the meat cute (мясной милашка)

      Дни уже не казались такими длинными и тоскливыми. Хотя на самом деле они лишь становились длиннее — медленно и неуклонно — поскольку летнее солнцестояние уже прошло, и скоро должна была наступить осень.       За скотобойней шелестели еще не пожелтевшие листья, а одинокое дерево, росшее у компоста, все еще стояло, несмотря на удар молнии, поразивший его пару лет назад. Брусчатка была сухой, хотя перегной под кустами за магазинчиками был еще влажным от дождя, прошедшего в начале недели. Позднее лето выдалось не слишком жарким.       Улица возле скотобойни была до жути тихой и пустынной, но все же земля кипела жизнью и энергией.       Раньше на заднем дворе скотобойни было много бездомных кошек, которые даже не пытались прятаться в тени, ожидая, пока кто-нибудь из мужчин выйдет и покормит их. Теперь Чан и Чанбин видели кошек все реже и реже, и управляющий говорил, что это хорошо, но двое других все-таки считали, что тот выглядит немного грустно, когда проходит мимо пустого заднего двора, на котором нет котят, никто не рычит, не дерется и не мяукает.       Мужчины со скотобойни по-прежнему время от времени — несколько раз в неделю — выходили на задний двор, чтобы покормить бездомную кошку-мать и молодых котов, которые были частью ее весеннего помета и все еще держались поблизости к материнской территории. Но выходить через заднюю дверь с тарелкой остатков мяса и сухожилий было для них как-то неправильно, и вскоре они стали все реже и реже выходить кормить кошек, так как оба хотели избежать легкой боли в груди от привычности и неправильности этого.       Чего-то не хватало, и они не получили никакого предупреждения, чтобы подготовиться к этому.       Окна скотобойни — за исключением витрины магазина — были наполовину закрыты решетками, поперек которых были прибиты доски, так как никто до сих пор не удосужился их убрать. Управляющий решил закрыть лавку два или три месяца назад — она просто не приносила достаточной прибыли, — но потом все изменилось. Убийства полностью прекратились, среди немногочисленных уличных оборванцев не было слышно даже шепота о потерянном друге, и весь город словно вздохнул с облегчением, молясь, чтобы на этот раз на его улицах не было ни трагических исчезновений, ни жутких кровавых следов.       Чан и Чанбин никогда не комментировали, что убийства прекратились, как только Минхо исчез из их жизни, и, поскольку они оба отказывались говорить об этом, оба — молча — решили, что это, наверное, к лучшему.       Чан сидел на деревянном столе посреди рабочего цеха скотобойни, пытаясь разглядеть улицу через все еще заколоченное окно. Он смотрел вдаль пустым взглядом, не обращая внимания ни на что конкретное, но все равно создавалось впечатление, что он что-то ищет. Каждые пару минут он шумно выдыхал через нос.       Чанбин, продолжая подметать полы, остановился рядом с ним.       — В последнее время тихо, — отметил он, чтобы привлечь внимание Чана. С тех пор как Минхо ушел, Чанбин все чаще замечал, что тот сидит отрешенный — они никогда не говорили об этом, да это и не требовалось — но он знал, что если оставить его наедине со своими мыслями, то он только сильнее погрузится в себя. В ожидании ответа Чанбин оперся подбородком на конец метлы.       — Ага, — хмыкнул Чан в знак согласия, а затем вздохнул. — Да, так и есть, — он сполз со стола и смахнул с рубашки грязь, которой там не было. —Давай сегодня что-нибудь сделаем. Инни придет позже, я сказал ему, что мне нужно уйти пораньше.       Чанбин хмыкнул, соглашаясь, и прислонил метлу к стене: в тот день он не успел — да и не собирался — сделать много работы в этом направлении. Это был просто способ занять себя, пока другой сидел, уставившись в стену, позволяя своим глазам путешествовать все дальше и дальше по озаренной пасмурным небом улице за окном.       — Куда ты идешь? — спросил Чанбин, и разговор пошел по обычному, удобному сценарию, просто чтобы заполнить пустые рабочие часы, как всегда.       Чан выдержал паузу, прежде чем ответить.       Никто из них не удивился, когда Минхо в один из дней внезапно не пришел на работу, и не удивились тому, что хозяйка дома сказала им, что уже несколько дней не слышала, чтобы он был дома, когда они пошли спросить о нем. Поднявшись вслед за хозяйкой по скрипучей лестнице и наблюдая, как она отпирает старый ржавый замок на двери своего прежнего жильца — который сосед Минхо, должно быть, легко выбил, когда спасал их друга от грабителя прошлой зимой — никто из них не удивился, обнаружив, что квартира пуста. Все было на своих местах, но воздух был затхлым и душным. Чан решил не заострять внимания на темных пятнах на половицах.       Ни в квартире, ни где-либо еще не было оставлено ни записки, ни какого-либо письма.       Чан и Чанбин никогда не говорили об этом, но всякий раз, когда они встречались взглядами, прощаясь в конце рабочего дня, или сразу после приветствия Хёнджина или других сотрудников, пришедших на работу, они оба знали, что Минхо покинул их задолго до своего исчезновения.       Так шли дни, потом недели, а затем и месяцы.       И Минхо так и не вернулся.       — Я просто... — начал Чан, выглядел он подавленным и смущенным от того, что его снова застали в состоянии хандры.       Чанбин не стал его торопить. Они никуда не спешили, и он знал, что Чану было тяжело после исчезновения одного из его лучших друзей. Чанбину тоже было трудно.       Хуже всего было то, что они оба знали больше, чем показывали.       Ведь нетрудно было понять, что на самом деле произошло в городе и на бойне, когда все это предстало перед ними. Призрак давно ушедших слов безумного пророка преследовал Чанбина, когда он шел домой по ночам — уличные дети смотрели на него большими глазами из подворотен — со словами о дьяволах, демонах и исчадиях ада, а нападение на Минхо в ту ночь перед Рождеством стало кричащим доказательством в этой истории, которая была связана с Минхо. Это был не грабитель и не преступник, и, если бы они только спросили, возможно, Минхо сказал бы им об этом. Конечно, все они заметили, что Минхо изменился с тех пор, как доктор спас его угасающую жизнь, залатал его кровоточащее тело и сделал все, чтобы помешать почти неизбежной инфекции укорениться в его теле.       Минхо никогда не верил в сверхъестественное, не верил ни в Бога, ни в призраков, ни в духов, ни в демонов, ни в фей, ни в монстров. Но это не означало, что Чан и Чанбин не верили.       Несмотря на то, что оба знали, что думает другой о случившемся, они никогда не говорили об этом. Это сделало бы все слишком реальным.       В те времена Минхо выходил на солнце, как и раньше, приходил на работу и смеялся вместе со всеми, как и всегда, и выглядел очень хорошо, сидя со скрещенными ногами на табурете в скотобойне и читая утреннюю газету.       Но он перестал покупать газету сам и совсем перестал подходить к газетчикам, да и вообще к каким-либо другим киоскам и стендам, если уж на то пошло. На самом деле он совсем перестал разговаривать с людьми, и у него всегда появлялось тошнотворное, болезненное выражение лица, когда кто-нибудь из мужчин на скотобойне прикасался к нему или наклонялся над ним во время разговора. За последний год из него словно высосали того счастливого, шумного, дружелюбного Минхо, которого они, их друзья и весь город всегда знали.       Он отказывался от любой еды, которую ему предлагали, и всегда ходил по улицам на негнущихся ногах, словно ему нужно было концентрироваться на каждом шаге, чтобы двигать свое тело вперед. Его кожа была бледной и желтоватой, словно пергамент, а лицо блестело от пота.       В его глазах было выражение, которое, как всем казалось, было не совсем человеческим. Теперь уже нет.       Чанбин вскинул голову, чтобы показать, что он слушает, когда Чан продолжил свой ответ:       — Я просто иду к врачу.       Чанбин нахмурился:       — Ты заболел? Не стоило тогда приходить, Инни мог бы прийти раньше.       — Нет, нет, не в этом дело, — сказал Чан. — Просто у меня к нему несколько вопросов. Мне нужно выяснить кое-что, прежде чем я уеду к родственникам за город, понимаешь?       Чанбин на секунду растерялся, но потом его взгляд ожесточился, и он понял, что Чан имел в виду. Конечно, понял. Иногда ему казалось, что он может читать мысли других мужчин на скотобойне, просто глядя на них.       — Нет смысла, Чан, — сказал он и почувствовал себя немного обманутым тем, что Чан решил затронуть эту тему, хотя он думал, что они оба ясно условились никогда не говорить об этом.       Чан посмотрел на него с болью.       — Да ладно, Бин...       — Он ушел, — попытался остановить его Чанбин.       — Ты этого не знаешь.       — Ты это знаешь.       Чан уставился на него, и Чанбин подумал, что он очень похож на капризного — но потерянного — ребенка.       — Я не хочу, чтобы он уходил, — наконец сказал Чан, хотя наверняка знал, как по-детски это прозвучало.       — Я тоже не хочу, — ответил Чанбин. Он моргнул, стараясь не потерять самообладания. Они еще не обсуждали эту тему, и время, когда Чанбину было необходимо поговорить об этом, давно прошло. Он решил, что прошедший год должен стать закрытой главой в его жизни.       Они долго смотрели друг на друга, и Чанбин почти почувствовал, что у него пересохли глаза, когда он смотрел на своего немигающего друга. Часы на стене тикали, но никто из них не двигался. Чанбин опустил взгляд, не желая, чтобы этот момент продолжался дольше. Это был самый долгий разговор об исчезновении их друга с тех пор, как они его потеряли, и поднятие этой темы вызвало что-то неприятное в глубине его души. Они оба знали, что что-то в этом было ненормальным.       Чанбин передал Чану метлу, чтобы хоть чем-то отвлечь того от слез, уже наворачивающихся на его глаза.       Тот взял метлу, не сказав ни слова, но Чанбин знал, что тот понял, что он имел в виду, передавая ему метлу. Он просто смотрел, как его друг начинает подметать уже чистый пол — хотя в углах комнаты и под столом всегда оставались мелкие кусочки гравия или щепки, сколько бы они ни убирались — и понимал, что теперь, когда он отдал веник, ему тоже нечем себя занять. Он неловко повертел в руках подол рубашки.       Часы, стоявшие на деревянном рабочем столе, продолжали тикать, а они оба молча двигались по комнате, делая вид, что в их головах не бурлят мысли и воспоминания о том, что было.       Затем Чан вздохнул за спиной Чанбина, подметая полы, хотя подметать там было нечего. И наконец произнес:       — Он ушел.       Чанбин замер — хотя удивляться не стоило — а потом вдохнул влажный, душный, пропитанный кровью воздух. Он понял, что произносить эти слова было не так больно, как слышать, как их наконец произносит его друг, и он задался вопросом, каково это было Чану. Он медленно кивнул, забыв, что тот не мог видеть его лица с того места, на котором он стоял позади него.       Чанбин снова услышал позади себя бормочущий голос Чана:       — Он правда ушел, — но на этот раз он сказал это тише.       Чанбин снова шмыгнул носом и быстро моргнул несколько раз, прежде чем опустить лицо в пол. Он снова кивнул. Но больше ничего не сказал, потому что знал: если они заговорят об этом, то скажут то, о чем оба думали, то, что, по их мнению, произошло на самом деле. И если они расскажут об этом всему миру, то это станет реальностью, а мир, в котором друг — такой же человек, как и другие — может быть вырван из жизни и потерян вот так, меняясь навсегда с каждым новым днем, это мир, в котором им обоим будет трудно обрести душевное спокойствие.       Так что лучше было просто сказать людям, что Минхо ушел.