Не смотри

— Дядя, купите поесть… Вздрагиваю, совсем не ожидав услышать из зассанной подворотни детский писклявый голосочек. Девчачий. Выдохнув сигаретный дым в сторону, я нажимаю на кнопку блокировки телефона и устремляю взгляд во мрак. Зрение не сразу привыкает к тьме, потому детскую фигурку различаю с трудом, хотя одета девочка в яркую ветровку и кроссовки. Тоже яркие. Не бомжичка. Длинные светлые волосы заплетены в сложную косу. Прическа растрепалась, волоски торчат во все стороны, но в целом… — Что ты делаешь здесь в такое время? Где твоя мама? Иди домой. — Я не могу вернуться домой, пока папа не позовет, — признается девочка, а потом с детской непосредственностью начинает рассказывать: — Меня Ирма зовут. Мне девять лет. Я живу во-он в том доме. Меня здесь все знают! Хмыкаю. Ирма… Не удивлен. Родители девчонки явно со странностями. А что, забавная. И для своих девяти, кажется, довольно смышлёная. Плохо, что с незнакомцами разговаривает. — Стало быть, мы соседи теперь, — пожимаю плечами. — Я Денис, моя бабушка тут жила, но она умерла и… — Вера Павловна? Из второго подъезда? — деловито уточняет Ирма, раскачиваясь на пятках. — Я её знала. Она очень старая была, часто сидела на скамейке. Она нас ругала, что мы кричим, и замахивалась палкой! — Меня она тоже в детстве ругала, — улыбаюсь, не став уточнять, что меня она ещё и била. Злая бабка была. — И всё же тебе стоит пойти домой… — Вы глухой? — хмурится девчонка. — Я же говорю, меня папа ещё не позвал! — Но на улице уже десять вечера, тебе пора спать, а ещё ты, судя по всему, голодная, — здраво аргументирую я, но Ирма демонстративно вздыхает, будто разочарована мною и сокрушается из-за моей тупости. А потом разворачивается, чтобы уйти… в противоположную от её дома сторону. И это, конечно же, не моё дело, но я не могу позволить ей вот так вот просто гулять ночью. Однако не тащить же мне её… — Эй, Ирма! Стой! Иду за ней, на ходу доставая кошелёк. — Пойдём, я куплю тебе поесть. Следующий час мы проводим на детских качелях, медленно раскачиваясь и заглядывая людям в окна. Ирма рассказывает про школу, в которую исправно ходит, про соседку тётю Машу, которая заплела ей волосы, про свой любимый мультик. Только про семью говорит очень мало. Я не начинаю поучать, что её папа поступает неправильно, оставляя её одну на улице после заката, она и сама это понимает. Узнаю, что её мама лежит в больнице и уже очень давно, потому что слышит голоса и видит мертвых людей, а еще потому что она накинулась на женщину в магазине. Делаю вывод, что у матери не все дома, а отец или бухает, или торчит. Меня клонит в сон. На часах одиннадцать, а я по многолетнему режиму в это время уже в кровати. Тем более хотелось бы отдохнуть после целого дня еботни со всем тем хламом, который бабушка годами собирала. — И часто папа так поздно оставляет тебя на улице? — спрашиваю наконец, посмотрев на экран телефона, проверив в очередной раз время. Ирма делает вид, что с интересом рассматривает пустую упаковку из-под круассана, который буквально проглотила час назад, и спустя время признается: — Папа пишет. — Что? — Папа писатель. Его книги продаются в магазине. Он просит ему не мешать, потому что, если я мешаю, от него уходит вдохновение. Если я хоть на секундочку его отвлеку, он начинает злиться и ругать меня. А потом пьет водку. Удивлённо приподнимаю бровь и встаю с качелей. Ах вот оно что! Писатель. — Пойдём-ка, Ирма, домой. Я поговорю с папой, он больше так не будет делать. — Не надо! — испуганно пищит девочка, пряча руки в карманы. — Папа будет кричать на меня! — Я скажу ему, что заставил тебя ему помешать. Если что, он будет кричать на меня. Этот аргумент кажется ей здравым, и она соглашается показать мне, где живет. Третий подъезд, пятый этаж без лифта, и вот мы уже стоим перед простенькой, обитой дерматином дверью. Я давлю пальцем кнопку звонка и жду. Спустя пару секунд раздаётся приглушенная ругань и громкое: — Кто?! — Ваш сосед. Открывайте! — Какой сосед? — бухтит мужчина, и я понимаю, что он всё же пьян. Ирма тоже это понимает, потому испуганно жмётся к перилам, кажется, желая сбежать назад во тьму, холод и голод из родного дома. — Как папу зовут? — спрашиваю у неё тихо. А она поднимает на меня огромные голубые глазища и шепчет в ответ: — Дар.

***

Ранее — Зря он попёрся. Не место таким в армии, — криво поглядывая на хрупкого солдатика в форме, старательно лопатой вырезающего снежный кантик, бормочет Эдик, наклоняясь, чтобы поправить шнуровку на берцах. — Брось, у нас хорошая часть, все в порядке будет. Пацана нормально приняли, парни под своё крыло взяли. Может, мужчину из него сделают. Я борюсь с желанием сунуть озябшие руки в карманы, потому что негоже будущему офицеру расхаживать подобно босяку, и с жалостью смотрю на орудующего лопатой мальчика. Его-то руки наверняка замёрзли, да и снег мокрый, тяжёлый, налипает. — Не нравятся мне его сослуживцы. Гнилая какая-то рота. Особенно этот… как там его. Конч, у которого батя то ли майор, то ли полкан. — Горов, — вспоминаю я фамилию того самоуверенного придурка. Действительно, будто вседозволенность чувствует. Крутой слишком. — Леонид Горов. А батя его полковник. Может, и хорошо, что малец кентуется с подобными. Может, по службе пойдет. — А то, что ему пацаны ещё в учебке дали погоняло Принцесса, тебя не смущает? — Ну странно, конечно, но не критично. Если не опаскудится, то до дембеля доживёт целехонький. Нашего Лопуховского в начале помнишь? Тоже кликуха Фея была. Его все любили. — Лопуховский был лопоухий, с носом картошкой и пучеглазый. А у этого и ушки как у девочки, и носик вздёрнутый, и глаза в пол-ебала. Я таких пацанов никогда в своей жизни не видел. Я только головой на это заявление качаю, но внимательнее присматриваюсь к «Принцессе». Жалко пацана. Поставили снег грести, эти ебаные кантики делать, а у него на морозе вон щёки и нос уже замерзли. — Надо бы за ним приглядывать, — бурчит Эдик, наконец-то закончив с берцами. Берется за ручку ведёрка с краской, которую нёс в часть, и, не дожидаясь меня, продолжает движение. А я чувствую себя полным идиотом, потому что не могу с места сдвинуться. Мальчишка вдруг замечает мое пристальное внимание, выпрямляется, шмыгает носом, глядя на меня в ответ. А потом вдруг слабо улыбается бледными губами и машет мне ладошкой.

***

Я залипаю на его губах, в которых дымит сигарета. В квартире накурено, и я морщу нос, борясь с желанием наорать на непутёвого отца. Но на самом деле у меня язык не повернётся, потому что я знаю, почему всё… так. Почему этот молодой небритый мужчина с собранными в пучок светлыми волосами, в растянутом свитере и повидавших виды джинсах, стоящий босиком на неметеном полу, — такой. Я знаю почему. Он знает почему. А вот маленькая девочка не знает. И она ни в чём не виновата. — Дар, — бросаю, глядя в его расширившиеся от изумления глаза. Узнал. — Я привел Ирму. На улице темно и холодно. И она голодная. Ты понимаешь, что будет, если… — Который час? — кривит губы он, поднимает руку и, близоруко щурясь, смотрит на циферблат наручных часов. — Ёпт! Одиннадцать! Ирма! Ирма, ты где? — Тут, — раздаётся с лестничного пролёта. Девочка смущённо выглядывает из-за угла, где пряталась за неработающим мусоропроводом. — Иди домой! — зовёт Дар и, когда она пулей взлетает по лестнице и ныряет в квартиру, кричит вдогонку: — Открой окно! Складываю руки на груди и, пользуясь моментом, рассматриваю парня. Он повзрослел, как-никак тридцать уже есть. И возмужал, разумеется. Волосы, которые в армии ему отстригли, теперь отросли и начали виться. Хотя сейчас они явно немытые. Дар, которому сослуживцы дали кличку Принцесса за излишнее внимание к собственной внешности, превратился в чухана… Парень трёт лицо руками, а потом смотрит на меня и наконец произносит: — Хочешь зайти? Столько лет не виделись. А я хочу спать, но сперва должен убедиться, что Ирма в порядке. Потому киваю и шагаю через порог.

***

Ранее — Новенькие что учудили! Протащили в казарму три фляги то ли конины, то ли водяры. Сержант учуял — так им всыпал! Слушаю Эдика вполуха, продолжая сосредоточенно начищать берцы. Руки-ноги гудят после марш-броска, плечи отваливаются. Чёрт бы побрал эти проверки! — И ладно Горов, ему наряд вне очереди и делов-то, но Литвинов… — Литвинов? Вот уж не ожидал! Дар пронёс бухло в казарму? Удивительно! А с виду мальчик тихий. — Говорю тебе, его Горов подговорил. Он хитрый засранец. Чувствую, до дембеля они дел наворотят… Как дети, честное слово! — Но это же хорошо, что служба весёлая? Не то, что у нас с тобой была. … — Это бред! Почему мы этим должны заниматься? Мы вообще на контракте. Пусть вон срочники красят эту ёбаную стену! В три, сука, слоя! Ничего не отвечаю, окуная валик в краску. Меня на второй год службы уже мало что удивляет. — Осторожно, блять, не видишь вёдра, что ли?! — злобно рычит Валёк, и я оборачиваюсь, натыкаясь взглядом на мгновенно сникшего паренька с огромным пакетом в руках. — Извините! — с раскаянием произносит Принцесса, ставит пакет на пол и наклоняется, чтобы, видимо, помочь Вальку стереть пятно краски с пола. — Я не заметил. — Так глаза тебе на что? — рычит парень, хватая тряпку. А я замечаю, что пакет доверху набит всякими яствами. — Что, днюха у кого? — спрашиваю, когда вконец смущённый мальчишка всё же выпрямляется, понимая, что больше мешает, чем помогает. — Ага, — солнечно улыбается он, вскидывая на меня искрящийся радостью взгляд, — у меня! А потом протягивает ладонь. — Меня Дар зовут. — Дар… ну надо же. А меня Денис. С днем рождения, Дар. Закупился ты знатно. На всю роту, что ли? — Ну да, — хмыкает он, — я всех пригласил, чтобы никого не обидеть. Хочешь и ты приходи…

***

— Проходи, садись, — приглашающе машет рукой парень, а сам ставит на огонь ковшик с водой, видимо планируя что-то приготовить дочери. — Как ты тут оказался? — Квартиру в наследство получил, — отвечаю тихо, присаживаясь на табуретку. На кухне не намного чище. В раковине грязная посуда, на подоконник навалены какие-то пакеты, возле переполненного мусорного ведра пустая бутылка дорогого коньяка. Дар опирается задницей на подоконник и, приоткрыв окно, закуривает. Молчим долго. Я украдкой рассматриваю его равнодушное лицо, пытаюсь узнать в нем того милого солнечного мальчика и не узнаю. В голубых глазах только боль, губы, обхватившие сигаретный фильтр, кажутся тонкими и обескровленными, отросшие волосы немытые и нечёсаные, неаккуратная светлая борода… Он замечает мой взгляд и хрипло произносит: — Хуже того, как я выгляжу, только то, какой я человек. — Это не так, — отзываюсь, глядя в пустые глаза, — хуже то, как с тобой поступили.

***

Ранее — О, Денчик, ты уже вернулся! — ухмыляется Валёк, протягивая мне руку. Он сегодня в наряде по КПП. Я демонстрирую ему покрытую мазутом ладонь и устало зеваю в кулак. Перевешиваю автомат на другое плечо и облегчённо выдыхаю. Командировка по отстрелке оружия измотала меня. Сперва весь день на полигоне, потом три часа трястись по ухабам в лоховозе. Хорошо хоть сержантская учебка закончилась. Теперь я официально оператор ПТУРа. — Пойду помоюсь, а то от меня воняет, как от мёртвой кошки. Даже через бушлат чувствую… — Ну давай, — хмыкает он, машет рукой и зябко ёжится. Да, ноябрь скотский месяц. Холодно, сыро, ветрено пиздец просто. Прохожу мимо плаца, слушая зычный голос офицера, проводящего перекличку. — Капустин! — Я! — Королев! — Я! — Литвинов! — … — Литвинов! Я останавливаюсь, всматриваясь в шеренгу. Солдаты заозирались, высматривая Дара, но его среди них не было. — Горов, ты знаешь, где Литвинов? — спрашивает офицер, но высокий парень отвечает торопливо: — Никак нет! Почему-то моё сердце в груди от внезапного приступа тревоги начинает биться чаще. Но силой заставляю себя успокоиться. Всё нормально. Такое бывает. Самое плохое: Дар ушёл в самоволку. Дурак, конечно, на «губе» посидит, но ничего страшного. Я ускоряю шаг, залетая в здание, сдаю оружие и наконец-то иду в душевые. Вода едва тёплая, всё тело буквально дрожит от холода, но я только сжимаю зубы. Привык уже. Кидаю шмотки в стирку, переодеваюсь и только потом иду докладывать руководству. Но в кабинете капитана уже старшина, который проводит обычно физподготовку. Он как раз докладывает, достаточно громко, так что я слышу каждое слово: — Рядового Литвинова нигде нет. Мы ищем его, но могу предположить, что он ушёл с территории части… Отступаю на шаг. Да нет… Странно, конечно. Быть такого не может. Это же Дар! Он бы не… А если бы и да, то со своими корешами. Направляюсь к их казармам, решив проверить всё самостоятельно. Но парня действительно нигде нет, я даже сушилку проверяю. Его кровать заправлена, в тумбочке идеальный порядок. Иду к дневальному и спрашиваю: — Рядового Литвинова когда последний раз видел? — Утром. — А потом что было? — Не знаю. Идиот, блять. А зачем тогда тут стоишь?.. Ухожу из корпуса и пытаюсь размышлять логически. Если на перекличке и поднятии флага он был, потом на разводе его отправили куда-то… куда его могли отправить?.. В своих размышлениях дохожу до гаражей. Но и там никого нет. Обхожу кругом и набредаю на прямоугольное строение у самого забора — старый туалет. Его использовали в основном механики, чтобы не бегать в корпус. Подхожу ближе и слышу шум воды. Дёргаю ручку двери… В помещении нет света, дырки в полу не отделены даже деревянными перегородками, зато из древнего ржавого крана вода хлещет как из брандспойта! Такая же ржавая и наверняка вонючая. Я прикипаю взглядом к сгорбленной спине Дара, который, не замечая меня, что-то сосредоточенно стирает обмылком. — Эй, Литвинов! — зову тихо, чтобы не напугать. Не надо быть гением, чтобы понять, что что-то произошло. Но паренек на меня даже внимания не обращает. Его форма грязная, будто он в грязи извалялся, берцы расшнурованы, волосы в беспорядке, а руки красные. Я сперва думаю, что вода горячая, а потом понимаю: она ледяная. И стирает он трусы, и, кажется, уже довольно давно. Я подхожу ближе и осторожно касаюсь его плеча. Он вздрагивает, бросает белье и мыло в раковину, и закрывает лицо ладонями. — Эй, тише… Парень разворачивается ко мне и льнёт в объятия. Отчаянно обхватывает холодными как лед руками, ныряя под бушлат, тянется к теплу, а я растерянно обнимаю его, пытаясь согреть продрогшее тело. — Помоги мне, — хриплым голосом просит он, тычась носом мне в ключицы. — Кто? Кто это сделал? Он дрожит, давит истерику и отвечает: — Никто. Помоги мне. Мне нужно в корпус. — Тебе нужно в медсанчасть. Тебя ищут. — Пожалуйста. Прошу… Он оглядывается, и я тоже смотрю в ту сторону, наталкиваясь взглядом на старую рассохшуюся тумбу. Дара начинает сотрясать дрожь, а я отворачиваю его голову и шепчу: — Не смотри туда. Не смотри.