тем, кто бросается во что-то по первому зову, особенно за пределами своей зоны комфорта и безопасности своего дома. Гнить на чердаке в окружении ставших уже родными запахов убитых животных и потных мужчин в грязных кожаных фартуках было для Джисона лучше, чем ринуться в неизвестность только потому, что так шансы на выживание хоть немного повысятся.       Поэтому, когда ночь нападения угрожающе приблизилась к утру, Джисону пришлось решать, оставить ли ему жизнь в городе навсегда или же отважиться на то, чтобы вернуться и спрятаться на чердаке скотобойни, рискуя, что следующий день станет для него последним. Несмотря на бешено колотящееся сердце и все еще не успокоившееся дыхание, при мысли о том, что он убежит и навсегда оставит все позади, у него что-то екнуло внутри.       Его ничто не должно было удерживать в городе, ведь он не знал никого, подобного ему, даже во всей округе, но чем дальше он удалялся от мощеной улицы у скотобойни, тем сильнее что-то тянуло его изнутри, умоляя остаться.       Уже затягивающаяся рана под челюстью запульсировала, когда он тихонько прикоснулся к ней.       Джисону пришлось смахнуть несколько горьких слез, прежде чем он развернулся к логову, от которого уже почти отказался. Он был очень голоден и знал, что утолить этот голод не удастся нигде, кроме как в том месте.       Он должен остаться.       Но остаться означало, что придется приспосабливаться, потому что теперь, когда он почувствовал запах Минхо так близко — его губы почти прикоснулись к легкой испарине на шее мужчины — ему казалось пыткой оставаться на чердаке, в то время как человек работал внизу. При каждом вдохе Минхо и при каждом ударе его сердца желудок Джисона жалобно урчал, и он не раз ловил себя на том, что с его подбородка стекает слюна.       Однако он не мог позволить себе совершить ту же ошибку, что и раньше. Он должен был смириться с тем, что ему навсегда уготована участь питаться слабыми и беззащитными — если он хочет сохранить свою жизнь в целости и сохранности. А это означало, что он должен был снова принять решение, что Минхо нельзя трогать, и что постоянное нахождение в пределах доступности его запаха — это просто цена, которую он должен заплатить за защищенность кровавого чердака, на котором находится его логово, идеально скрытое от посторонних глаз.       Джисону придется постоянно быть сытым, чтобы приступы голода или жажды не заставили его потерять контроль над собой и сорваться в бойню под своим логовом, чтобы в отчаянии попытаться хоть раз припасть ртом к шее Минхо, прежде чем его неминуемо убьет быстрый, неистовый удар топора или мощный, пугающий взмах ножа. И вот наконец он смирился со своим положением и осознал, что ему придется постоянно обеспечивать себя едой и всячески отвлекаться.       Но уже через несколько дней после того, как он решил, что сможет держаться подальше от Минхо, оставаясь при этом в своем убежище, зуд под кожей вернулся, а желудок едва не взревел, несмотря на то что был до краев полон только что выпитой крови. Вскоре он снова оказался прикован к заплесневелому полу чердака, лежа на животе всякий раз, стоило ему проснуться на скотобойне.       Ему приходилось охотиться каждую ночь, чтобы жажда не вернулась и не заставила его потерять контроль над собой, но все равно каждое утро, возвращаясь на бойню, он замечал, что все чаще возвращается в дом неудовлетворенным — даже несмотря на то, что его губы были пропитаны вкусом железа — и когда он пытался лечь спать, то через несколько часов обнаруживал себя все еще бодрствующим, лежащим спиной на жестком деревянном полу и немигающими глазами смотрящим вверх на стропила.       Джисон пытался спать, правда, пытался и охотиться, но отдых и кормление ничуть не облегчали того чувства, что зудело у него под кожей, умоляя о чем-то другом, о том, что, как он знал в глубине души, могли дать ему только кожа, вены и тело Минхо.       Всякий раз, когда человек входил на скотобойню, сердцебиение мужчины и поток крови в его венах так громко отдавались в ушах Джисона, что тот не раз проливал позорные слезы от досады, что приходится сдерживаться и отказываться от того, чего он так сильно хотел, или даже нуждался.       И вот однажды ночью, когда только-только выпал первый снег и покрыл землю тонким одеялом, которое вскоре растает, а Минхо надел шапку и накинул шарф на шею, чтобы выйти в прохладный декабрьский воздух, Джисон наконец сдался.       Он знал, что не должен этого делать, знал, что это неразумно, но почувствовал боль и страстное желание, вспыхнувшие в его груди и нутре, когда он увидел спину Минхо, быстро удаляющуюся от скотобойни и от него, пытающегося заглянуть в трещину в деревянной стене чердака. Мужчина постоянно бросал испуганные и настороженные взгляды через плечо, чтобы убедиться, что за ним не следят, это было слишком, и Джисон не мог сопротивляться.       Джисон проклинал снег на дороге и снег, который срывался с крыш и наполнял воздух жесткой ледяной пудрой, но ему приходилось рассчитывать на то, что зимней темноты и вечерних теней между домами будет достаточно, чтобы скрыть и его самого, и его следы. А если возникнет необходимость, он всегда сможет принять облик маленького животного или даже тумана — хотя в последнее время он старался избегать этого, поскольку это болезненно и унизительно напоминало ему о самой большой неудаче в его жизни.       Джисон даже не представлял, где живет Минхо и как далеко ему придется бежать за ним, бесшумно прыгая по крышам между дымоходами, переползая через водосточные желоба и плотно прижимаясь к кирпичным стенам, замирая и задерживая дыхание при каждом звуке, но всегда стараясь держать Минхо в поле своего зрения. Ему казалось неким очевидным правилом наблюдать за работой человека только через половицы чердака, а следовать за ним домой, чтобы напасть на него, когда тот крепко спит, — это граница, которую ему просто не позволено переступать.       В какой-то степени Джисон уже привык к ритуалу наблюдать, как Минхо входит в дверь рано утром, шесть дней в неделю, всегда почти в одну и ту же своевременную минуту, выполняет дневную работу, обливаясь потом и получая все больше и больше мелких порезов от ножей и осколков костей, а затем уходит поздно вечером. Хотя в последнее время Джисон заметил, что Минхо больше никогда не покидает здание последним в конце рабочего дня.       Итак, Джисон понятия не имел, где живет Минхо, и, следуя за ним сквозь ледяной ветер, квартал за кварталом, начал задаваться вопросом, какого черта тот работает на скотобойне, хотя Джисон ничуть на это не жаловался.       Наконец Минхо быстрыми шагами поднялся по небольшой каменной лестнице, ведущей к довольно симпатичной двери еще более привлекательного кирпичного дома, и Джисон удивился, как этот человек может позволить себе снимать такое жилье. Тот возился с ключами своими уже порядком замерзшими пальцами, а потом наконец открыл дверь и с грохотом захлопнул ее за собой, оставив Джисона снаружи.       Вампир пустым взглядом уставился в пространство перед собой.       Что ему теперь делать? Он практически не знал, где находится, так как по глупости не обращал внимания на то, куда шел, преследуя мужчину. От мысли, что придется глупо стоять, прижавшись к стене, и ждать, пока Минхо проснется и вернется обратно, он покраснел и смахнул вновь набежавшие от досады и растерянности слезы.       Глаза Джисона расширились, когда свет свечи осветил окно на верхнем этаже дома, в который только что вошел Минхо, и его сердце сильно и громко заколотилось в груди, когда он увидел, как за окном метнулась тень широкоплечего манящего мужчины. Через несколько минут свет снова погас.       Ох.       Джисон кусал губы, понимая, что ему не стоит приближаться, что, возможно, он действительно потеряет контроль над собой и снова набросится на тело Минхо, отчаянно стремясь впиться зубами в его шею. И кто знает, вдруг тот, поддавшись своей паранойе, спит с ножом, спрятанным под подушкой? Джисон уже и так знал, что у него молниеносные рефлексы.       Но вскоре он обнаружил, что сидит на подоконнике как раз напротив того места, где он только что видел Минхо. Он ждал, столько, сколько мог, но когда ему пришлось в очередной раз сглотнуть слюну при воспоминании о том, как пахнет кровь Минхо под его кожей, он уже не мог удержаться от того, чтобы последовать за ним.       Он осторожно распахнул окно, быстро заметив, что, возможно, симпатичный на первый взгляд дом оказался более ветхим, чем ему показалось вначале.       Внутри, как он и предполагал, Минхо лежал под одеялом и крепко спал, похоже, вымотавшись после тяжелого дня. Джисон широко раскрытыми глазами смотрел на то, как поднимается и опускается его грудь, и понимал, что, как только его ноги коснутся пола, пути назад уже не будет. Он переступил бы свою — до этого дня тщательно соблюдаемую — границу.       И вот он на цыпочках прошел по полу, заметив, как холодный ветер из открытого окна заструился по половицам.       Почти с чувством благоговения Джисон наконец опустился на колени рядом с кроватью Минхо, глядя на свою жертву почти одержимыми глазами.       Он был так близко.       Затаив дыхание, он опустил взгляд на лицо Минхо, обводя мягкие и молодые черты его спящего лица, его едва прикрытые губы — дыхание легкой рябью касалось лица Джисона, когда он наклонился над спящим мужчиной, чтобы лучше его рассмотреть — и его обнаженную шею, выглядывающую из-под одеяла. Оголенные ключицы были последней частью тела, которую Джисон смог увидеть, не поднимая одеяла, которое он почтительно оставил нетронутым.       Он судорожно сглотнул, не давая ни единой капли слюны вырваться сквозь почти зудящие зубы.       После той ночи для Джисона стало привычным делом все чаще и чаще следовать за Минхо домой по заснеженным мощеным улицам города, каждый раз тихо, незаметно открывая плохо запертое окно, чтобы забраться внутрь.       Во многих отношениях сидеть у постели Минхо каждую ночь было даже хуже, чем пытаться полностью оставить его — вены Джисона сильно пульсировали в его теле, крича о том, чтобы он дал им то, чего они так отчаянно жаждали.       Положив подбородок на край кровати, он с любопытством разглядывал спящего человека. Он пообещал себе не прикасаться к спящему мужчине, но через некоторое время стал часто проводить пальцем по одеялу — не так, чтобы разбудить Минхо, но достаточно, чтобы вызвать у себя дрожь и слюноотделение от ощущения близости к тому, чего он хотел уже несколько месяцев.       Он старался всегда сохранять полную тишину рядом с Минхо, просто наблюдая за тем, как поднимается и опускается его грудная клетка, наполняя легкие кислородом, который струился по артериям, наполняя тело силой. Несколько раз Минхо клал руку под подушку, чтобы поспать на боку, и его пальцы выглядывали из-под нее, и губы Джисона подрагивали от голода, когда он наблюдал за слабым — совсем незаметным для человека — пульсированием капилляров прямо под тонкой кожей на кончиках его пальцев.       Джисон никогда не прикасался, но каждую ночь, словно загипнотизированный, он смотрел.              23 декабря 1886 года       В последнее время меня мучают просто чудовищные сны.       Я боролся с собственным разумом так упорно, как только мог, не позволяя своим мыслям задерживаться в той ужасной ночи, которая случилась со мной много недель назад, когда на меня напали, хотя и это, должно быть, было сном, ибо это так похоже на те сны, которые преследуют меня сейчас.       Это всегда начинается с моего пробуждения ото сна, хотя, когда я позже просыпаюсь в действительности, мне становится ясно, что пережитое ночью было лишь сном. Затем я вижу в своем окне тень юноши, темную в свете уличного фонаря. Он пробирается в мой дом, ползет по полу, как змея, и даже когда он оказывается так близко ко мне, что я могу почувствовать его горячее дыхание на своей щеке, я не в состоянии двинуться с места, даже пальцем пошевелить не могу.       Я также не могу закрыть глаза, чтобы спастись от ужаса, который предстает передо мной, поскольку сон часто превращается в хаос, хотя иногда он остается таким же, монстр молча наблюдает за мной, прямо рядом с моей кроватью, где я сейчас сижу, чтобы записать это.       Каждую ночь, практически непрерывно, меня преследуют образы и видения крови и массовых убийств, крики, плач детей и красные глаза, наполняющие темные переулки этого города, и холодные, неживые существа, у которых нет крови, прячущиеся под моей кроватью, холодные, тонкие пальцы, которые тянутся вверх, чтобы вцепиться в мои пальцы.       Каждую ночь сон почти один и тот же, и я содрогаюсь от одной только мысли о нем даже позже, под ярким дневным солнцем. Каждая тонкая фигура с бледной кожей, которую я вижу на улицах, отзывается болью в моем сердце, ведь даже в их естественных лицах я вижу потусторонние, красные глаза парня, который преследует меня и ночью, и днем.       Я никому не рассказывал о своих снах, опасаясь, что другие будут беспокоиться о моем душевном состоянии. Однако я заметил, как мои друзья на скотобойне перешептываются за моей спиной, поскольку я не могу скрыть от них свое нервное состояние и крайнее истощение, хотя и стараюсь изо всех сил. Такой человек, как я, не должен болеть только от глупых снов и фантазий, созданных его собственным разумом, но каждый, кто считает это правдой, не понимает, в какой кошмар превратилась моя жизнь.              Но однажды Джисон оказался не так осторожен, как следовало бы.       Следовать за Минхо по ночам и пробираться к нему через окно стало для него так же естественно, как дышать — хотя ему и не требовалось выполнять последнее, но он делал это, просто по привычке. Так вот, в ту ночь он поступил небрежно.       Он не оглянулся через плечо, прежде чем пересечь улицу, и не перемахнул через кирпичную стену так же бесшумно, как всегда. Когда он отворил окно, в ночи раздался едва слышный скрип.       Он понял, что облажался, как только его ступни с тихим звуком коснулись пола, и он тотчас же услышал быстрый топот шагов на улице — ребенок убегал с места инцидента.       Джисон стоял совершенно неподвижно, слыша, как в конце концов его пульс участился и совпал с пульсом Минхо, крепко спящего на кровати, и это заставило его покраснеть, несмотря на смертельно опасную ситуацию, в которой он внезапно оказался. Он нервно провел языком по губам.       Джисон так и стоял, замерев на месте, пока тянулись минуты, и продолжал смотреть немигающим взглядом, в то время как вдали на улице поднялся шум, и сердитые голоса как взрослых, так и детей стали неуклонно и быстро приближаться. Он не шелохнулся, когда Минхо зашевелился под одеялом, нахмурив брови, и лишь наблюдал за тем, как тот тихонько поскуливает, лежа в кровати.       Когда голос пророка судного дня внезапно раздался прямо на улице вместе с ругательствами и криками, а затем раздался оглушительный звон разбитого первым же камнем стекла в окне за спиной Джисона, приветствуемый множеством голосов снаружи, Минхо, наконец, проснулся в холодном поту, задыхаясь.       Его широко раскрытые глаза мгновенно встретились с глазами Джисона, и вампир понял, что его последний шанс предпринять что-либо пришел, как только Минхо издал испуганный крик.       Бросив последний взгляд через плечо, Джисон увидел, как красный свет факелов на улице пляшет по противоположному зданию, и снова повернулся к своей паникующей жертве на кровати, его зрачки увеличились и заполнили собой блестящие красные глаза. Он не смог удержаться от того, чтобы не расплыться в широкой ухмылке, когда его ноги наконец оторвались от земли, и он стремительно рванул вперед.       Минхо снова вскрикнул и начал отчаянно отползать назад по кровати, пока не ударился о стену позади себя с тяжелым стуком. Его дыхание было таким быстрым и поверхностным, что Джисон знал — его кровь не получает достаточного количества кислорода.       Джисон удерживал себя над дрожащей жертвой своими длинными, похожими на когти ногтями, и почувствовал, как они впиваются в плоть твердых, напряженных бедер Минхо.       — Нет... — слабо умолял тот, пока Джисон на четвереньках полз по кровати, уже не заботясь о том, что слюна капает с его подбородка, и для него мольба Минхо звучала почти как просьба. — Ты ненастоящий, — жалобно прохрипел он.       Джисон облизнул губы, голодными глазами окинул грудь, лицо, шею, губы Минхо:       — Пожалуйста, — прошептал он, умоляя, почти беззвучно, и голодные слезы долго сдерживаемого отчаяния застыли в его глазах, когда он навис над телом Минхо на кровати. — Пожалуйста.       Минхо смотрел на него широко раскрытыми от ужаса глазами, зрачки которых, несмотря на темноту комнаты, почти заполнили собой всю радужку, когда Джисон, наконец, наклонился и провел носом по его обнаженной шее, задев его челюсть, когда тот испустил дрожащий вздох.       Минхо заскулил, но в конце концов усталость после внезапного и сильного шока, казалось, наступила — а может, просто страх стал всепоглощающим — и его конечности безвольно обмякли под Джисоном, а дыханье по-прежнему было быстрым и напряженным.       Все было не так, как представлял себе Джисон, но под воздействием пьянящего и чарующего аромата Минхо — кожа мужчины была влажной от беспокойного сна, а кровь пульсировала в теле быстро и сильно, пульс можно было различить даже по венам под кожей — инстинкты брали верх. Джисон был охотником, и он слишком долго ждал, чтобы позволить Минхо снова уйти.       Он прижался губами к сонной артерии человека и почувствовал, как дрогнул кадык Минхо, когда тот сглотнул. Джисон слизал пот с его кожи и не смог подавить рвущийся наружу сдерживаемый смешок, прежде чем он, наконец-то, впился зубами в плоть Минхо, пронзив его кожу и проткнув артерию, проникая внутрь.       Минхо застонал от внезапной боли, ослабленный и испуганный, а Джисон застонал от удовольствия, которое он испытывал от того, что его жажда наконец-то утолена. Его глаза закатились, когда он присосался к ране, постанывая над дрожащим человеком.       Джисон, по-прежнему склонившийся над телом Минхо на четвереньках, лишь ртом касался своей жертвы и пил — прилипнув к его шее — не мог остановить дрожь во всем теле, когда почувствовал, как горячая, горячая кровь течет по его горлу, присоединяясь к той крови, что уже текла по его венам.       Дыхание Минхо замедлялось все больше и больше по мере того, как он пил, и Джисон чувствовал, как поток крови постепенно ослабевает, человек под ним обмякает и становится все более и более неподвижным, его кожа покрывается тонкой пленкой холодного пота, и Джисон чувствовал, как мужчина дрожит на ночном холоде.       Джисон втянул кровь сильнее лишь тогда, когда услышал громкие приближающиеся шаги, торопливо бегущие вверх по лестнице по ту сторону двери.       И тут дверь внезапно распахнулась, и, услышав позади себя громкий шокированный вздох, Джисон понял, что все и правда закончилось. Вместо того чтобы броситься вперед, пытаясь вырваться и спастись, он отчаянно сосал, сосал и сосал шею Минхо, пытаясь лишить свою жертву всей крови.       Джисону даже нравилась мысль о том, что в эту ночь они умрут вместе.       — Прочь! — крикнул мужской голос в дверях, явно испуганный, слова дрожали в его устах, но он старался быть храбрым, и Джисон издал пронзительный, болезненный вскрик, не успев даже моргнуть после того, как в темной комнате раздался оглушительный выстрел.       В этот момент что-то глубоко внутри Джисона проснулось — должно быть, инстинкт, сработавший в последнюю секунду — ведь Джисон услышал второй выстрел, громче первого, и, прежде чем он понял, что произошло, он вырвался наружу через разбитое окно, ветер почти разорвал его туманное тело на кусочки, когда он — против своей воли — оставил Минхо остывать на кровати с зияющей красной раной на шее, и его уносило ветром обратно на бойню.