the meat cute (мясной милашка)

      2 марта 1887 года       Сегодня снова приходил управляющий, и, как обычно, он принес с собой утреннюю газету. Я благодарен ему за помощь, ведь он многое для меня сделал (по правде говоря, больше, чем я от него ожидал), но с каждым днем его визиты становятся все более тягостными для меня.       Он взял за правило раздвигать мои шторы, так как говорит, что я бледнее, нежели это возможно для человека, но я всегда прошу его не делать этого. От света болят глаза, и у меня начались ужасные головные боли. Он говорит, что это потому, что я так долго сидел в своей квартире и поэтому отвык от солнца. Он говорит мне, что больному человеку, который ведет себя как больной, становится только хуже.       А еще он всегда приносит мне еду, и это достаточно любезный жест, но я не испытываю аппетита от того, что он приносит. Он предлагал мне ветчину, котлеты с картофелем, соусы и супы, всевозможные рагу и свежеиспеченный хлеб, но от одного лишь запаха у меня скручивает живот. Я не помню, когда ел в последний раз, но все те немногие приемы пищи, которые случались с тех пор, как я заболел, оставляли меня неудовлетворенным, голодным, хотя мой желудок был полон. Я не могу объяснить это никому, но мне кажется, что мое тело отвергает пищу.       Когда управляющий уходит, каким-то образом в воздухе остается запах города, который он принес с собой. Я виню голод в том, что он обманывает мои чувства.       Я прочитал в газетах, которые он мне приносил, что с исчезновениями наконец-то покончено и что предполагаемый сумасшедший, которому так долго позволяли терроризировать улицы своими страшилками и сказками, наконец-то арестован и отправлен за решетку. Если бы меня спросили об этом полгода назад, я бы сказал, что не только он, но и весь город сошел с ума, раз позволил такому опасному психопату, как он, так долго разгуливать на свободе, но если Пророк был безумен и опасен, то что же я теперь?       Доктор, с которым управляющий устроил мне встречу, похоже, зашел в тупик, пытаясь выяснить природу моего состояния, и хотя я по секрету рассказал ему о нападении, он утверждает, что это травма и шок той ночи, которые исказили мой рассудок, что это обычная реакция на тяжелые переживания.       Моя одежда больше не подходит мне, и доктор говорит, что я должен есть, но я просто не могу. Я говорю ему, что не могу есть, потому что еда больше не похожа на еду, какой бы вкусной она ни была, и мне кажется, что мне и правда будет дурно.       Я предпочитаю держать окна закрытыми, потому что запахи и звуки весны, которые приносит с собой ветер, не вызывают у меня ничего, кроме горечи и даже страха. Запах пыли, гравия, пыльцы и листьев, дети, наконец-то толпами выходящие на улицу после ужасающей зимы, кошки, громко бродящие по переулкам в поисках пары, мужчины и женщины, курящие на балконах в лучах солнца, — все это кажется мне чуждым. Прошел всего год с тех пор, как я мог радоваться таким вещам, и каждый год до этого я вместе со всеми радовался возвращению весны, но что-то внутри меня словно ушло.       Я не желаю никого видеть, потому что всякий раз, как я это делаю, моя голова затуманивается самыми странными, самыми тревожными мыслями и импульсами.       Прежние радости жизни кажутся мне ошеломляющими с той декабрьской ночи — ночи, которую я пересказывал в этом дневнике больше раз, чем могу сосчитать, потому что я не смею открыто говорить о том, что произошло на самом деле, никому другому.       Мой сосед, тот, кто спас меня тогда, клянется, что видел, как нападавший приставил нож к моему горлу. Ограбление, говорят они, хотя ничего не было похищено, и никто не может объяснить мне, как преступник мог скрыться. Я говорю им, что мой сосед выстрелил прямо в нападавшего, что он был ранен, и все равно все, кого я знаю, настаивают, что это был обычный грабитель.       Не только управляющий стучится в мою дверь, но и другие работники скотобойни. Когда они приходят и встают вокруг моей кровати или садятся на стулья рядом со мной, я знаю, что они не осмеливаются высказать мне свои мысли о моем состоянии и внешнем виде, но их молчание и неловкие взгляды, которыми они обмениваются между собой, говорят обо всем, что мне нужно знать.       Они пытаются подбодрить меня. Говорят, что порез на шее, полученный от грабителя, зажил с поразительной скоростью и что это знак того, что во мне еще есть силы. Но этой силы я в себе совсем не нахожу.       Я превратился в развалину, и даже когда я сам смотрю в свои глаза, держа перед собой стакан для бритья, я не узнаю пустоту, которая смотрит на меня в ответ.       У меня больше нет сил бояться за свою жизнь, что само по себе странно успокаивает.       Большую часть дня я предоставлен самому себе и своим мыслям, один в полумраке своего дома, изолированный от внешнего мира, который приносил лишь одни мучения с тех пор, как я заболел, а прошло уже почти три месяца. Когда я лежу здесь в постели и смотрю на темный потолок (очень странно, как мне без труда удается написать это без света свечи или лампы), меня одолевают весьма причудливые думы.       Мои мысли постоянно возвращаются к нему, и, когда я лежу здесь без сна, мне кажется, что я слышу его шепчущий голос у своего уха, умоляющий меня дать ему возможность заполучить меня. Я помню его голос так отчетливо, как помню все, что было во время нападения (хотя все утверждают, что то, что я видел, было таким же реальным, как я привык считать свои кошмары), и как бы я ни старался, я не могу забыть, каким образом он говорил, словно знал меня.       После первой встречи с ним я все еще не мог четко описать его, что давало мне возможность объяснить нападение не более чем странным сном, возможно, в наказание за то, что я заснул на работе. Я помнил только, что у него были неестественно красные глаза и что у него не было крови, как у людей, но больше ничего не отложилось в памяти.       Теперь все совсем по-другому. Его лицо выгравировано в моем сознании, каждая мельчайшая деталь. Почему-то сейчас каждая прядь его волос, каждая почти невидимая пора его кожи, каждая ресничка — все это кажется мне более реальным, чем та жизнь, которую я вел до того, как он напал на меня. Когда я закрываю глаза, я вижу, как его когтистая рука тянется к моему горлу, а когда я держу глаза открытыми, я вижу сверкающий блеск его жемчужно-белых зубов. Даже когда ко мне приходят управляющий, доктор, соседи или друзья, я все равно продолжаю ощущать вес юноши, навалившегося на меня в постели.       Если бы монстр когда-нибудь вернулся, думаю, я бы поприветствовал его хотя бы для того, чтобы спросить, что за проклятие он на меня наложил!              Джисон совсем не был готов к тому зрелищу, которое предстало перед ним, когда он наконец вышел из своего логова спустя, как ему казалось, целую вечность.       Тогда, после второй попытки полакомиться Минхо, увенчавшейся успехом, он долго скрывался после того, как шум толпы утих в ночи. Спрятавшись на уютном и, как ему казалось, безопасном чердаке, он впервые с тех пор, как поселился здесь, достал из угла изъеденное молью одеяло и обернул его вокруг себя, спрятав лицо под тканью. Затем он подождал, пока рана, насквозь проходящая через левое плечо, затянется. Выстрел ни в коем случае не был смертельным для него, но он напугал его, потому что в него никогда раньше не стреляли. Более того, на него даже не нападали, по крайней мере с тех пор, как он обратился много лет назад.       Поэтому он продолжал прятаться на чердаке скотобойни, зализывая свои раны в прямом и переносном смысле, ища утешения в железном вкусе крови Минхо, которая все еще наполняла его вены до краев.       Если он не будет выходить на охоту, а будет экономить силы, пока заживет рана, то, как он знал, сможет долгое время продержаться на крови, которую он высосал из шеи Минхо, ведь тело крупного мужчины могло дать многое — больше, чем он ожидал — несмотря на то, что Джисону не дали времени закончить пиршество.       Но сидеть на жестком деревянном полу под старым, грязным, рваным одеялом, высунув из-под него лицо в темную комнату чердака, быстро наскучило. Его больше не интересовало, что происходит внизу, на бойне, потому что он быстро обнаружил, что на самом деле он не только наслаждался опьяняющим запахом крови Минхо, текущей по хорошо сложенному телу мужчины, его крепким бедрам и широкой спине, но и находил странное удовольствие в том, чтобы слышать голос Минхо — становившийся все более и более привычным — и следить за тем, как он двигается, слушать его шутки, его смех и то, какие планы он строит на свой выходной день. Слушать унылую повседневную болтовню других мужчин было отнюдь не так приятно.       Джисон издал немало несчастных вздохов за те недели, что провел один на чердаке, — ему было до чертиков скучно, и он впервые на своей памяти почувствовал себя одиноким. И хотя крови от его последней трапезы хватило бы с лихвой на многие недели вперед, ему все равно хотелось выйти из логова на охоту или вообще заняться чем-нибудь. Однако, учитывая, что он больше не наблюдал за такой манящей добычей, как Минхо, ничто уже не казалось ему таким интересным.       Джисон наконец-то начал прислушиваться к разговорам мужчин внизу. Без Минхо все было не так, как раньше, но это отвлекало от тоскливых дней и звуков играющих детей под присмотром родителей — он не мог разрешить себе ничего лишнего.       Его уши навострялись всякий раз, когда люди внизу — как он узнал, их звали Чан и Чанбин, хотя иногда им помогали более молодые работники, которым нужно было приходить только в часы пик и перед тем как закрыться на выходные, — упоминали Минхо, иногда называя его по имени, иногда нет, но Джисон всегда мог сразу определить тему разговора.       Когда Чан и Чанбин впервые заговорили о Минхо — и тогда Джисон впервые узнал, что тот еще жив — Джисон покраснел, почувствовав, как трепет пробежал по его животу. В этом не было никакого смысла, ведь он знал, что то, что он случайно оставил свою добычу в живых, означало большую угрозу его безопасности, так как Минхо мог проболтаться и привести весь город к его логову, но когда мужчины заговорили о Минхо, странный груз, который Джисон ощущал с момента нападения, исчез из его груди, просто так. Человек был жив, и по какой-то причине от этого знания в душе Джисона стало теплеть, как и от весны, вернувшийся в город.       В конце концов он решил, что его волнение вызвано осознанием того, что охота еще не окончена и что, хотя это и нереально, в будущем у него еще есть шанс снова попробовать Минхо на вкус. И все же за последние недели, проведенные на чердаке, Джисону не раз приходилось стирать с лица ухмылку, которую он не мог сдержать при каждом упоминании о его бывшей добыче.       Но затем, по мере того как проходили недели, мужчины все больше и больше говорили о Минхо, но уже совсем другим тоном, с беспокойством и растерянностью, и Джисон быстро понял, что после той ночи, когда ему наконец удалось узнать вкус человека, тот серьезно заболел. У Джисона чуть челюсть на пол не упала, когда он наконец осознал истинную природу болезни, о которой так подробно рассказывали Чан и Чанбин.       Джисон не знал, что такие порождения, как он, способны превращать людей. Он знал только, что это под силу вампирам истинной линии крови.       Поэтому Джисон немного нервничал. Не было никаких правил или законов о том, что вампиры могут и чего не могут делать — не было такого, чтобы совет старейшин в Южной Европе устанавливал свои правила, которые они навязывали под угрозой насилия — но все же Джисон чувствовал, что он сделал что-то, чего не должен был делать. Это было очень волнующе, но в то же время он чувствовал ответственность. Каким образом происходило превращение Минхо? Не начнет ли он терроризировать город? Попытается ли он разыскать Джисона? Должен ли Джисон первым найти его? От одной мысли о том, что он снова встретится лицом к лицу с Минхо, в его груди забурлило какое-то смущение.       С этим осознанием его желание выбраться с чердака, который начал казаться ему тюрьмой, стало еще сильнее. Он должен был увидеть то, что описали друзья Минхо, должен был убедиться, что это действительно правда. И даже если бы он внимательно вслушивался во все слова, которые говорили люди на скотобойне, описывая внешность Минхо и пересказывая то, что тот им рассказал, он не был готов к тому, что предстанет перед ним, когда он наконец-то пробежит через весь город, чтобы навестить свою бывшую жертву.       Минхо был прекрасен.       Но при этом Минхо умирал.       Сидя на его подоконнике или на оконной раме соседнего дома в облике чего-то маленького, вроде длиннохвостой синицы или сони, Джисон наблюдал за тем, что стало с человеком, которого, как ему казалось, он убил.       Чаще всего шторы Минхо были задернуты, и Джисону следовало поблагодарить управляющего скотобойней за то, что каждое утро он распахивал окна, когда приходил в гости. Внутри спальни Минхо лежал в своей кровати, обложенный множеством подушек, его исхудавшее, бледное лицо всегда было устремлено к окну. Его руки покоились на одеяле — том самом одеяле, которым он отчаянно пытался защитить себя во время атаки Джисона, как будто ткань смогла хоть как-то спасти его от острых когтей и зубов Джисона, когда тот напал — а пальцы на его маленьких руках казались длиннее, чем раньше, поскольку они истончились.       Джисон почувствовал голод, лишь взглянув на Минхо, но не по той причине, по которой раньше у него сводило желудок и выделялась слюна.       Минхо умирал от голода.       Джисон не помнил, что чувствовал после своего обращения, но помнил, что его тело быстро начало отказываться от еды, а еще он был уверен, что практически сразу поддался порыву наброситься на старого, немощного человека, который спешил ночью мимо его окна. Впрочем неважно, Джисон знал, что, если Минхо не напьется в ближайшее время, он продолжит медленно угасать, и дар, который Джисон случайно преподнес ему, пропадет зря.       Оказавшись рядом с квартирой Минхо, Джисон быстро понял, что тот уже не пахнет так, как раньше. Бледное лицо Минхо свидетельствовало о том, что кровь, которую он потерял во время нападения, не восстановилась, и в его венах по-прежнему бурлило недостаточное ее количество. Человечность Минхо медленно угасала, и Джисона это очень беспокоило.       Некогда жертва Джисона, которая, по его замыслу, должна была быть уже мертва и похоронена, постепенно становилась все более и более похожей на самого Джисона, но в то же время теряла всю силу и красоту, которой вампир восхищался раньше, поскольку не питалась. Джисон был удивлен, что Минхо до сих пор ни на кого не напал, ведь одинокие посетители частенько закрывали за собой дверь, давая тому достаточно времени, чтобы действовать, прежде чем они раздвинут шторы и впустят солнце.       Он знал, что, если только Минхо будет питаться, он будет жить вечно. И Джисону больше никогда не придется проводить скучные и тоскливые недели в одиночестве. Сидя высоко на крыше, он не мог унять волнение в груди при мысли о том, что он поможет Минхо пережить превращение, покажет ему свой мир и свою жизнь. Полное обращение того означало бы, что он впустит прошлую добычу в свою жизнь, и почему-то, глядя на почти прозрачные веки Минхо, отдыхающего в своей затемненной спальне, Джисон почувствовал — в это мгновение — что, возможно, это именно то, чего он хотел с самого начала.       И действительно, вечная жизнь не так уж и плоха, если к ней привыкнуть.       Взобравшись на стену, Джисон так нервничал, что боялся, как бы не разразиться приступом хихиканья. Может быть, это и не та реакция, которая была бы у большинства, ворвавшихся в дом человека, которого они ранее пытались убить, но это был первый раз с тех пор, как Джисон положил глаз на человека, когда он шел к нему с намерением поговорить, а не съесть.       Джисон не слишком хорошо умел разговаривать. У него было мало практики, ведь он не встречал никого, подобного ему, с той самой ночи, когда его самого обратили, и ему никогда не приходило в голову заговорить с человеком, а сейчас он вспомнил, что у него всегда была проблема с румянцем и заплетающимся языком, даже до того, как его обратили.       Он покрепче ухватился за подоконник, быстро подтянувшись, потому что в голове внезапно всплыл образ того, как он соскользнет и упадет лицом на брусчатку из-за вспотевших ладоней.       Зажившая огнестрельная рана в плече немного покалывала, когда он втаскивал свое тело через окно, но скорее от воспоминаний о ранении, чем от физической нагрузки.       Джисон мягко приземлился на половицы, не издав ни единого скрипа, и осторожно пробрался сквозь тени в комнате, приближаясь к своей недавней жертве, а вскоре, как он надеялся, и к соратнику.       В итоге он неловко стоял у кровати Минхо, держа руки по бокам и не зная, что делать дальше.       Минхо выглядел не таким уж миролюбивым, как можно было ожидать от умирающего. Его кожа была ужасающе бледной, белой и тонкой, так что некогда сильно выступавшие вены просвечивали, словно сетка, на веках, щеках, шее и руках. Ногти росли странно быстро, учитывая его недоедание — Джисон, конечно, знал, что это нормально и ожидаемо — приобретая более изогнутую, похожую на когти форму, толще и крепче, чем раньше. Его губы выглядели сухими и потрескавшимися и шелушились в уголках. Щеки стали впалыми, а глаза ввалились в череп.       Однако Джисон подумал, что Минхо выглядит странно красивым, возможно, даже больше, чем раньше. Он почти потерялся на мгновение, наблюдая за этим мужчиной с новым видом заинтересованности, ведь тот уже не пробуждал в Джисоне прежний голод, а скорее интерес как к равному, как между двумя людьми, а не как между охотником и добычей. Теперь он осознал, что с самого начала его привлекал Минхо не только из-за запаха его крови или мысли о том, чтобы прижаться губами к его шее и испить из него. Он размышлял, как бы он отнесся к нему до своего обращения, что было бы, если бы они встретились тогда, до того, как он был вынужден жить в своей нынешней чудовищной реальности.       Черные волосы Минхо все так же выглядели здоровыми на его голове и росли наравне с ногтями, почти достигая плеч. Они красиво блестели и сохраняли объем, несмотря на то что весь день были прижаты к подушкам. Джисон также заметил, что многие шрамы, которые были у Минхо раньше — полученные во время работы и в течение прошедших лет жизни — побледнели вместе с остальной кожей, почти все они полностью зажили и исчезли.       Минхо был явно болен — слабый пульс бился в артериях и капиллярах, кончики пальцев стали синими, конечности холодными, а тело покрывала тонкая пленка холодного пота. Джисон поймал себя на мысли, что происходящая трансформация придала ему более величественный вид: кончик носа и челюсть стали более четкими, темные брови контрастировали с кожей, придавая ему почти строгий и угрожающий вид — несмотря на болезненную морщину между ними — а скулы четко вырисовывались на лице.       Джисон облизал губы, обводя взглядом лицо Минхо, его тело, кровать, всю комнату. Прошло много времени с тех пор, как он был здесь, и многое изменилось. Он не знал, в лучшую или в худшую сторону, но, возможно, время покажет.       Джисон вздрогнул, услышав легкий вздох с кровати, и его глаза наткнулись на темные, впалые глаза Минхо, которые внезапно уставились прямо на него. Как только они встретились глазами — пронзительными и черными как смоль глазами Минхо — Джисон понял, что на этот раз тот не будет звать на помощь и не станет бороться, но он был удивлен, обнаружив, что это не только из-за отсутствия энергии, но и из-за интереса.       — Ну и? — донесся до него голос из-под подушек, который он так хорошо знал по смеху и шуткам, звучавшим на скотобойне, но теперь он был слабым и хриплым. Минхо закашлялся. Джисон не видел, как тот приоткрыл тонкие сухие веки и уставился на него сквозь темноту. В груди у него что-то дрогнуло, когда он понял, что Минхо, как и он, прекрасно видит в неосвещенной комнате, и он, должно быть, заметил, как Джисон смотрел на него с голодом в глазах, но не с целью насытиться.       — Э-э... привет, Минхо, — скромно сказал Джисон.       Минхо фыркнул, отчего снова закашлялся. Затем он кивнул на кровать, закрыв глаза:       — Я так и знал.       — Знал что?       — Мое имя, ты знаешь его.       — Конечно, я... ну, то есть... — начал Джисон, но запнулся на полуслове. Ему вдруг стало неловко. — А разве я не должен?       — Я никогда не говорил тебе своего имени, — Минхо приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть на него. — Я тебя не знаю, — прошло несколько секунд. — И ты тоже никогда не говорил мне своего имени.       Джисон посмотрел на мужчину, немного растерявшись. Он ожидал, что тот будет бояться его, а не станет помогать ему заводить разговор. Внезапно Джисону стало очень жарко, а во рту пересохло.       Когда вампир не ответил, Минхо отвел от него взгляд и стал смотреть в темноту потолка.       — Похоже, у тебя его нет, — пробормотал он. — Не стоило на это рассчитывать. Не знаю, почему я решил, что оно у тебя есть, — он рассмеялся. — Конечно, нет. У меня так кружится голова, что мозг уже не работает.       — Но у меня есть имя! — запротестовал Джисон и покраснел, осознав, насколько он похож на капризного ребенка. — Я... я Джисон.       Минхо моргнул.       — Что? — спросил Джисон, внезапно чувствуя себя неуверенно.       — Почему «Джисон»? — спросил тот, лежа на кровати, и, похоже, он был искренне озадачен. — Разве у тебя не должно быть какого-нибудь странного имени? Что-нибудь гортанное или похожее на шипение?       Джисон просто уставился на него:       — А у тебя не должно быть такого?       Минхо фыркнул:       — Я человек, а не какой-нибудь дьявол-людоед.       Джисон открыл рот, чтобы возразить ему, но в итоге вновь медленно сомкнул губы.       Минхо дал ему время на раздумья, прежде чем вздохнуть:       — Ну что ж, Джисон, — сказал он и откинул голову в сторону, обнажив шею, — Давай.       Джисон ошеломленно смотрел на ослабшего мужчину, лежащего перед ним на кровати — на той самой кровати, на которую он не так давно запрыгнул, чтобы вырвать горло этому же мужчине — и подставляющего ему свою шею. Он чувствовал слабый пульс, бьющийся в артериях и венах Минхо: крови было слишком мало, чтобы наполнить его организм, а сердце слишком слабое и пульс слишком вялый, чтобы перекачивать ее.       — Что? — вздохнул он.       — Укуси меня, — призвал Минхо.       Джисон нервно рассмеялся:       — Это не совсем... — внезапно он почувствовал, что не знает, как объяснить. — Ты сухой, — закончил он.       Минхо нахмурил брови и вновь сфокусировал взгляд на Джисоне. Он медленно поднес ладонь ко рту и сплюнул в нее, а затем потер ею то место, где еще виднелись старые следы от зубов Джисона.       Вампир следил за этим движением с открытыми глазами, не зная, что сказать, стоит ли останавливать собеседника, чтобы поправить его. Его губы слегка приоткрылись, когда слюна заблестела на бледной обнаженной шее мужчины. Увидев, как потрескавшиеся губы Минхо растянулись в слабой улыбке, Джисон понял, что тот просто издевается над ним.       — Эй..., — запротестовал он. — Я не собирался тебя кусать. Я не за этим вернулся.       Минхо пристально посмотрел на него.       — Тогда зачем же ты пришел?       Джисон уставился на него, не зная, что сказать. Как можно сказать кому-то в лицо, что ты хотел его убить? Сказать кому-то, кого ты теперь считаешь равным себе? Кому-то, с кем хочется сблизиться, кого хочется спасти и за кого хочется взять ответственность?       Как сказать человеку, что ты собирался убить его только потому, что был голоден только потому, что его запах тебя завораживал? Как объяснить человеку, что то, как кровь струится по его напряженным мышцам, может привлечь тебя с расстояния в несколько миль?       В любом случае, возможно, Минхо скоро все поймет.       — Почему сейчас ты меня не боишься? — вместо ответа спросил Джисон.       Минхо на мгновение задержал на нем взгляд, немигающий, напряженный и не поддающийся прочтению. Джисон проследил за тем, как он опускает взгляд, и затаил дыхание, наблюдая, как глаза мужчины смерили его, стоящего у кровати, прошлись по всему телу — от ступней вверх по ногам, груди, рукам, шее — и наконец снова остановились на его лице.       — Все кончено. Мне все равно, что ты со мной сделаешь.       Джисон быстро сжал губы, сдерживая волнение, пробежавшее по животу. Все еще глядя на мужчину на кровати, Джисон решил опуститься на край его постели, отчего матрас слегка прогнулся под ним. По какой-то причине он старался не сминать простыни и держал ноги сомкнутыми вместе, что, как он понимал, не помогало его и без того худому телосложению и маленькому росту, из-за чего он выглядел до смешного маленьким.       Некоторое время они сидели в тишине, разглядывая друг друга в темноте, прежде чем Минхо заговорил:       — Почему я?       Джисон попытался подавить легкий румянец, разлившийся по щекам от этого вопроса, но не смог его сдержать, и ему стало неловко от того, что он сейчас сидит и краснеет на кровати другого, в то время как тот должен бояться за свою жизнь. Он немного замялся:       — Это трудно объяснить, — произнес он, а затем остановился. — Могу я быть честным?       Минхо коротко рассмеялся:       — Не думаю, что смогу помешать тебе.       — Ладно, тогда... — начал Джисон. — Во-первых, я не собирался оставлять тебя в живых. Это вышло совершенно случайно. А во-вторых, ты очень хорошо пахнешь.       Минхо недоверчиво посмотрел на него.       — Не может быть! — он издал почти истерический смешок, но его голос сорвался.       Джисон закрыл глаза.       — То есть если бы я не мылся должным образом, то мог бы сейчас гулять на солнце? — Минхо продолжил. — И я бы не думал... не думал бы о своих друзьях... и детях... — он, казалось, не знал, как построить предложение, но Джисон понимал, что он имеет в виду, хотя прошло много-много лет с тех пор, как он испытывал чувство вины за то, что схватил ребенка ночью или набросился на ничего не подозревающего незнакомца на темной улице.       — Я знаю, у меня тоже так, — добавил он, чтобы помочь собеседнику закончить фразу и прервать сбивчивое бормотание Минхо. — И нет, не твой запах, ну он тоже, но... — начал он заикаться. — Ты знаешь, о чем я. Твоя кровь.       Минхо, казалось, пытался осмыслить сказанное.       — Нет, это не так, как у тебя, — отрезал он. — Я не такой, как ты, да все не такие. Ты какой-то зверь, просто одетый в эту кожу. Чудовище, которое может говорить.       — Ты не был таким, как я, — попытался Джисон, стараясь не заострять внимание на том, как слова Минхо о его одиночестве и чуждости больно укололи его. — Ты не должен был выжить, но теперь ты такой же, как я. И ты страшно голоден.       Минхо покачал головой:       — Я болен.       — Ты не болен, ты голодаешь, — повторил Джисон.       — Посмотри на меня, Джисон, — Минхо по-прежнему произносил его имя с сарказмом. — Я голодаю, потому что болен. Я не могу есть.       — Я смотрел на тебя, вот откуда я знаю, что ты не болен. Ты такой же, как я, поэтому я понял это.       Минхо нахмурил брови:       — Нет.       — Нет, посмотри на себя, — попытался Джисон. — У тебя нет крови.       Минхо уставился на него, как бы спрашивая, чья это вина. Джисон был благодарен ему за то, что он не стал уточнять.       Вампир совершенно не знал, как продолжить разговор, как объяснить все Минхо, но все же чувствовал, что должен это сделать. Он больше не хотел, чтобы Минхо умирал, да и его кровь больше не пахла так восхитительно, как человеческая, захлестывая его чувства.       Он наклонился вперед, опираясь локтями на колени, потер глаза и тяжело вздохнул, выпрямляясь, но зрение все еще оставалось туманным.       — Я просто покажу тебе, если хочешь?       Минхо уставился на него, в его глазах все еще горел слабый блеск, а лицо выражало легкое замешательство и, возможно, нездоровый интерес. Он кивнул, просто медленным, осторожным движением.       Когда Минхо дал согласие, Джисон некоторое время смотрел на него, внезапно почувствовав нервозность. Он только что понял, что, возможно — весьма вероятно — Минхо будет испытывать отвращение от того, что собирается предложить ему Джисон, и это, честно говоря, заставило его почувствовать себя немного неуверенно, а в груди защемило, когда он понял, что ему не все равно, что тот подумает о его крови. Джисону было немного страшно, ведь он никогда не видел, как питается новообращенный вампир, но он знал, что, когда он впервые пил человеческую кровь, это было не самое приятное зрелище.       Минхо с любопытством следил за тем, как Джисон поднял руку к шее, вытянул палец, и прижал ноготь к горлу.       — Хорошо, так... Просто смотри, — сказал он и проткнул кожу над сонной артерией.       Когда Джисон вонзил ноготь и рассек им собственную кожу, он увидел, как по глазам Минхо пробежала тень, а его зрачки расширились. Его глаза округлились, когда первые капли крови начали стекать по шее, а губы приоткрылись, и между ними показалась тонкая ниточка слюны. Как будто он — несмотря на то, что утверждал, что не знает об изменениях в своей человечности, что он просто болен — не мог контролировать себя, как только в воздухе появился слабый запах крови и перед ним предстал красный цвет. Джисон наблюдал за тем, как Минхо следит за движением пальца по горлу, который разрезал все больше и больше мелких кровеносных сосудов, чтобы добраться до крупной артерии.       Джисон был слишком увлечен наблюдением за тем, как меняется лицо Минхо в темноте — его губы слегка приподнялись, демонстрируя десны и заостренные зубы, в уголках рта собралась слюна, черты лица напряглись, когда он сжал челюсти — поэтому он испуганно вздрогнул, когда почувствовал одну из рук Минхо на своем бедре, а другая пододвинулась ближе.       Джисон застыл, его ноготь все еще вонзался в кожу, и его взгляд упал на сильную руку Минхо на своем бедре, он сжимал так сильно, что рука побелела, несмотря на то, что и так была очень бледной. Он бросил взгляд на лицо Минхо, но тот был слишком зачарован его шеей, чтобы заметить это.       Мужчина, казалось, вообще не мог оторвать взгляд от крови, сочащейся из открытой раны на шее Джисона и стекающей по его плечу, чтобы затем исчезнуть под воротником. Дрожь пробежала по всему телу Минхо, поднялась по позвоночнику, и он вдруг вздрогнул, выглядя очень испуганным.       Он моргнул, выходя из транса.       — Что ты со мной сделал? — прошептал он, и обвиняющий, обиженный тон в его голосе заставил Джисона опустить глаза, а то, как он смотрел на него, задело его за живое.       — Я не хотел, — сказал он. — Я правда не думал, что могу это сделать.       Минхо пристально посмотрел на него, но потом его взгляд снова переместился к ране, словно не в силах от нее оторваться.       — Нет, — выдохнул он, и по тому, как тихо прозвучал его голос, Джисон понял, что он задержал дыхание, когда вскрылась вена. — Я не хочу, — вампиру показалось, что в голосе Минхо звучала мольба.       — Ты... — начал было Джисон, но тут же вскрикнул, когда ногти Минхо впились ему в кожу через брюки, явно оставляя следы, а может и пуская кровь. Человек подобрался так близко, что Джисону пришлось чуть ли не уткнуться ему в нос, чтобы посмотреть на него.       — Что ты со мной сделал? — повторил Минхо, на этот раз так, будто обращался не к Джисону, а к самому себе. — Я не хочу.       Все еще крепко, почти до боли, сжимая бедро, Минхо протянул руку к задней части шеи Джисона, и тот остался совершенно неподвижен, когда другая рука обхватила его затылок и крепко вцепилась в волосы.       — Спокойно, — приказал Минхо дрожащим голосом, хотя Джисон даже не шелохнулся, просто ожидая, когда же тот наконец наклонится к нему.       Он чувствовал горячее дыхание мужчины на своей шее, которое струилось по его коже, и иногда сквозь него проскальзывало поскуливание. Джисон мог представить, что чувствует Минхо, который ясно дал понять, что он не монстр, что он не такой, как Джисон, что он никогда не сможет понять его, но все же голод, который он испытывал уже несколько недель, с момента, когда его трансформация достигла кульминации, должен был быть ошеломляющим, и Джисон понимал, что тот ничего не мог сделать, чтобы контролировать его.       — Она так хорошо пахнет, почему она так хорошо пахнет, — жалобно простонал Минхо и опустил голову в изгиб шеи Джисона, заставив того задрожать, несмотря на то что его волосы по-прежнему были крепко сжаты. Тихий мучительный стон вырвался из его уст, а затем он провел носом по шее Джисона, глубоко вдыхая.       Вампир содрогнулся при мысли о том, как должен выглядеть Минхо в этот момент — ведь он не мог видеть его лица — широко распахнутые глаза, дрожащие губы, кровь, размазанная по щекам и носу от того, что он провел лицом по коже Джисона, не готовый принять решение, но так сильно желающий испить из него.       — Можно? — наконец прошептал он — умоляюще — и потянул Джисона за волосы, откидывая его голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом. У Джисона все перевернулось внутри, когда он увидел перед собой другого мужчину, умоляющего покормиться от него.       Джисон понял, что покраснел, жар от его лица и шеи почти обжигал холодное, все еще умирающее тело Минхо, и от этого он почувствовал смущение, потому что изначально он хотел лишь дать ему поесть, не дать ему умереть. Но вид сидящего перед ним Минхо, его горячее дыхание на коже, его дрожащие губы на шее, кровь Джисона, размазанная по его щекам — в сочетании с кричащими воспоминаниями о широкой спине Минхо, его сильных мышцах, крови, текущей по крепким бедрам, о том, как он искренне смеялся со своими друзьями — все это заставило всю кровь, которая еще не вытекла из раны Джисона, прилить к его лицу.       Вампир молча кивнул, затаив дыхание.       Когда Минхо понял, что получил разрешение — даже Джисон услышал, как его желудок жалобно заурчал, требуя, чтобы его наполнили — он издал тихий всхлип, который почти превратился в рыдание, когда он наклонился, вдыхая запах его крови.       — Я так сильно голоден, — еще раз прошептал Минхо, прижимаясь губами к коже Джисона, словно ему нужно было как-то оправдать то, что он собирался сделать.       Казалось, в комнате воцарилась полная тишина, пока они оба ждали, когда тот наконец сдастся и поддастся инстинктам, дарованным ему Джисоном, их грудные клетки вздымались и опускались синхронно.       Джисон не смог сдержать стон, когда почувствовал, как острые зубы Минхо медленно вонзаются в него, чтобы вцепиться в кожу вокруг раны на шее, которую Джисон уже сделал для него, но все звуки, которые он мог бы издать, были заглушены громким, почти непристойным стоном, который издал Минхо, когда первые капли крови наконец коснулись его языка.       Мужчина всхлипнул, прижимаясь к его горлу:       — У тебя такой замечательный вкус, — хныкал он, уткнувшись носом в кожу, и его голос сорвался к концу фразы.       Джисон попытался подавить стон, ведь он не собирался получать удовольствие от того, что Минхо питается им, но ощущение того, как тот вздыхает и вылизывает его рану, как сильно засасывает его шею, чтобы лопнуло больше кровеносных сосудов и кожа окрасилась в красные и синие цвета, отчаянно цепляется за его шею, чтобы притянуть его ближе, пуская кровь по коже головы, загривку, даже по верхней части плеч, оставляя красные и белые отметины, — это было уже слишком.       Джисон прикусил губу, чтобы сдержать себя, пока Минхо сосал. Это было только ради еды, только ради того, чтобы тот смог насытиться и остаться в живых. Это не должно было доставлять удовольствие. Но то, как Минхо хватал ртом воздух, снова прижимался к его шее и сосал, издавая почти отвратительные хлюпающие и чавкающие звуки, насыщаясь, долго и усердно посасывая, слизывая кровь, которая вытекала из его губ, все это заставляло Джисона дрожать на кровати.       Затем Минхо застонал, неудовлетворенный, и, похоже, решил, что этого все равно недостаточно. Он ухватился за плечи Джисона для опоры, и тому оставалось только смотреть, затаив дыхание, как Минхо приподнимается с кровати и седлает его бедра. Вампир ахнул, почувствовав, как руки мужчины вновь схватили его за шею.       Джисон уставился на Минхо, который так близко возвышался над ним и так крепко держал его, что он не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Его глаза были абсолютно черными, зрачки настолько расширены даже в полумраке комнаты, что трудно было разглядеть белки его глаз. Минхо тяжело дышал, губы его были приоткрыты, между ними виднелось несколько ниточек красной слюны. Он выглядел совершенно потерянным.       Джисон покраснел от ощущения, что все еще сильные бедра Минхо обхватывают его бока, удерживая на месте, а таз прижимается к его собственному. Не думая об этом, он протянул руки, чтобы положить их на затылок Минхо, просто чтобы коснуться его волос и провести пальцами вниз по спине, но губы Минхо скривились в оскале, и он отбросил руки Джисона.       — Не двигайся, — почти прошипел он, и глаза Джисона расширились, когда он почувствовал, как что-то горячее зашевелилось у него внутри. Он послушно положил свои руки за спину на матрас, откинувшись назад — податливо — чтобы дать Минхо лучший доступ к своей шее.       Джисон старался не шевелиться, правда, но это было непросто, ведь другой мужчина — который вызывал у него странное восхищение и влечение с тех самых пор, как он впервые увидел его — дрожал от наслаждения и удовлетворения на его коленях, крепко и болезненно держа его за голову, чтобы притянуть ближе к себе, практически пожирая его шею.       Джисон застонал от неприличных сосущих и хлюпающих звуков, которые издавал Минхо, насыщаясь его кровью, постоянно двигаясь на его коленях, чтобы лучше ухватиться и прижаться ближе, и потираясь о Джисона, пока пил с энтузиазмом и отчаянием. Было что-то нереальное в том, что его бывшая жертва сидела, отчаянно стонала и вздыхала в перерывах между укусами, вытягивая из Джисона как можно больше, дрожа и ерзая на нем.       Минхо закинул обе руки на плечи Джисона, делая все возможное, чтобы прижаться к нему поближе и иметь возможность глотнуть побольше горячей крови, и Джисон густо покраснел, когда почувствовал, как дрожащая грудь другого прижалась к его груди.       Ему пришлось сдерживать себя, не давая себе выгибаться под Минхо и стонать от болезненных зубов и жгучего языка, танцующего по его ране, и он все еще не знал, что Минхо сделает, если он не будет сидеть неподвижно. Он всматривался в темноту пустой спальни, устремляя взгляд то на стену, то на потолок, пытаясь контролировать дыхание, отдаваясь ощущению влажных губ Минхо на своем окровавленном горле, но не позволяя себе издавать ни звука.       Но через некоторое время жар, нарастающий внутри него, извивающийся и бурлящий в его животе, казалось, угас, как и румянец на щеках. Он моргнул в темноте и понял, что ему стало трудно сосредоточиться. Зрение стало расплываться и затуманиваться, к нему подкрадывалась слабая тошнота, а сосущие, чмокающие губы Минхо, влажный язык и острые зубы на его шее казались тусклыми и далекими. Он понял, что ему также стало ужасно холодно.       — Минхо, подожди, — сказал он, пытаясь прервать пиршество мужчины, сидящего у него на коленях. Когда он попытался оттолкнуть его, Минхо заскулил и впился когтями в его шею, чтобы удержаться.       — Нет, Минх... Подожди, Минхо... — Джисон попытался снова, и когда он надавил на его плечи, чтобы отстранить, и губы Минхо оторвались от его горла, то, как тот отчаянно пытался снова прижаться губами, слегка касаясь кожи Джисона, было очень похоже на невесомый поцелуй.       Джисон отталкивал Минхо, пока между ними не появилось расстояние как минимум в вытянутую руку, его тело все еще вздымалось в такт с телом Джисона. Он встретился взглядом с Минхо, и по мере того, как дыхание того успокаивалось, а зрачки сужались, становясь все менее похожими на зрачки хищника, ему приходилось прилагать все меньше усилий, чтобы удержать его на расстоянии.       — Хватит, — сказал Джисон. — Достаточно.       Минхо растерянно смотрел на него, сбитый с толку произошедшим. Затем его глаза внезапно расширились, и он, казалось, по-настоящему увидел кровавое месиво, которое он оставил на шее Джисона, рваную рану, вопиюще красную. Он ахнул, испустив низкий стон, и Джисон увидел, как в его глазах появляется влажный блеск, отражающий свет луны за окном. Минхо выглядел испуганным, и его тело начало подрагивать.       — Нет... Нет, нет, нет... — начал он говорить, и у Джисона защемило сердце от того, как тот отчаянно стремился заглянуть ему в глаза, как будто он мог найти утешение в ком угодно, даже в нем. — Я не... Почему ты так поступил со мной?       Джисон схватил Минхо за руки, прежде чем тот успел оттолкнуть его от себя, ударить, вцепиться в него когтями или схватиться за него, чтобы снова притянуть к себе для кормления. Глаза Минхо быстро опустились на их сцепленные пальцы, а затем снова поднялись к его лицу. Джисон смотрел большими глазами, как слеза — всего одна — упала с ресниц Минхо.       — Ты умирал, — сказал Джисон.       — Тебе следовало дать мне умереть с голоду, — почти шепотом ответил Минхо. — Я не хочу этого, — его взгляд снова упал на их руки, а затем его брови взлетели вверх, глаза расширились. — Ох, — сказал он.       Минхо крепче вцепился в его руки и дрожащими пальцами притянул его пальцы к своим губам.       — Только не это, — прошептал он, прижимаясь к костяшкам пальцев Джисона, его сухие губы терлись о кожу, оставляя кровавые разводы. Он заскулил, выглядя потерянным и озадаченным. — Еще...       У Джисона перехватило дыхание, когда Минхо взял кончики его пальцев в свой рот, проводя по ним острыми зубами. Он облизал их, пробуя на вкус, и посмотрев на Джисона, он вдруг тихонько зарыдал.       — Почему это так вкусно? — заскулил он, прижимаясь к ладони Джисона и проводя носом по костяшкам его пальцев, и вампир задрожал от этого зрелища. — Я могу почувствовать вкус, — продолжал шептать Минхо и, подняв глаза, посмотрел на парня, — Через твою кожу.       Затем он почувствовал, как один из ногтей Минхо провел по его ключице, собирая кровь, скопившуюся там еще до того, как он начал пить, и капли, сорвавшиеся с его губ. Когда он сунул палец в рот — видимо, отчаянно желая получить больше — посасывая кровь с его кончика, у него вырвался слабый стон удовольствия, а затем его глаза снова расширились и устремились к Джисону — который только и мог, что сидеть и смотреть на мужчину, отчаянно сосущего свои собственные пальцы, чтобы насытить свое слишком долго пустующее тело — и еще один рыдающий всхлип прошел через его тело.       — Я так голоден, Джисон, — всхлипнул он. — Я не понимаю.       — Минхо, можно мне...       Минхо замер и посмотрел прямо на Джисона. Его глаза скользнули вниз, к тому месту, где он сидел, их бедра были вплотную прижаты друг к другу, а пятна крови покрывали их одежду и простыню под ними.       — Ох, — вновь произнес он, и, несмотря на ситуацию и слезы, грозящие пролиться из глаз, Минхо покраснел. Он выпрямился — ведь он практически лежал на теле Джисона — и на негнущихся ногах слез с его коленей. — Я..., — но больше он ничего не сказал, и Джисон понятия не имел, что тот имел в виду.       Вампир уставился на мужчину широко раскрытыми глазами, когда тот снова сел на кровать рядом с ним, все еще располагаясь немного ближе, чем обычно сидят два незнакомца. Он старался не обращать внимания на то, как холодно его ногам и груди от ночного воздуха без тела Минхо, хотя тепло не обязательно исходило именно от него.       Минхо выглядел таким беспомощным, сидя на своем месте, его руки были в крови, запекшейся до локтей. Его подбородок был измазан смесью собственной слюны и крови, которую он не успел проглотить в своем безумном стремлении как можно быстрее наполнить желудок. Он смотрел пустыми глазами перед собой в темную комнату.       — Что мне делать? — спросил он.       Джисон повернулся и посмотрел на него, все еще чувствуя головокружение, но холодный воздух отрезвлял его, несмотря на то что из него только что выпустили почти всю кровь.       — Все будет хорошо, — сказал Джисон. — Ты будешь в порядке. Посмотри на меня, я в порядке, я жив.       — Но это не так, — возразил Минхо. — Ты не живой.       Джисон посмотрел на него, и, хотя ему было трудно не чувствовать себя виноватым за то, что он сделал с ним, он действительно не думал, что жизнь нежити настолько плоха, она может быть хорошей. И, глядя на сидящего Минхо, выглядящего потерянным и страдающим, но все же гораздо более здоровым, чем до того, как Джисон влез в окно, он хотел показать ему, как хорошо это может быть на самом деле.       — А это разве имеет значение? — спросил он.       Минхо медленно поднял глаза и посмотрел на Джисона, который смотрел на него в ответ искренними глазами. Бессильный, он пожал плечами.       — Ты вернешься? — спросил он, и в голосе его звучали одновременно и страх перед перспективой снова пить, и беспокойство, что Джисон не вернется и вновь оставит его голодать. Мысль о том, что он может охотиться самостоятельно, видимо, еще не пришла ему в голову.       Джисон на секунду посмотрел на Минхо, глаза у того были расширены, губы подрагивали, руки тряслись. Он чувствовал себя немного виноватым, что от этого вида у него затрепетало в груди.       — Да, — сказал он.       Минхо кивнул и вытер рот тыльной стороной ладони. Он шмыгнул носом.       — Спасибо.                     18 марта 1887 года       Сегодня все встречали меня самыми восторженными возгласами и приветствиями и рассказали, что управляющий объявил о моем возвращении несколько дней назад. Там были не только Чан и Чанбин, но и младшие работники, которые раньше приходили лишь изредка. Они рассказали, что вместо меня на скотобойне работал Хёнджин, и, хотя ему было жаль уходить, он не раз сказал мне, что искренне рад моему возвращению.       Мне было трудно праздновать вместе с ними, хотя я, конечно, очень рад вновь пообщаться с друзьями не на смертном одре. Однако я больше не могу считать себя их другом, потому что они не знают ни того, что я сделал, ни того, кем я теперь являюсь, хотя я и сам едва ли это понимаю.       Они пытались угостить меня едой (один из младших, Феликс, даже принес с собой хлеб, который испекла его мать), но я отказался, сославшись на то, что мой желудок еще слаб и я не смогу переварить много пищи. Затем они сказали, что сегодня мне не следует работать, а лучше отдохнуть, чтобы восстановить силы, и что моего возвращения и так вполне достаточно. Но я бы хотел, чтобы они позволили мне трудиться, потому что сидеть без дела и смотреть, как работают юноши, было для меня мучительнее, чем работать, потому что тогда, по крайней мере, мои мысли были бы заняты.       Я не хочу признаваться даже себе, почему возвращение на скотобойню далось мне тяжело, ведь не только из-за тайны, которую я храню в себе с той ночи, случившейся не далее, как неделю назад, мне трудно смотреть в глаза своим друзьям или сидеть с ними дольше получаса.       С тех пор как я покинул свой дом, я могу чувствовать то, чего не мог раньше, а мой разум атакуют самые мерзкие образы и идеи. Каждую минуту, проведенную на скотобойне или рядом с любым человеком, я беспокоюсь, что поддамся этим желаниям, которые теперь воспринимаются мной так естественно, хотя я знаю, что должен находить их абсолютно отвратительными.       Другое дело — пить из монстра, ведь он не был ничего не подозревающей, беззащитной жертвой, а сам был убийцей. Не говоря уже о том, что он сам этого хотел, да еще и с большим энтузиазмом. Я предпочитаю не думать о своем поведении и восторге, которые я проявил в ту ночь, но открытая рана на шее мужчины, лежащего подо мной, сияет все тем же ярко-красным цветом, всякий раз, когда я закрываю глаза.       Я должен был бы вспоминать ту ночь только с отвращением, но все же по ночам меня мучает зуд в пальцах, под кожей и на языке. Я никогда больше не хочу видеть это дьявольское отродье, но не думаю, что смогу продолжать жить, если этого не сделаю.       Уже на следующий день после того, как дьявол снова посетил меня, я почувствовал, как к моим конечностям возвращается сила, а к кончикам пальцев — тепло, и вскоре мое зрение стало более ясным, а плавающие мутные тени и размытые пятна рассеялись. Я снова почувствовал себя живым, хотя и знаю, что сейчас во мне меньше жизни, чем когда-либо прежде, и я знаю, что сила, которая снова течет по моим венам, принадлежит не мне.       И все же я беспокоюсь, что этот невыносимый голод вернется, или что дьявол не вернется, потому что я не знаю, что мне тогда делать.                     Рано или поздно Джисону придется снова встретиться с Минхо, но с тех пор, как он оставил его на кровати, сбежав через окно, и к тому вернулась прежняя легкость в шагах и — по крайней мере, в кругу друзей — слабая, усталая улыбка на губах, Джисон все чаще и чаще замечал у себя морщинку между бровями и жгучее чувство в груди.       Увидев, как Минхо выходит через парадную дверь своего дома, чтобы пойти на бойню — оставив Джисона бежать за ним по крышам — Джисон почувствовал, как у него свело в животе и сдавило грудь. Ему не нравилось, что мужчина так быстро вернулся к обычной жизни после того, как восстановил свои силы, выпив его до такой степени, что он едва не потерял сознание. Джисон точно не знал, чего бы он хотел от Минхо, но все же было похоже, что тот решил считать вампира и ночь, которую они разделили, не более чем кошмаром, и решил забыть о том, что он сделал, тем самым отдалившись не только от Джисона, но и от себя самого.       Джисону также не нравилось, как Минхо позволял своим друзьям вешаться ему на плечи, подкрадываться к нему сзади, чтобы посмотреть, что он делает, класть теплую руку на его все еще холодные плечи — это объяснялось тем, что он болен и еще не выздоровел — и как Минхо смеялся с ними или отпускал в их адрес дразнящие комментарии. Джисон никогда не хотел вступать в сексуальную связь с людьми, но, наблюдая за ним в компании других мужчин, который с легкостью вписывался в их общество, несмотря на его замедленный пульс и постоянно остывающее тело, Джисон впервые в жизни почувствовал себя брошенным. Забытым.       Будет лучше, если Джисон просто признается в этом. Он ревновал.       Теперь, когда Минхо стал таким же, как он, или, по крайней мере, находился на первом этапе своего превращения, Джисон чувствовал, что между ними должно быть некое единение, особенно учитывая ту смущающую интимную встречу, которая произошла всего неделю назад. Он так долго наблюдал за Минхо из тени, за зданиями и углами, через окна и половицы, что ему казалось, будто он знает Минхо, и знает его хорошо, и то, что тот не хотел узнать его таким же образом, немного ранило.       В каком-то смысле Джисон скучал по тем дням, когда он наблюдал за Минхо сквозь доски пола на скотобойне, по несколько часов в день, и так каждый день без перерыва. Ведь теперь даже в первый день, когда он последовал за Минхо на работу и наблюдал за ним и его друзьями так же, как и всегда — Минхо сначала устало улыбнулся Чану, когда тот что-то прошептал ему, в то время как Чанбин ныл, чтобы они сказали ему, о чем говорят — Джисон решил, что уйдет с чердака бойни, по крайней мере, пока там будет Минхо, поскольку наблюдение и подслушивание за мужчиной при отсутствии возможности быть рядом с ним вызывало у него такое жгучее чувство в груди.       Вместо этого Джисон стал наблюдать за Минхо только у него дома, когда тот входил в дом и готовился ко сну, и вплоть до того момента, когда тот задергивал шторы перед сном, Джисон следил за ним почти немигающим взглядом. Он также отметил, что распорядок дня Минхо изменился: он больше не тратил час или около того на приготовление ужина для себя и никогда не приглашал друзей к себе домой.       Джисон наблюдал за Минхо не только потому, что скучал по нему — хотя они никогда не проводили время вместе и не общались по-настоящему, но он скучал — но также из-за нервозности, которую он начал испытывать, увидев, как тот быстро оправился после того, как был на грани смерти. Джисон не знал, как происходит трансформация человека, обращенного кем-то вроде него, и ему не терпелось узнать, придется ли ему разгребать потенциальный беспорядок, который он сам же и устроил.       Однако ему казалось, что Минхо тоже испытывает схожие опасения, как бы сильно он ни улыбался, находясь рядом с другими людьми. Джисон обнаружил, что Минхо регулярно выходит со скотобойни, присаживается на землю и закрывает нос и рот руками, а затем возвращается в здание, чтобы продолжить смеяться и улыбаться, и что он, похоже, нервничает, прогуливаясь по городу, бросая взгляды через плечо и отворачивая лицо, когда на него смотрят люди. Минхо всегда казался Джисону очень открытым и вежливым, часто обменивался короткими любезностями с продавцами, у которых частенько покупал овощи и мясо, и обязательно подходил к кому-нибудь из газетчиков, чтобы купить газету. Теперь же он, казалось, избегал других людей, словно чумы.       Джисон наблюдал за Минхо из тени, когда тот уходил на работу и когда возвращался, а иногда и на скотобойне — подавляя ревность, которая вспыхивала всякий раз, когда Чан пытался дразняще ущипнуть Минхо за щеку или когда тот тихонько смеялся, когда Чанбин что-то ронял — чтобы увидеть хоть какие-то признаки перемен в Минхо, все, что угодно, лишь бы понять, отчего мужчина так волнуется и нервничает, оттого ли, что боится нового нападения или встречи с Джисоном — или «чем-то» вроде него — или оттого, что боится увидеть пугающие изменения в себе.       Джисон был вынужден признать, что ему было приятно наблюдать, как вскоре Минхо снова стал выглядеть бледным, круги под глазами темнели, руки тряслись, когда он сжимал их на коленях, пытаясь посмеяться вместе со своими старыми друзьями, руки тряслись, держа ключ и пытаясь отпереть дверь, или как ему приходилось щуриться от солнечного света, когда он выходил из дома, независимо от того, насколько пасмурной была погода.       Минхо снова начал заболевать, и это говорило Джисону все, что ему нужно было знать о новой природе Минхо. Теперь ему нужно было питаться, и ему придется это делать вечно. Однако Джисон был впечатлен и удивлен тем, как спокойно Минхо держится с людьми, но, возможно, именно такими всегда были вампиры, способные гармонично вписаться в общество.       Сердце Джисона забилось с новой силой в первую же ночь, когда Минхо не задернул шторы перед сном и оставил окно приоткрытым, чтобы впустить свежий весенний воздух. И сердце заколотилось еще сильнее, когда он заметил, как Минхо стал останавливаться в переулках, бросая взгляд через плечо и, казалось, всматриваясь в крыши и водостоки, словно ища что-то, или часами сидел по ночам, наблюдая за городом, словно надеясь, что кто-то наблюдает за ним в ответ.       По дрожащим рукам Минхо и его болезненным, почти страдальческим взглядам, которые он бросал на друзей, и по тому, как Джисон слышал урчание его желудка даже через окно, он понял, что тот начинает испытывать те же симптомы голода, что и раньше. И ему показалось, что Минхо тоже весьма обеспокоен этой переменой.       Джисон почувствовал в животе легкий шелест бабочек, когда понял, что у него снова есть возможность приблизиться к Минхо, будучи уверенным, что ему не откажут и не нападут.       Как и во многие другие ночи в последнее время, Минхо вышел из бойни через заднюю дверь и, как всегда, не стал сразу же уходить, несмотря на то что сказал остальным рабочим, что чувствует усталость и должен срочно вернуться домой. Вместо этого, как это часто бывало в последние дни, он закрыл за собой дверь, давая понять, что уходит, а затем плотно прижался к стене за скотобойней и стал всматриваться в ночь, бросая взгляды, не приближается ли кто.       Джисон подумал, что, возможно, мысли о том, чтобы наконец-то поохотиться самому, проносятся в голове Минхо. Голод, должно быть, уже заглушил в нем чувство отвращения, которое он мог бы испытывать к процессу кормления или убийства.       Минхо выглядел почти на грани тошноты, и Джисон мог только гадать, из-за чего это происходит — от нервов, попыток взять себя в руки или от того, что он пытается успокоиться после того, как весь день находился среди людей и крови на бойне.       Джисон лежал прямо на крыше скотобойни. В последнее время ему не нужно было быть таким осторожным, ведь теперь он старался брать ребенка для еды только тогда, когда действительно нуждался в пропитании, ведь ему больше не нужно было перекармливать себя, чтобы набрать дополнительную силу и мощь, его интерес к бывшей жертве полностью угас. А одинокий сирота, исчезнувший глубокой ночью, никому не бросался в глаза, и этому можно было найти тысячу естественных объяснений, даже если бы кто-то и заметил. Джисон выглянул через край и стал наблюдать за мужчиной, крепко державшимся за водосточный желоб.       Было странно, как все обернулось, что Джисон вот так молча наблюдал за Минхо, но не для того, чтобы напасть на него, а чтобы набраться смелости и наконец подойти к нему поговорить. Он облизнул губы и сжал кулаки, пытаясь успокоить себя и свой трепещущий от волнения желудок.       Когда Минхо, наконец, испустил тяжелый, дрожащий вздох и оттолкнулся от стены, у Джисона пересохло во рту, и он поспешил заговорить:       — Минхо... — попытался он привлечь внимание собеседника, но его шепот прозвучал гораздо громче, чем он предполагал.       Минхо тут же развернулся на пятках и, хотя, казалось бы, испугался, не выглядел шокированным, когда его взгляд упал на Джисона, сидящего на крыше. Как только он смог сфокусировать взгляд на том, кто его звал, он выдохнул и опустил глаза, чтобы посмотреть в сторону.       — Господи, — пробормотал он.       Джисон не знал, что сказать дальше. Его язык вдруг стал очень тяжелым и неуклюжим — Минхо стоял внизу с бледной кожей и темными волосами, снова впалыми щеками и почти черными глазами — поэтому он просто уставился на Минхо круглыми глазами.       — Привет, — сказал он наконец.       — Привет, — ответил Минхо. Прищурившись, он посмотрел на лежащего на крыше Джисона, а когда никто из них не заговорил, бросил еще один взгляд за угол и убедился, что дверь и окна бойни по-прежнему надежно закрыты. — Спускайтесь уже оттуда, — призвал он.       — Ох, — сказал Джисон. — Хорошо.       На щеках Джисона вспыхнул легкий румянец — на фоне ночного воздуха он ощутил жар — и он поспешил спуститься с крыши, как и просил его Минхо, используя водосточную трубу, чтобы облегчить процесс. С глухим стуком его ноги приземлились на землю.       — Привет, — повторил он и выпрямился. Он одарил мужчину нервной полуулыбкой, но тут же позволил ей исчезнуть, как только вспомнил, что несколько месяцев назад пытался убить Минхо.       Он не ответил. Вместо этого Джисон проследил за тем, как Минхо внимательно рассматривает его, а затем опускает глаза вниз. Джисону оставалось только ждать, пока его взгляд несколько раз пройдется по телу, двигаясь от ног к макушке и вниз по рукам. Он долго смотрел прямо в лицо Джисона и в его глаза, словно внимательно изучал его, пытаясь разглядеть что-то знакомое. Он нахмурился.       — В таком виде ты очень похож на человека, — сказал он наконец.       Джисон недоумевал, как Минхо удавалось каждый день быть так близко к своим старым друзьям и знакомым и как никто из них — даже его врач — не заметил явных изменений, произошедших с Минхо. Даже просто глядя на него во время разговора, Джисон мог сказать, что десны собеседника слегка отодвинуты и обнажают более острые зубы, а заглянув в его глаза, Джисон различил красноту, появившуюся в радужках, хотя у Минхо они казались гораздо чернее, возможно, от того, что большую часть своей новой жизни он провел на грани голодной смерти. Возможно, люди решили не замечать этого, радуясь тому, что их друг наконец-то избавился от своей загадочной болезни. После того как Минхо смог вернуться к работе, никто, похоже, не стал задавать лишних вопросов.       — Ты тоже, — ответил Джисон.       Минхо нервно рассмеялся:       — Ты так говоришь, будто я не человек. Я и есть он.       Джисон приподнял бровь, но потом смутился своей напускной самоуверенности — сердце быстро забилось в груди — и виновато отвел взгляд. Он все еще не знал, как убедить Минхо в том, что они теперь стали одинаковыми — с каждой секундой они становились все более схожими — тем более, когда даже кормление Минхо не помогло ему как следует осознать это.       Прежде чем Джисон получил возможность заговорить, Минхо вмешался в разговор, вероятно, увидев выражение его лица и приподнятую бровь:       — Клянусь, это так. Ты сделал это со мной, но я не хочу иметь к этому никакого отношения, — закончил он.       — Но ты же ждал меня только что, — заметил Джисон.       Минхо застыл на месте, а когда вампир не продолжил, пауза затянулась. Лицо Минхо медленно поникло.       — Потому что ты сказал, что вернешься, — ответил он.       Водоворот нервов и эмоций пронесся в груди Джисона, как быстрая волна, и ему пришлось подавить внезапный румянец. Он понимал, что Минхо имел в виду, что ему нужно поесть, что он голоден, но не знает как или не решается охотиться самостоятельно, но на какое-то время Джисон представил, что Минхо просто хотел его увидеть и скучал по нему, так же как скучал Джисон.       Взглянув на него, Джисон заметил, что Минхо чувствует беспокойство: он постоянно оглядывался через плечо, навострив уши и насторожившись. Похоже, ему было не по себе, когда он стоял так близко к Джисону, язык его тела подсказывал, что в любой момент он готов броситься наутек. Тем не менее Минхо не побежал, а лишь нервно переминался с ноги на ногу, ожидая, когда Джисон сделает то, что собирался сделать, или скажет то, что хотел сказать, и он стоял достаточно близко, чтобы вампир понял, что тому хорошо виден глубокий шрам на его шее, такой же, как у Минхо.       Когда Минхо продолжил говорить, Джисон не был готов к тому, что уши того окрасит слабый красный цвет, ведь в его теле не было достаточно крови, чтобы полноценно раскраснеться.       — Я... — Минхо сделал глубокий, почти клокочущий вдох, едва не вздрогнув при этом. Он встретился взглядом с Джисоном. — Мне нужно еще.       Джисон посмотрел на него и моргнул:       — Тогда перестань вести себя так, будто я монстр.       Минхо уставился на него, и с его лица медленно исчезла решимость, а на смену ей пришло уныние.       — Ты убийца, — попытался он сказать, но как-то невнятно.       — Я знаю, что ты тоже этого хотел, — настойчиво произнес Джисон, очень надеясь, что был прав, — Когда возвращался домой по ночам.       Минхо не моргая смотрел на него, а потом опустил взгляд и отвернулся. Он коротко фыркнул, давая ответ:       — Но я не убил, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Давай прогуляемся.       По спине Джисона пробежала дрожь, когда Минхо коснулся пальцами его спины, подталкивая вперед, пока сам поворачивался, собираясь уйти. И не только потому, что Минхо так легко прикоснулся к нему, но и потому, что он решил взять Джисона с собой, нежели уйти в одиночестве подальше от него.       Было странно по-человечески идти по улицам города рядом, как будто они были частью этого города.       Подталкиваемый Минхо, который вел его вперед, Джисон решил продолжить разговор, делая небольшие быстрые шаги, чтобы не споткнуться и не упасть на булыжнике:       — Ты ведь чувствуешь их запах так же хорошо, как и я, не так ли? Не кажется ли тебе, что это делает тебя таким же, как и я? — Джисону было очень важно, чтобы Минхо понял, что, даже если он не собирался этого делать, и даже если Минхо не желает этого, отныне они действительно связаны.       — Ты напал на меня, — ответил Минхо. — Я человек, я не ем людей.       — На прошлой неделе все казалось иначе. Ты чуть не сожрал меня.       — Молчи! — только и успел услышать Джисон, как почувствовал сильный толчок в грудь, после чего его голова ударилась о каменную стену переулка, через который они только что шли. Минхо быстро зажал ему рот рукой и уставился на него широко раскрытыми глазами, но Джисон подумал, что это было не так угрожающе, как Минхо, вероятно, предполагал, ведь его фигура заметно уменьшилась с тех пор, как он перестал есть, вернее, перестал быть в состоянии есть. В его глазах горел голод.       Минхо начал говорить, но Джисону показалось, что в его голосе слышится испуг:       — Я не хотел, ты просто так... Ты сам предложил! Я не знал, что делаю, я не знал, что могу сделать что-то подобное. Это все ты...       На лице Минхо появилось гримаса отвращения, и он вздрогнул, убрав руку ото рта Джисона, когда тот высунул язык, чтобы лизнуть его ладонь.       — Эй, прекрати, — прошипел Минхо и вытер руку о брюки.       — Тогда отпусти меня, — Джисон ерзал по стене, пытаясь освободиться, но Минхо не сдвинулся с места. Он вздохнул и прижался к стене, позволяя тому держать себя за рубашку. — Мы можем поговорить?       Минхо смотрел на него широко раскрытыми глазами, не двигаясь, и Джисон видел, как в его глазах крутятся мысли. Вампиру пришлось прищуриться, наблюдая за тем, как Минхо выдыхает ему в лицо, когда, казалось, наконец-то пришел к какому-то решению.       — Не представляю, о чем мы можем говорить. Ты убийца, мы совсем не похожи. И никогда не будем похожи.       Джисон моргнул и задался вопросом, как долго Минхо будет продолжать пытаться не замечать правды.       — Это неправда, — сказал он, — Ты практически высосал из меня жизнь. На самом деле ты буквально высасывал из меня жизнь, — он замолчал, почувствовав, как Минхо крепче вцепился в его рубашку.       — Возможно, мне следовало это сделать, — возразил Минхо.       Джисон подавил бурлящее чувство, которое начало бушевать в его теле, и продолжил смотреть в глаза Минхо, крепко прижавшись к кирпичной стене.       — Ты не хочешь, чтобы я умер, тогда тебе придется голодать.       — Я и без этого прекрасно обойдусь. Мне все равно, — ответил Минхо, и хотя его голос не изменился, Джисон почувствовал, как пальцы собеседника начали слегка подрагивать на его груди.       — Тебе не все равно! — воскликнул Джисон. — Ты каждую ночь поджидал меня у дверей скотобойни и у дверей своего дома!       Минхо зашипел:       — Только потому, что ты сделал меня таким! Теперь я даже не могу разговаривать с друзьями, не вспоминая о том, что ты заставил меня сделать...       — Я не хотел, чтобы ты умер, — прервал его Джисон.       Минхо перестал запинаться — отчаянно пытаясь оправдать себя здесь, в темном переулке, не имея свидетелей в виде людей — и уставился на Джисона, широко распахнув глаза. Он вышел из оцепенения, когда Джисон смело приподнял бровь, глядя на него.       — Почему тебя это волнует? Ты же монстр, — наконец-то смог сказать Минхо.       — Я не больший монстр, чем ты, мы одинаковые, Минхо. Ты сейчас разговариваешь со мной, как с человеком. Ты не меньше меня хочешь испить из них.       Минхо отвернулся.       — Мы не одинаковые, ты напал на меня.       — И кто-то напал на меня, Минхо, так оно и работает, — сказал ему Джисон. — Но я никогда раньше не оставлял еду недоеденной, поэтому не знал, что могу превратить кого-то в свою невесту...       — Твою что? — шелк рубашки Джисона на секунду выскользнул из хватки Минхо, но затем его снова сжали с удвоенной силой. Тяжелое дыхание мужчины, которое еще секунду назад билось о лицо Джисона, внезапно прекратилось.       Глаза Джисона расширились от осознания того, что он сказал, и от понимания того, что, возможно, слово «невеста» было не к месту или, по крайней мере, устаревшим термином.       — Ну, это просто традиция, — заикаясь, проговорил он. — Это значит совсем не то, что ты думаешь.       — Мы женаты? — спросил Минхо, явно громче, чем хотел бы, чтобы их разговор звучал в темноте.       — Нет, нет! Просто это так называется, когда ты кого-то обращаешь, — поспешил ответить Джисон.       Минхо облизнул губы:       — Ты уверен?       — Да? Какое это имеет значение? — он снова приподнял бровь, и на его губах заиграла легкая ухмылка от нервного напряжения.       Джисон почувствовал, как его затылок снова слегка ударился о стену, когда Минхо прижался к нему еще ближе.       Джисон жалобно заскулил, но внезапно остановился, увидев, как на лице Минхо вновь появился румянец.       — Прекрати это, — сказал Минхо сдавленным голосом.       — Это не я удерживаю себя здесь, — Джисон снова немного поерзал, пытаясь заставить Минхо ослабить хватку. — У меня руки немеют, — пожаловался он.       — Нет, я имел в виду… Впрочем, это не имеет значения.       Минхо не отпустил Джисона, лишь крепко прижал его к стене.       Вампир смотрел прямо на него. Ощущать дыхание Минхо на своем лице и смотреть ему в глаза так близко, было совершенно не похоже на преследующий характер их односторонних отношений, которые до сих пор были у них.       — Так ты хочешь испить из меня или нет?       Минхо застыл с широко раскрытыми глазами, и тишина, казалось, длилась несколько часов. Слышались тихие звуки ночных животных, прячущихся в тени, и ночной весенний ветер трепал воротник блузы Джисона.       Затем Минхо начал быстро моргать, чтобы избавиться от легкой пленки слез, собравшейся в его глазах. Его взгляд упал на рану на шее Джисона, и он судорожно вздохнул:       — Хорошо, — тихо сказал он. — Ладно, пойдем.       И Джисон был благодарен Минхо за то, что тот отступил от него — позволил ему рухнуть на землю и встать — потому что, если бы он еще хоть секунду чувствовал дыхание Минхо так близко к своим губам, он не знает, что бы сделал.       Джисон был удивлен, что Минхо позволил ему следовать за собой всю дорогу до дома, держась всего на шаг или два позади него. У Джисона были все возможности подкрасться к Минхо сзади — что он уже однажды сделал — и нанести удар, схватить его за горло своими когтистыми руками и избавиться от созданной им проблемы. Возможно, Минхо было уже все равно, что он с ним сделает, а может, он считал себя в безопасности, раз Джисон заявил, что они равны. Он не знал, был ли это хороший или плохой сигнал.       Однако он не возражал, ведь пока Минхо торопливо шел по улице, его разум определенно был затуманен мыслями и тревогами, Джисон шел по уже знакомому пути к дому Минхо — правда, по мощенной дороге, а не по черепице — и не спеша разглядывал Минхо.       Тот больше не обладал прежней силой в своих движениях, но он все еще шел так, словно так и должно было быть, шагая по городу уверенными шагами. Газовые фонари освещали его черные волосы, все такие же блестящие, как и всегда, но с отблеском от растущей луны. Широкая рубашка была небрежно заправлена в брюки, которые свободно свисали с бедер до самых ботинок. Джисон помнил, как брюки Минхо обтягивали его бедра, когда тот приседал, чтобы поднять что-то, или даже когда они напрягались во время бега.       Фигура Минхо сильно изменилась с тех пор, как Джисон напал на него, и, глядя на него со спины, он надеялся, что тот захочет принять его помощь, ведь Джисон не желал ничего другого, как вернуть ему былую здоровую красоту, которой он обладал.       Погрузившись в свои мысли, Джисон до конца прогулки старался отводить глаза, чтобы не раскраснеться от вида того, как тот движется перед ним, он вглядывался в небо и в окна, мимо которых они проходили, словно у него появился какой-то особый интерес к тому, чем занимаются жители города за закрытыми дверями.       Когда Минхо наконец поднялся на первую ступеньку лестницы, ведущей к его входной двери, Джисон остановился внизу, глядя на его спину, пока тот возился с ключом в кармане и открывал замок. Ветер пах распускающейся листвой и только что выросшей травой, а звуки маленьких сверчков и прочей живности усиливались по мере удаления от центра города.       Дверь со скрипом приоткрылась, и Минхо придержал ее ногой, обернувшись.       — Ты...       Минхо посмотрел на Джисона, который все еще стоял рядом с первой ступенькой, не делая ни шагу, чтобы последовать за ним.       Минхо выглядел растерянным.       — Ты можешь зайти внутрь. Мне показалось, что мы договорились, — сказал он.       Джисон уставился на него, откинув голову назад. Он не ожидал, что его когда-нибудь пригласят войти через парадную дверь.       — Ты хочешь, чтобы я зашел с тобой?       — Да, но только потому... — перебил себя Минхо. — Ты всегда следил за мной, не так ли? — он продолжал, но Джисон заметил почти сжигающий голод в его глазах, когда он облизнул губы и взглянул на улицу. — Почему ты останавливаешься сейчас?       Джисон растерянно моргнул.       — Нужно зайти побыстрее, пока нас никто не заметил, — продолжил Минхо и снова облизал губы, смахивая остатки слюны.       — Значит, ты действительно меня не боишься? — спросил Джисон.       Тот хмыкнул, и на его лице появилась ехидная улыбка:       — А должен?              Джисон много раз приходил в дом к Минхо, и с каждым днем тот все меньше и меньше беспокоился из-за его присутствия — теперь он стоял у окна и ждал, когда Минхо откроет ему дверь, чтобы зайти внутрь. Сердце Джисона совершило небольшой кульбит, когда Минхо впервые искренне улыбнулся ему, пока он влезал в окно.       Джисон никогда не говорил ему о том, что ему пришлось снова похищать больше городских детей, чтобы обеспечить и Минхо, и себя, но он был уверен, что тот знал об этом, и от этого его сердце билось с новой силой. С каждым днем он видел все больше признаков того, что Минхо начинает мириться с реальностью и считать, что жить в мире Джисона, возможно, не так уж и плохо.       Поначалу Джисон приходил не каждую ночь, но то, как Минхо вздыхал, пробуя на вкус первую каплю крови с его шеи, добытую во время последней охоты, или как он тяжело дышал на его плече, когда чувствовал себя полным, удовлетворенным и утолившим голод, кривя губы в довольной улыбке, — все это заставляло Джисона приходить к нему каждую ночь.       Он установил для себя новый распорядок дня: каждую ночь он нападал на одну жертву, а затем возвращался на скотобойню и лежал там до конца дня, пока не наступало время снова отправиться в гости к Минхо, чтобы позволить другому мужчине покормиться собой.       Каждую ночь, просыпаясь, Джисон чувствовал грубую боль в шее: чаще всего та была изранена, так как Минхо продолжал жадно пожирать Джисона — казалось, что он ненасытен — и, хотя ему казалось, что это должно его беспокоить, на самом деле это не так. У Джисона не должно было быть причин позволять Минхо вгрызаться в его плоть каждую ночь: он дрожал от холода и слабости, когда из него выкачивали добытую кровь, его тело болело и немело в тех местах, за которые его хватали, но видеть, как Минхо зажимает его собственным телом, как он жадно пьет, отрываясь лишь для того, чтобы вздохнуть, а с его подбородка капает кровь Джисона, было почти одурманивающе.       Джисон понял, что, возможно, между ними что-то изменилось, когда Минхо вернулся домой и не удивился тому, что он уже сидит на его кровати.       По прошествии недель Джисон иногда задавался вопросом, куда подевалось отвращение Минхо к употреблению крови, ведь, казалось, что как только Джисон захлопывал за собой окно спальни, отгораживаясь от города, голод Минхо разгорался десятикратно, и он торопился заползти на вампира, как дикий зверь, хватаясь за его тело везде, где только можно было ухватиться. Прошло совсем немного времени, и в мышечной памяти Джисона укоренилось правило просто сидеть на кровати Минхо, опираясь на локти, и ждать.       Каждый день, когда он уходил через окно, Джисон с нетерпением ждал наступления следующей ночи, и в груди у него порхали бабочки от осознания того, что Минхо чувствует то же самое, даже если это происходит только из-за его физического голода. Прошло очень много времени с тех пор, как Джисон вообще с кем-то знакомился, да и Минхо никогда не встречался с кем-то вроде него, и он сомневался, что до них у кого-то были подобные отношения — одна нежить каждую ночь рискует своей жизнью, чтобы быть ближе к тому, кто раньше был его же жертвой. Не было никаких правил, как должно было происходить подобное. Они вместе придумали ритуал, и всякий раз, когда они отклонялись от норм этого ритуала, Джисон начинал краснеть и трепетать. Он изо всех сил старался не тянуться к Минхо, когда тот наклонялся, чтобы прильнуть губами к его горлу, и всячески пытался молчать, когда тот вздыхал, прижимаясь к его коже.       Джисон не обращал внимания на боль, которая возникала, когда Минхо давил на него коленом, крепко сжимал запястья своими пальцами, забирался к нему на колени или крепко удерживал Джисона на месте, или когда острые зубы Минхо впивались в его шею, слюна щипала открытую рану, а кожа не успевала затянуться за период между ночами.       Было только одно, что беспокоило Джисона. Достаточно скоро, всякий раз, когда Минхо забирался к нему на колени, чтобы оседлать его и получить больший доступ к его шее, или когда он толкал Джисона спиной на кровать, чтобы зажать его под своим телом и не балансировать на краю кровати, Джисону становилось все труднее и труднее контролировать себя, когда горячее дыхание Минхо щекотало его ухо или проникало за воротник, прежде чем достичь растущего шрама на его шее.       Хорошо, что Минхо как правило держал руки Джисона зафиксированными над головой, потому что в противном случае он бы непременно позволил им блуждать по телу другого, и он не смог бы объяснить это как часть опыта охоты или процесса кормления.       Шли дни, и Джисон чувствовал, что его нутро вздрагивает от того, как Минхо присасывается к его ране, а сердце сжимается от того, как тот начинает улыбаться ему, напившись досыта, но Джисон старался всегда сжимать губы, чтобы не сказать во время трапезы Минхо чего-нибудь такого, что выдало бы его желания и фантазии.       Иногда днем Джисон ловил себя на фантазиях о том, как бы он себя чувствовал, если бы тоже потянулся к нему, вцепился бы в шею Минхо и укусил в ответ, если бы он сосал и лизал рану на его шее, провел бы руками по спине Минхо, оседлавшего его, а затем, схватив его за затылок, притянул бы ближе, приподнялся чуть выше, чтобы дотянуться до его губ.       Вскоре слово «невеста» стало смущать и Джисона.              1 мая 1887 года       Я должен быть благодарен за то, что не верю в Бога, ибо не думаю, что Он когда-нибудь простит меня за то, что я сделал и что буду продолжать делать. Записать это здесь, черным по белому, и признать, что я больше не испытываю отвращения ни от мысли питаться людьми, ни от укуса живой плоти, ни от ощущения горячей крови, льющейся мне в глотку, кажется довольно постыдным. Вернее, стыдно признать, что я больше не испытываю ни стыда, ни даже сожаления по поводу своих поступков и желаний.       Я не могу бросить Джисона. Я ловлю себя на том, что думаю о том, чем мы занимаемся ночью каждый час бодрствования (да и ночью тоже, ведь в последнее время мне требуется гораздо меньше времени на сон, что, как сказал мне Джисон, совершенно нормально для таких, как мы), и думаю о том, какова на вкус кровь, которую он добывает для меня, и о том, как я жажду ее.       Временами я представляю себя раздувшимся клещом, в моем теле нет незаполненного пространства даже размером с игольное ушко, но все равно моя жажда кажется неутолимой. Когда Джисон подо мной, можно подумать, что я жажду не столько крови, сколько самого ритуала кормления.       Единственная причина, по которой я до сих пор не решился напасть на одного из своих товарищей на бойне, заключается в том, что я знаю, если я это сделаю, то не только рискну своей жизнью и безопасностью и, вполне возможно, буду вынужден покинуть этот город, но и, возможно, не смогу пить, когда Джисон придет ко мне ночью, так как буду уже наполнен до краев.       Если бы Джисон перестал приходить, то, думаю, я бы устроил кровавую бойню на работе уже через считанные часы после рассвета, не имея больше причин контролировать себя, ведь мои чувства переполняют манящие, дразнящие запахи крови, которая течет под кожей каждого из работников.       В последнее время меня занимают мысли о том, что я больше не чувствую себя принадлежащим этому городу, что, проходя по улицам, я ощущаю себя скорее тенью, которую сторонятся, чем человеком, даже при дневном свете (из-за чего мои глаза и кожу жжет и щиплет с тех пор, как я превратился, но с этим можно смириться), что я чувствую странный диссонанс между моим прошлым и моим настоящим, когда наблюдаю за людьми в магазинах и лавках, ибо я действительно чувствую, что я не один из них. Я обнаружил, что больше не испытываю ни чувства товарищества по отношению к своим друзьям, ни чувства принадлежности к дневному миру, никто из людей этого города не вызывает во мне того ощущения, которое они вызывали на протяжении всей моей прежней жизни. То, как мой разум теперь проводит различие между Джисоном, мной и людьми, и разделяет мое существование на Земле на старую и новую жизнь, пугает, но я обнаружил, что не боюсь этого страха.       Я понимаю, что в этом городе для меня не осталось ничего, кроме риска разоблачения и преследования.       В дневное время я не веду жизнь как таковую, а скорее притворяюсь, чтобы не выдать свою новую ночную жизнь. Я думаю, что всегда буду чувствовать себя счастливым, пока каждый вечер буду возвращаться домой, где меня ждет Джисон.       Интересно, какой была жизнь Джисона до того, как я его встретил, ведь она, должно быть, была такой же, как и моя сейчас (изоляция, отчуждение, постоянные порывы напасть и убить), но с той разительной разницей, что он был совершенно одинок, ютился на заплесневелом, залитом кровью полу, лишь наблюдая за человеческой жизнью. Мне интересно, что привело его в этот город и почему он вообще остался, ведь даже я, имеющий связь с людьми и этими улицами, не вижу особого смысла оставаться здесь.       Я радуюсь не только за себя, но и за Джисона, что он увидел меня в то утро, о котором рассказал мне.              Джисону казалось, что все это не совсем реально: они лежат вместе на кровати Минхо, окно давно закрыто за его спиной после того, как он забрался внутрь, а весь город спит, запертый снаружи, за редким исключением — проснувшийся, кричащий ребенок или человек, пытающийся закончить работу до наступления нового дня.       Минхо обводил контуры неровного, выступающего шрама, который он систематически оставлял на коже Джисона, — след, который никак не хотел заживать, сколько бы молодой крови Джисон ни забирал у городских детей, чтобы наполнить ею свои вены. Минхо еще не пытался дотянуться ртом до его шеи в этот вечер, хотя Джисон уже сидел и ждал его, когда он вернулся домой со скотобойни — он выглядел изможденным от самодисциплины, которую ему приходилось проявлять в общении с людьми. Однажды ночью он признался Джисону, что ему становится все труднее.       Джисон подавил легкую дрожь, которая хотела пробежать по его телу от ощущения, как ногти Минхо рисуют узоры вдоль шрама на его шее. Ему это нравилось — может быть, даже слишком — и, несмотря на то что вес тела Минхо на матрасе рядом с ним казался странно — почти смущающим — домашним и комфортным, затянувшееся молчание начинало вызывать у него легкую тревогу.       — Минхо, — сказал Джисон в воздух. Он подтолкнул его ногой. — Я вчера охотился. Можешь начинать, — он откинул голову назад, так что его шея стала более открытой для другого. В груди у него затрепетало, так всегда бывало перед тем, как Минхо начинал кормиться, и он постарался не заскулить в предвкушении того, что, как он знал — и отчаянно этого хотел — должно было произойти.       Но после этих слов ноготь Минхо остановился на шее, прижавшись к неровной рубцовой ткани, а затем он продолжил молчать.       Они молчали, глядя в потолок, и Джисон шумно сглотнул, его сердце забилось быстрее, а в голове пронеслись образы и воспоминания о предыдущих ночах и о том, как хочется вновь почувствовать тело Минхо рядом со своим, как было много раз до этого.       По оконным ставням стучал мелкий дождь, но в остальном ночь была тихой. Даже дыхание двух мужчин на кровати не было слышно, поскольку никому из них не нужно было дышать.       — Нет, я в порядке, — сказал Минхо через некоторое время. — Не думаю, что мне это нужно.       Джисон удивленно моргнул. Он повернул голову, чтобы встретиться взглядом с Минхо, который уже лежал на боку и наблюдал за ним. Он не знал, что сказать, ведь все казалось таким же, как всегда, поэтому он просто продолжал пытливо смотреть на Минхо, ожидая, что тот продолжит.       Минхо приподнялся, опираясь на локти, и посмотрел на Джисона с небольшой морщинкой между бровями.       — Ты собираешься уйти? — просто спросил он.       Его слова прозвучали так неожиданно, что Джисону показалось, будто ему на голову вылили ведро ледяной воды, хотя он знал, что они встречаются только по ночам, чтобы утолить голод Минхо. Но дело не в этом. Минхо должно быть хотел этого так же сильно, как и он. Он поднял на него глаза.       — Уйти?       Минхо заметно сглотнул, и Джисон услышал влажное движение языка за его зубами. Он кивнул:       — Ммхм.       Джисон тоже приподнялся, чтобы сесть, и тут же прокашлялся:       — Я могу уйти, если хочешь, — сказал он. Он изо всех сил старался, чтобы в его голосе не прозвучало разочарование, но даже при первом слове он покраснел от того, насколько откровенно он говорил, и от того, насколько сильно он потерял самообладание в общении с этим человеком.       Минхо уставился на него, растерянно моргая:       — Вообще-то я бы предпочел, чтобы ты этого не делал, — сказал он.       Джисон удивленно моргнул, не понимая, чего Минхо на самом деле хочет. От резкого дерганья его взад-вперед у него началась нервная дрожь. В груди у него что-то сжалось.       — Я тоже, — быстро ответил он, успев ухватиться за слова Минхо, прежде чем тот успел передумать.       Джисон почувствовал, как по его щекам разлился легкий румянец, когда губы Минхо растянулись в слабой теплой улыбке — как будто он был не в силах сдержать ее — он по-прежнему смотрел на него, опираясь одной рукой на кровать и прислонившись щекой к собственному плечу. Джисон был рад, что мог так хорошо видеть в темноте, потому что темные волосы Минхо свисали ему на лицо, а глаза почти сами по себе сияли в ночи, и то, как его губы приоткрылись, давая место выросшим клыкам, и как его новые резкие черты лица сочетались с чертами Джисона, — все это делало его очень красивым. Джисон был счастлив, что может смотреть на него вот так, и что все сложилось именно так, как сложилось.       Джисон закусил губу, его зубы почти пронзили тонкую кожу.       — Тогда... — он замешкался, секунды тянулись. — Могу я?       Минхо растерянно моргнул:       — Ты?       Джисон не питался Минхо с той давней декабрьской ночи, когда один из соседей мужчины — с благими намерениями — выстрелил в него из пистолета, и Джисон испарился в дыму, оставив Минхо умирать на его кровати, той самой, на которой они сейчас сидели вместе в какой-то странной, уютной тишине.       Джисон кивнул.       — Ты сказал, что уже охотился. Ты питался прошлой ночью? — спросил Минхо, выглядя озадаченным.       Джисон не мог подавить румянец, который все сильнее проступал на его щеках и ушах.       — Тебя это никогда не останавливало, — сказал он, защищаясь.       Он с удовлетворением увидел, как уши Минхо быстро окрасились в красный цвет, под стать его ушам.       — Было бы невежливо отказываться после всех трудностей, через которые ты ради этого проходил, — возразил он.       Джисон нервно усмехнулся в ответ и сел поудобнее.       — Ага, — сказал он, продолжая после паузы, — Мне это не нужно. Но я хочу.       Минхо моргнул, глядя на него. Потом снова моргнул, несколько раз подряд:       — Хорошо, — наконец произнес он ровным голосом, но Джисон мог слышать, что с тех пор, как они заговорили, тот не сделал ни единого вдоха. Вампир увидел, как глаза Минхо опустились к яркому шраму на его шее, прежде чем он заговорил снова. — Думаю, мне бы тоже этого хотелось... ну, я имею в виду, ты можешь.       Они оба притворялись, что встречаются только для кормления, что Минхо пьет только ради выживания, что они лишь потакают своим инстинктам, и что все, что происходило между ними там, на кровати Минхо, имело точно такую же природу, как и первое нападение Джисона и пиршество, которое он тогда устроил. Но они оба знали, что это не так, и теперь их нервы дрожали в воздухе, они сидели вдвоем в темноте, сквозь которую оба прекрасно видели.       Джисон сел, как положено, и занервничал, потому что знал: они оба понимали, что на самом деле то, что происходит между ними, связано не с выживанием, а с их желаниями. Минхо приподнялся на локтях, а потом и на руках, почти полностью сел, наблюдая за ним любопытными глазами, но Джисон видел, что его руки дрожат, а ноздри расширяются, как мог судить Джисон, в предвкушении.       Вампир знал, что они оба чувствуют, что это тот самый момент, когда между ними все может измениться, но Джисон не был уверен, что все произойдет именно так, как он фантазировал все чаще и чаще днями и ночами. Он знал, какие звуки издает Минхо, когда он пьет из него, знал, как Минхо манит его, когда они остаются одни в ночной темноте, но он не знал, чувствует ли Минхо, как его тело нагревается так же, как и тело Джисона — из глубины его груди до поверхности кожи — когда они соприкасаются. И он не знал, мечтал ли Минхо так же, как и он, уехать из города, чтобы не ограничиваться тайными встречами в темноте, закрывшись за дверями Минхо, как сейчас. Джисон не смог сдержать румянец, который поднялся до ушей, когда мужчина быстро облизал губы, переведя взгляд на его лицо.       Минхо так долго смотрел на него, что Джисон даже вздрогнул — оказалось, что они сидят ближе друг к другу, чем он предполагал — когда почувствовал легкое прикосновение пальцев Минхо к тыльной стороне своей ладони, лежащей на кровати. Его глаза опустились вниз, к месту соприкосновения их тел, и у Джисона почти закружилась голова от этого прикосновения, хотя оно не шло ни в какое сравнение с тем, чем они обычно занимались по ночам.       Джисон сглотнул, когда Минхо придвинулся ближе, и позволил ему медленно поднять свою руку в воздух, а затем, неторопливо, мужчина приложил ее к своей шее, удерживая на месте своей рукой.       — Может, я тоже этого хочу, — осторожно произнес Минхо, и последнее слово вылетело из его рта мягким звуком, Джисон почувствовал, как его собственный шрам запылал на шее от этих слов.       Джисон просто смотрел ему в глаза, его рука все еще лежала на горле Минхо — он чувствовал слабый пульс мужчины под своими пальцами — и так продолжалось долгое время, до того момента, пока он не понял, что Минхо ждет, когда он сделает первый шаг. Он уже начал жалеть о вчерашней ночной охоте, ведь он не смог бы так неистово краснеть сейчас, если бы не был уже полон до предела.       Не убирая руку с шеи Минхо, Джисон быстро поднялся со своего места и оказался прямо перед ним. Джисон переместил большой палец так, чтобы обхватить шею Минхо, и надавил им на его адамово яблоко. Все еще сохраняя зрительный контакт, Минхо тяжело сглотнул, и глаза Джисона слегка расширились от ощущения, как его горло двигалось под его рукой.       — Давай, — почти прошептал Минхо, побуждая его к действию, и Джисон чуть не вздрогнул от неожиданности, вспомнив, что он должен двигаться, а не просто смотреть на собеседника.       Джисон услышал, как дыхание Минхо на мгновение застряло у него в горле, а затем он тяжело выдохнул через нос, когда вампир, наконец, приподнялся и оседлал его бедра, устроившись сверху, так же как это неоднократно делал Минхо, когда хотел выпить из него. Это было обычным делом, но теперь они поменялись ролями. Наконец Минхо расслабился и позволил Джисону взять бразды правления в свои руки и задать необходимый ему темп.       Было странно так медленно действовать с Минхо, так осторожно скользить по нему пальцами, как сейчас это делал Джисон, устраиваясь удобнее на его коленях и проводя большим пальцем по тому месту, где много месяцев назад он пронзил его кожу. В последний раз, когда он пробовал его кровь, все происходило в спешке, насильственно и жестоко, и он едва смог осознать ощущение тела Минхо, которое лежало рядом с ним — под ним — или понять, сколько прошло времени, ведь одурманивающий запах крови затмил все остальные чувства.       Но теперь все, что было связано с Минхо и тем, что он мог предложить, звенело в Джисоне, как церковные колокола; ощущение крепких бедер другого мужчины под ним, звук трения ткани их одежды, легкая испарина от дневной работы, которую Джисон ощущал, проводя большим пальцем по шее другого, запах кожи, слюны, крови и остатков крови животных со скотобойни, мысль о том, каково это все на вкус.       Джисон вздрогнул.       Он снова нашел глаза Минхо и, не увидев в них протеста, опустил взгляд и, наконец, наклонился, чтобы уткнуться носом в его шею. Почти инстинктивно, несмотря на то что Минхо не оказывал никакого сопротивления, Джисон сильно вцепился в его шею, чтобы удержать его на месте, и впился когтями в тонкую кожу на горле, пытаясь успокоить и себя, и Минхо. И вот, наконец-то, его зубы проткнули кожу другого — уже во второй раз — медленно, почти осторожно погружаясь в его мягкую плоть. Джисон изо всех сил старался не обращать внимания на волнение внутри себя, которое вызвал тихий болезненный всхлип мужчины.       Джисон ожидал, что вкус крови, текущей по телу Минхо, поразит его, заставит потерять все чувства и затуманит зрение, как это было раньше, но вместо этого он почувствовал себя так же естественно, как и все остальное в жизни, когда его зубы вонзились глубже, чтобы наполнить рот кожей, плотью и кровью Минхо. Вкус был знакомым, обыденным, и он быстро понял, что за те несколько недель, что они провели вместе, он привык к крови Минхо, чувствуя ее запах сквозь кожу. Он вздохнул, прижавшись к его шее.       — Спокойно, — сказал он, но тут же прервал себя, почувствовав, как по телу пробежала дрожь, когда движущиеся губы подхватили маленькие капельки крови, и они попали ему на язык. Он с наслаждением проглотил их.       — Все в порядке, — выдохнул Минхо ему на ухо. — Все хорошо. Просто продолжай.       Нервная буря заполнила все нутро Джисона, когда он мягко прижался губами к шее Минхо, не кусая, а просто проводя языком по открытой ране, слизывая кровь, собравшуюся на коже, и проводя губами по вновь появившейся жидкости. Минхо не знал, что чувствовал Джисон, лаская ртом его шею, но когда он тихо застонал, Джисон почти подскочил, чтобы снова вонзить зубы и впиться в плоть, чтобы мужчина не понял, что все это — по сути — скорее поцелуй, чем часть кормления.       — Джисон... — начал было Минхо, но тут же остановился, заметив, как слабо и дрожаще прозвучал его голос. Джисон приподнял лицо от его шеи и посмотрел прямо в его черные глаза. Минхо смотрел в ответ, а потом закатил глаза — но Джисон все равно видел, как тот дрожит.       — Давай, — вздохнул Минхо. — Я справлюсь.       Джисону не нужно было пить, он не испытывал голода и уже выпил достаточно, но кровь Минхо, стекавшая с его губ по подбородку и испачкавшая рубашки обоих, и ее пьянящий запах, пропитавший всю комнату, он не думал, что беспокоился бы, если бы его вены заболели от избытка выпитого.       Пока Джисон пил, Минхо железной хваткой вцепился в его запястье — впиваясь когтями в руку — возможно, чтобы успокоиться и справиться с болью, которую причинял ему Джисон, вгрызаясь в шею.       Наконец Джисон приподнялся с изгиба шеи Минхо, их груди вздымались.       В темноте они встретились взглядами. Джисону показалось, что черные глаза Минхо, широко раскрытые и явно похожие на глаза хищника — хотя сейчас он снова стал добычей — могли бы затянуть его в себя, как водоворот, если он не будет осторожен.       Кровь продолжала сочиться из открытой раны на шее Минхо, но даже несмотря на то, что она, должно быть, причиняла жгучую боль, взгляд мужчины был полностью сосредоточен на лице Джисона, и только это удерживало вампира от того, чтобы снова не наклониться и положить конец пиру, который он оставил незавершенным.       Ноздри Минхо раздувались, и Джисон едва сдержался, чтобы не улыбнуться, увидев, как он быстро сделал еще один вдох через нос, втягивая смесь запахов кожи Джисона и его собственной крови.       Джисон внимательно наблюдал за тем, как Минхо подносит одну из рук к его лицу, но дыхание все равно перехватило, когда он почувствовал легкое прикосновение большого пальца мужчины к нижней губе. Джисон продолжал смотреть в черные дыры глаз Минхо, а тот сильнее надавил большим пальцем на губу Джисона, заставляя его открыть рот. Через тонкую кожу пальцев вампир почувствовал запах крови, текущей по капиллярам мужчины.       — Ты такой симпатичный, Джисон. Я когда-нибудь рассказывал тебе, что именно поэтому я думал, что ты не человек?       Джисон уставился на него, не зная, что ответить. На его лице появилась взволнованная улыбка.       — Я всегда так выглядел. Но без зубов. Точнее у меня были зубы, но поменьше...       — Тогда, возможно, ты всегда был красавчиком, — перебил Минхо.       Губы Джисона приоткрылись, а желудок превратился в беспорядочную кучу трепещущих бабочек. Он не был готов к тому, что Минхо обратит внимание не на его потустороннюю сущность, а на него самого. Джисон все чаще задумывался о том, смогли бы они с Минхо когда-нибудь узнать друг друга, поговорить, прикоснуться, почувствовать друг друга, если бы много лет назад его не превратили в монстра. Если бы они были обычными людьми в обычном городе, сидел бы Минхо под ним, как сейчас, и смотрел бы на него большими, темными глазами, так, так близко?       — Может быть, — выдохнул Джисон в ответ на эти слова.       После этого никто из них не пошевелился, и они просто продолжали сидеть так: Джисон сидел на бедрах Минхо, а тот смотрел на него, его дыхание постепенно успокаивалось, но, тем не менее, он упорно и беспрерывно вдыхал запах их тел.       Скрипела старая древесина дома, соседи снизу передвигались по полу, чтобы закрыть окно, о котором они забыли и пол под ним стал мокрый от дождя. Сквозь ветхое дерево доносилось тихое стрекотание маленьких летучих мышей, устроивших себе жилище у водосточного желоба прямо за закрытыми ставнями Минхо. Дождь за окном не прекращался.       Их губы мягко соприкоснулись, что контрастировало с болью, которая, должно быть, пробегала по шее Минхо, спускаясь вниз по его плечу, и контрастировало с бурлящей, горячей тяжестью в груди и внутренностях Джисона.       Они двигались медленно, просто губы к губам, поскольку для обоих это было в новинку, и никто из них не хотел нарушить очарование момента, нереальное ощущение тихого поцелуя в ночи. Поэтому они не спешили, и Джисон восхищался ощущением того, как кожа Минхо прижимается к его коже, как их носы сталкиваются, когда губы то и дело прикасаются друг к другу.       Джисон бездумно провел руками по бокам Минхо и остановился, чтобы сжать его бицепсы, вызвав у того тихое мычание.       Джисон вздрогнул, почувствовав, как рука Минхо схватила его за горло, а пальцы и когти провели по едва закрывшейся ране, полученной прошлой ночью, царапая рубцовую ткань. Джисон хотел было оттолкнуть руку, но, поскольку внезапная боль застала его врасплох, Минхо воспользовался этой возможностью, чтобы углубить поцелуй.       Джисон не смог сдержать стон, вырвавшийся у него, когда он наконец почувствовал язык Минхо на своем, точно так же как он много раз фантазировал, когда Минхо сидел у него на коленях и кормился. Мужчина прижимался к нему так близко, крепко обнимая, и они вместе совершали некие движения на кровати, дыхание становилось все тяжелее. Он чувствовал, как сейчас сбывается все то, что он представлял себе, лежа на полу чердака на скотобойне.       Джисон вцепился пальцами в волосы Минхо и застонал, когда тот провел языком по его языку, обхватив когтистой рукой его горло, не сжимая, но все же крепко держа.       Джисон вскрикнул, когда Минхо толкнулся в него бедрами, и все волосы на его теле встали дыбом, когда он почувствовал горячее дыхание мужчины у своего уха.       — Разве ты не испытываешь жажду, Джисон?       Джисон не стал комментировать, что ему вовсе не нужно было пить, но напоминание о том, как они отвлеклись — нарушили правила — заставило его покраснеть. Он снова прижался лицом к шее Минхо и не смог удержаться, слегка потираясь о его бедра, когда почувствовал язык и губы Минхо возле своего уха, а затем ощутил и зубы.       Джисон чувствовал тяжелое дыхание Минхо на своем плече, его голову, безвольно склоненную к нему, пока он сосал открытую рану, его грудь вздымалась, и он вздыхал с открытым ртом.       — Еще, — простонал Минхо, и Джисон едва не застонал от того, что тот умоляет его о большем, хотя именно он был тем, кто уже брал с такой жадностью.       Он почувствовал, как руки Минхо крепче сжали его бедра, притягивая его таз к своему. Рот Джисона приоткрылся, беспомощно нависая над кровоточащей шеей Минхо, и он слабо заскулил, когда тот притянул его к себе, чтобы снова потереться о него.       — Не останавливайся, — сказал Минхо.       — Я пытаюсь, я просто…       Жар, зародившийся в животе Джисона, охватил все его тело, это ощущение было ему совсем не знакомо, по крайней мере, уже много-много лет. Его холодная мраморная кожа горела от прикосновений Минхо, кончики пальцев были теплыми и мягкими, кожа больше не стягивала кости. Все вокруг ощущалось странно, перевернуто с ног на голову, так, как он и не подозревал, что способен чувствовать себя с тех пор, как его превратили в того, кем он теперь является. Это захватывало, то, что Минхо мог с ним сделать.       Джисон выпустил тяжелый, влажный вздох на шею Минхо, увлажняя открытую рану, и ему почти захотелось заплакать, когда он почувствовал, что мужчина под ним продолжает двигаться, толкаясь своим телом о его тело и возбуждая его настолько, что он даже не подозревал, что такое возможно.       — О боже, — тихо произнес Джисон, и Минхо рассмеялся от иронии.       — Пей, — приказал Минхо. Он издал тихий, хриплый смех. — Разве ты не хочешь пить, Джисон?       Джисон захныкал, пытаясь снова прильнуть к его шее, его губы задрожали, когда он вновь прижался к коже Минхо. Его тело обмякло, как только он почувствовал вкус, а от тяжести его тела Минхо откинул голову назад и схватил Джисона за спину. Вампир услышал, как затрещала и порвалась ткань, а запах его собственной крови, смешанный с запахом крови Минхо, заставил узел в его животе затянуться.       Сердце Джисона сильно и быстро заколотилось в груди, когда Минхо издал почти животный стон, и он понял, что это произошло потому, что другой мужчина тоже почувствовал их смешанные запахи, наполнившие воздух комнаты. Он сильнее укусил Минхо за шею, чтобы пустить больше крови, отчего тот сильнее впился когтями в его спину, и Джисон почувствовал, как горячая мокрая жидкость потекла по его коже из-под чужих ногтей.       Боль в спине требовала, чтобы все прекратилось, поэтому он сильнее впился в шею Минхо, всасывая каждую каплю крови, чтобы отвлечь себя вкусом другого.       — Не останавливайся, — умолял Минхо, несмотря на то что Джисон не сделал ничего, чтобы замедлиться.       Минхо со вздохом откинул голову назад:       — Ммхм, — промурлыкал он, резко вдыхая через нос и сдерживая то, что, по мнению Джисона, могло бы стать особенно громким стоном. В какой-то степени он жалел, что тот это сделал.       Джисон приоткрыл губы, размазывая кровь изо рта по коже Минхо, широко раздвинул челюсти, чтобы побольше вобрать в себя, и снова закрыл рот, с силой кусая, чтобы создать новую рану, почти вспоров шею Минхо. Он сильно дернул его за волосы, чтобы заглушить тихие всхлипы, которые тот издавал в то время, пока царапал Джисона по спине, заставляя другого быстрее двигаться на нем.       Минуты или часы казались бесконечными, когда они были вместе, и мир, казался, принадлежал лишь им, их все более и более уверенным, отработанным движениям, губы к губам, кожа к коже, тяжелое, прерывистое дыхание, обжигающее губы, шею, и острые зубы, впивающиеся и вгрызающиеся везде, где только могли зацепиться.       — Нам это не нужно, — пробормотал Джисон, чувствуя, как другой мужчина выгибается под ним. Он наклонился, чтобы присосаться к яремной ямке Минхо, оставляя без внимания горящую красную рану на шее. Он медленно и решительно задвигал бедрами, отвлекая его на несколько секунд от размышлений.       Минхо поднял руки и запустил их в волосы на затылке Джисона. Он притянул его ближе к своему лицу, и тот вздрогнул от неожиданной желанной боли.       — Что? — спросил Минхо, дрожащим голосом.       — Я имею в виду, что нам не нужен этот город, это притворство. Посмотри на нас.       — Посмотри на себя, — пробормотал Минхо.       Джисон чувствовал себя слишком смущенным, чтобы отвечать, поэтому вместо этого он наклонился, чтобы еще раз хорошенько всосать открытую рану на шее Минхо; горячая кровь вновь хлынула ему в рот, и все, что Минхо собирался сказать дальше, умерло на его языке, когда его голова откинулась назад.       Но толчки Минхо становились все слабее и слабее, и как бы сильно Джисон ни сжимал зубы, как бы ни сосал открытую рану, ему казалось, что он не может получить желаемое количество крови, чтобы удовлетворить себя. Внезапно он осознал, что грудь Минхо поднимается и опускается гораздо медленнее, чем минуту назад.       Джисон не мог сказать, что не почувствовал, как разочарование тяжелым камнем упало ему на грудь, когда он понял, что движения Минхо и правда стали медленнее, неповоротливее, менее уверенными и больше похожими на то, что он просто двигался в ритме, который они уже установили. Быстро холодеющее тело Минхо почти обжигало горячее тело Джисона.       Он попытался схватить его за руки, чтобы отстранить от себя, но вместо этого крепко обхватил его за челюсть и оттолкнул, пытаясь вновь встретиться с ним взглядом. У Джисона в очередной раз перехватило дыхание, когда он заглянул в кромешно-черный, первобытный взгляд Минхо, и он почувствовал, что краснеет, когда тот попытался снова прильнуть к нему, чтобы оставить еще один глубокий поцелуй.       — Ты остываешь, — сказал Джисон, стараясь не обращать внимания на то, как дразняще восхитительно пахнет кровь Минхо, вместо этого пригвоздив другого взглядом.       — Уже холодный, — беспечно прокомментировал Минхо, явно способный лишь в пол-уха слушать Джисона, находясь в оцепенении от затянувшегося поцелуя и потери крови.       — Нет, я... ты сухой, — снова попытался Джисон, нуждаясь в том, чтобы Минхо понял, что ради его блага им нужно остановиться.       Минхо слабо фыркнул. Он схватил одну из рук Джисона и опустил ее вниз, чтобы прижать к своему паху, заставив Джисона коснуться его через брюки.       — Уверяю тебя, это не так.       — Прекрати, — жалобно запротестовал Джисон, и у Минхо хватило наглости посмеяться над ним.       В этот момент Минхо наконец-то остановил свои движения, и Джисон увидел, что его глаза расфокусировались, застекленели и почти закатились. Он наблюдал за тем, как дыхание Минхо начало замедляться: его грудь поднималась и опускалась сначала быстро, а затем все медленнее и медленнее, дыхание становилось все слабее и слабее, прилив адреналина угасал. Его лицо было смертельно бледным, и Джисон мог ощущать, как дрожат холодные пальцы мужчины, которые все еще слабо сжимали его шею.       — Я больше не могу ничего взять у тебя сегодня, — сказал Джисон.       — Сегодня? — спросил Минхо, и Джисон покраснел от дразнящего тона, который все еще пробивался сквозь головокружение, которое так явно испытывал тот.       На губах Минхо заиграла слабая улыбка, которая медленно исчезла. Джисон почувствовал, как его захлестнула волна тревоги, когда щеки Минхо полыхнули в приступе тошноты.       — Давай полежим, — внезапно сказал Минхо.       — Что...       Прежде чем он успел сказать что-то еще, Минхо всем весом навалился на его грудь. Джисон почувствовал, как воздух покидает его легкие, когда другой мужчина тяжело приземлился на него сверху, но это было неважно, ведь ему не нужно было дышать.       Минхо захрипел, когда он вынудил его откинуться на матрас, выбив воздух из легких, и они оба пролежали так в тишине, простыни под ними расправлялись после всех движений, позволяя воздуху снова найти свое место, а затем Джисон почувствовал, как губы мужчины снова мягко соприкоснулись с его губами.       Они двигались медленно, так медленно и осторожно, бездумно и инстинктивно, что Джисон уже почти не обращал внимания на собственное тело или движения. Его руки медленно скользили по телу Минхо, и он чувствовал, как руки того спускаются по его лицу и ласкают ключицы.       Джисон понял, что закрыл глаза, но, несмотря на тревожные сигналы, которые должны были зазвучать внутри него: кровь все еще стекала по его спине и по шее Минхо, и монстр маячил где-то над ним, ему не хотелось открывать глаза. Он позволил себе двигаться вместе с Минхо, ощущая безмятежную безопасность.       Джисон затаил дыхание, когда Минхо потянулся, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу его белой, залитой кровью блузы, и Джисон почувствовал, как холодные пальцы мужчины дрожат на его груди.       — Ты хочешь уехать, — сказал Минхо, наконец сумев расстегнуть верхнюю пуговицу, и холодным палец провел по коже Джисона.       — Только если ты поедешь со мной, — вздохнул Джисон, пока тот продолжал тянуть его рубашку, чтобы скинуть ее с плеч.       — А что еще мне остается делать? — спросил Минхо с улыбкой на губах, от которой Джисон отвел взгляд, а потом наклонился и зарылся лицом в изгиб шеи Джисона.