IGNITE

Конечно же все происходило не внезапно. Точкой отсчета для Эндрю стал тихий вопрос Ники: «Может снова позвонить им, а?». В тот момент Эндрю резал овощи на кухне, остервенело орудуя ножом. Куски выходили неровные, а под удар в основном попадала только разделочная доска. Вроде он должен был готовить ужин, но не мог сосредоточиться ни на каком-либо рецепте, ни на самом процессе приготовления. На всех поверхностях в разной степени разрушения присутствовали его потуги сварганить что-то съедобное. В нескольких метрах от стола располагался диван, на котором сидели Ники и Аарон. Они смотрели какой-то новостной канал, где ведущий чересчур вдохновенно рассказывал о благотворительных мероприятиях в Колумбии. Одно из них организовывала церковь Святого Иоанна, где служил Лютер — отец Ники. Лютер давал просветительные лекции в школах для детей и их родителей о важности семейных ценностей. Ники приник к экрану, сжимая пульт так крепко, что костяшки его пальцев выразительно побелели. Поднося кулак к сердцу словно в попытке обуздать нахлынувшие чувства, другой рукой он настойчиво расчесывал комариный укус на щеке, словно силясь содрать кожу с лица. Аарон с интересом впитывал картинку, где по длинным коридорам школы носились младшеклассники. Наверняка вспоминал, как сам ребенком пробегал по тем же местам. Школа-то была та же, в которую ходили они с Ники, когда оба жили в Колумбии. Услыхав вопрос Ники, Эндрю внезапно расхохотался. Вся ирония того, как Лютер разглагольствует о важности семьи, пока сам не принимает звонки от сына уже больше года, показалось ему невероятно забавной. С трудом уняв смех, он снова посмотрел на экран телевизора, однако тот уже был выключен. — Да ну? Оно смеяться умеет? Ты это слыхал? — Ники почти с ужасом уставился сначала на Эндрю, потом на Аарона. Последний ничего не ответил, лишь равнодушно пожал плечами. Аарон поднялся, вызвав у дивана недовольный скрип. Эндрю сделал себе пометку присмотреть новый, хотя подозревал, что уже через минуту это вылетит из его головы. В последнее время он стал жутко рассеянным. Аарон тем временем, стараясь придать своим действиям спокойную уверенность, направился к двери. Внешне он выглядел равнодушным, но в его спешке угадывалось желание поскорее уйти. Позже проходя мимо включенного ноутбука Аарона Эндрю увидел открытый документ, написанный на латыни. Хоть языка он и не знал, но не угадать названия прописанных ему антипсихотиков не мог. Эндрю аккуратно закрыл вкладку и удалил документ, затем ударил компьютерную мышку об стену, превратив ее в хлам, и так же аккуратно поставил обратно на рабочий стол. Сообщение было недвусмысленным, больше Аарон за подобными исследованиями замечен не был. Этот эпизод вызвал у Эндрю лишь усмешку, которая теперь никогда не сходила с его лица. Нико шутил, что скоро легко сможет различать близнецов из-за мимических морщин. К сожалению, над этим Эндрю смеялся тоже. Однажды, когда он был помладше и сидел в библиотеке за компьютером, выполняя один из учебных проектов, ему сзади прилетел брошенный кем-то бумажный самолётик. Когда он обернулся, никого уже не было, а звук спешных удаляющихся шагов отражался от стен коридора. Самолетик хоть и был мал размером, угодив в нижний угол экрана, повредил монитор. Медленно, пиксель за пикселем, экран стал гаснуть. Картинка подернулась радужной дымкой: ему бы по-тихому смыться, пока не пришла старуха библиотекарша, но он не мог оторвать взгляд. Текст был еще едва различим, но когда чернота заполнила треть монитора, совсем утратил четкость. Именно так чувствовал себя Эндрю сейчас. С каждым днем таблетки забирали у него все больше и больше: способность контролировать свои действия, отрешенность, внимание. Еда, которая раньше вызывала отвращение, теперь составляла половину его рациона. Предметы в старшей школе, которые давались ему легко, теперь стали настоящей головоломкой. Хуже самих таблеток было время, когда они отпускали. Саму ломку трудно описать, разделить ощущения на молекулы, это скорее походило на лавину: накрывало его всего до макушки и сдавливало со всех сторон. Становилось тяжело дышать, из глаз лились слезы, желудок грозился выпрыгнуть наружу, горло саднило, в руках появлялся еле сдерживаемый тремор. Ощущение на коже — вот что было хуже всего. Воздух будто пытался придавить его к полу, вдавить в землю. Хотелось сорвать с себя всё — одежду, кожу, кости. Убежать из этого тела. Но убежать было некуда. Ломка была везде: в голове, в теле, снаружи. Существование в ней было ужасным. Существование вне ее отвратительным. Его жизнь превратилась в баланс между агонией физической и агонией душевной. Что-то никогда не меняется.