Без сожаления и без возврата

Чертова Грейнджер! Глядя вслед девушке, Драко развернулся и впечатал кулак в стену. Он опять облажался, так ведь? Малфой не стал врать себе, что он надеялся на большее. Надеялся, что они смогут… нормально поговорить. Не как в детстве, когда он лишь плевался в неё оскорблениями, а она расквашивала ему нос, а как обычные люди, как взрослые. Но что он мог бы ей сказать? О чем вообще мог бы заговорить бывший Пожиратель Смерти, чистокровный наследник семьи волшебников с магглорожденной девушкой, которая до одиннадцати лет вообще не знала о существовании магии? Сказать: «Слушай, а как дела у твоих магглов-родителей»? Или: «А не хочешь сходить в Хогсмид и выпить сливочного пива, пока все посетители будут подбирать свои челюсти с пола?» Ага, как же. За все время, прошедшее с начала учебного года, он сказал ей ровно семь слов, два из которых были «спасибо». Семь слов и никакого смысла. Он ни на шаг не продвинулся, чтобы доказать ей, что изменился и стал другим. А ведь он стал, по крайней мере, пытался стать, а она убегала каждый раз, когда видела его, и не хотела с ним разговаривать дольше положенного по протоколу старой стервы Макгонагалл. Но он же хотел, хотел поговорить нормально, хотел как-то наладить контакт, хотел, чтобы она не смотрела на него с таким испугом, будто… Она ведь раньше никогда его не боялась, ни единого раза, она всегда бросала ему вызов, а теперь, стоя в этом темном коридоре, Драко впервые увидел страх на лице самой смелой на свете гриффиндорки. Она что, думала, что он сделает ей что-то плохое? Но ведь даже после того, как она разбила ему нос на третьем курсе, он не поднял на нее руку и уж тем более не стал бы делать этого сейчас. Отлично, Малфой, теперь ты убедился, что она действительно считает тебя каким-то чудовищем. Ваш первый разговор, на который ты возлагал столько надежд, закончился полным крахом, потому что, судя по тому, как быстро она уходила от тебя (считай, убегала), ты снова все испортил. Просто в этом коридоре, когда они стояли там совсем одни, Драко вдруг в прямом смысле ощутил, что значит выражение «язык прилип к нёбу». Он вообще не знал, что сказать, и мог только смотреть на неё, с удивлением подмечая в первый раз в жизни, что у Гермионы Грейнджер на носу и щеках, оказывается, есть веснушки. Издалека их было не видно, да он никогда и не всматривался, а вот сейчас видел — точно, есть. Нежная россыпь светло-коричневых пятнышек покрывала её нос, щеки, высокие скулы и даже верхнюю губу. Почему он не замечал этого раньше? Но для того, чтобы увидеть нечто настолько прекрасное, надо было стоять очень близко и чтобы при этом глаза не застилала пелена ненависти. Интересно, подумал Малфой, она когда-нибудь перестанет его удивлять? По всей видимости, нет. Гермиона Грейнджер оказалась той самой загадкой, на решение которой он готов был потратить всю жизнь, если потребуется. Она была как тот самый подарок, который последним остаётся под ёлкой, и ты понимаешь, что не заказывал его, и от этого разворачивание обёртки становится ещё более захватывающим. И вот Драко стоял там перед ней, и все, что он мог сделать, глядя на ее веснушки, это выдавить из себя несколько слов, которые, как камни, царапали ему горло, а потом молча смотреть на Грейнджер сверху вниз, ощущая себя жалким идиотом. Вблизи оказалось, что она намного ниже его, и это почему-то не успокаивало, а наоборот, рождало странное ощущение, которое Драко тогда не смог понять. Позже он осознал, что именно чувствовал, глядя на хрупкую девушку напротив себя. Странно было то, что она, будучи настолько маленькой и щуплой, имела над ним такую власть. Как в этом тщедушном теле, в этом узком лице, в этих тонких руках и горячих карих глазах могло быть столько силы и власти над ним, Драко Малфоем? А ведь рядом с ней он чувствовал себя не просто слабым, а вообще лишившимся костей, и ему казалось, что, захоти она в тот момент, чтобы он рухнул на колени, он бы это сделал, лишь бы угодить ей. А потом она ушла. Ткнула ему в руки пергамент, сказала какие-то незначительные слова, которые он почти не расслышал, и стремительно удалилась, сопровождаемая ароматом свежести и блеском золотистых волос, вздрагивающих на спине каждый раз, когда она делала очередной шаг. Ушла. Убежала. Какая она, когда общается с кем-то в непринуждённой обстановке и может позволить себе полностью расслабиться? Не быть героиней войны и самой умной ведьмой поколения? Она забавная или скучная, весёлая или грустная, занудная или раскрепощенная? Может, она и то, и другое в зависимости от обстоятельств? Драко никогда раньше так долго и упорно не думал о другом человеке, ни о ком в этом мире он не размышлял столько, сколько о Грейнджер, и с течением времени эти мысли стали такими же обыкновенно-привычными и знакомыми, как школьная мантия или любимые туфли для танцев. Он привык засыпать с Грейнджер в голове и, просыпаясь, думал о ней. Некоторое время это работало, и он мог держаться от неё подальше, не привлекая к себе внимания. Ему достаточно было посмотреть на неё утром, за завтраком (он заметил, как изящно она ест, особенно на фоне Уизли), а потом на нескольких совместных уроках (где она всегда готова была дать списать своим незадачливым друганам, да и вообще кому угодно), а потом наступал ужин, и тут Драко охватывала грусть, потому что он знал — сейчас Грейнджер встанет и уйдёт, а его ждёт долгий вечер за шахматами с Блейзом, или виски с остальными, или с Пэнси, которая сменила гнев на милость и ещё пару раз заглянула к нему в будуар. Секс был неплох, и Малфой натренировался отключать голову настолько, чтобы ничто не отвлекало его от процесса. Это было, конечно, не так жарко, как на шестом курсе, но Паркинсон вроде была довольна. Драко тоже. Он начал ощущать себя живым. Но была ещё одна проблема, и чем больше проходило дней, приближающих его к сраному уроку, тем ситуация становилась все хуже. Теперь кошмары Драко были только об одном. Ушли на второй план список, Волан-де-Морт, Беллатриса, крики Грейнджер на полу Малфой-мэнора. Теперь каждую ночь он видел себя. И её. И ещё кое-что. Вот он входит в кабинет, полный детей в чёрных мантиях с гербом Гриффиндора. Двадцать маленьких лиц, на каждом из которых застыло выражение нетерпеливого ожидания увидеть его крах, его поражение и его слабость. Малфой встаёт на место учителя, откашливается, пытаясь казаться уверенным в себе, и вдруг замечает, что эти дети все как на подбор очень странные. Это не совсем дети, точнее, они очень похожи на детей, но с ними со всеми что-то не то. Ужас окатывает его, когда он замечает ещё одно лицо, на этот раз взрослое — это Грейнджер, которая сидит в конце класса, почему-то одетая в откровенное платье на тонких бретельках, похожее на ночную сорочку, и она кладет ногу на ногу, покачивая носком туфли, а рядом с ней висит огромный свиток и самопишущее перо, как у Риты Скитер. Вид у Грейнджер весьма самодовольный, ехидный и нетерпеливый, а на губах змеится злорадная ухмылка, которую он раньше никогда не видел. Она явно жаждет его крови. Перо нетерпеливо подрагивает возле плеча девушки, словно готовясь зафиксировать каждый его промах. Грейнджер выглядит возбужденной… Малфой дрожащими руками достаёт из кармана заготовленный свиток с планом урока, разворачивает его и с ужасом понимает, что пергамент абсолютно пуст. Он переводит взгляд на детей и, судорожно пытаясь вспомнить, что нужно говорить, вдруг осознает, что именно не так со всеми его новоиспеченными учениками. На их маленьких пустых лицах нет носов. Они выглядят так же, как Волан-де-Морт, только у них есть волосы, а лица не бледно-серые, а очень розовые, даже слишком розовые, но это внушает ещё больший ужас. Это двадцать маленьких монстров, которые хотят убить его. Хотят его крови. — Здравствуйте, — пытается сказать Малфой, но у него ничего не получается. Язык не слушается его. Он будто бы забыл, как говорить. Среди детей, если можно так назвать этих маленьких чудовищ, пробегает смех, сначала тихий, а потом перерастающий в зловещий хохот. Они смеются над ним, показывая пальцами, оскаливая мелкие острые клыки, а перо Грейнджер уже вовсю бегает по пергаменту, фиксируя каждую минуту его унижения. Завтра во всех газетах появится статья о том, как Драко Малфой показал себя слабаком перед кучкой юных волшебников. И колдография появится. Щёлкает затвор, но он не видит, кто это сделал. Наверное, все та же проклятая Грейнджер. Хохот становится громче, когда она встаёт и присоединяется к детям. И это ужасно, потому что она не просто смеётся, она давится презрительным хохотом, а потом идёт по проходу, визжа на весь класс абсолютно чужим, не своим голосом: — Я так и знала, слизняк, что у тебя ничего не выйдет. Ты даже не можешь приструнить кучку детишек, ты слабак и ублюдок, который лишился всего состояния Малфоев и предал их род. Неужели ты думал, что я могу посмотреть на тебя, как на мужчину? Ты жалкий противный предатель крови, Малфой, ты нищеброд, изменивший семье, и теперь тебя точно выгонят из школы, потому что я все расскажу Макгонагалл, да-да, я сдам тебя, и тогда уж ты точно попадешь в Азкабан, прямо к папаше, — она грозит ему пальцем, захлебываясь от смеха, а дети переходят на ультразвук, и Малфою кажется, что его мозг сейчас взорвётся от этой какофонии жутких визгов и хрипов. Он закрывает уши руками, он пытается бежать из этого ужасного класса, от этих слов, бьющих наотмашь, но ноги словно деревянные, они не слушаются, они вязнут в полу, и он падает, а дети встают со своих мест, обступают его и тыкают пальцами, смеясь, и над всем этим грохочет противный голос Грейнджер: — Ничтожество! Ты даже не смог стать настоящим Пожирателем Смерти! У тебя духу не хватило убить старого дурака! Ты не смог сдать Поттера в Малфой-мэноре! Ты просто пародия на человека, Малфой! Ты жалкий белобрысый хорёк! Ты ничто! И так каждую ночь. Каждую долбаную ночь вплоть до вечера воскресенья Драко снова и снова видел один и тот же сон, в котором маленькие твари с лицами Волан-де-Морта смеялись над ним, беспомощно лежащим на полу, а Грейнджер снова и снова осыпала его ругательствами, злобно и отвратительно смеясь. И каждое утро неотвратимо приближало Драко к тому самому дню, когда все это должно было воплотиться в жизнь. Нет, конечно, маленькие гриффиндорцы не будут похожи на Волан-де-Морта, а Грейнджер не будет одета как шлюха и не будет визгливо смеяться над ним, словно пьяная гиена, но проблема не в этом. Он, конечно, облажается, и именно она станет этому свидетельницей. Она, которая была теперь единственной причиной, по которой он ещё вставал по утрам с постели. Веснушки, вздернутый нос, тонкие запястья, грива непослушных волос. Он просыпался каждое утро, чтобы увидеть, как она смешно фыркает за утренним чаем, как листает новый номер Пророка, как презрительно смотрит на Уизли, который опять забыл сделать домашнее задание, как она… живёт. Ему было достаточно знать, что она есть, что у неё все в порядке, что её жизнь протекает где-то рядом с его жизнью, что, если она способна смеяться, то это означает, что у неё все хорошо, пусть и вдали от него. Как он, Драко Малфой, конченый эгоист, пришёл к этому? Он не знал. Он просто понимал теперь, почему Гермиона была настолько популярна, почему все хотели с ней дружить, почему половина мальчишек Хогвартса кидала на неё долгие задумчивые взгляды, когда она шла по проходу в Большом Зале — стройная, тонкая, как тростинка, с высоко поднятой головой. Иногда при виде этих взглядов его охватывала бешеная ревность, а иногда — гордость за то, какой она оказалась на самом деле. Он, Драко Малфой, сходил с ума по лучшей девушке на свете, и пусть она никогда не станет смотреть в его сторону, но зато он может смотреть на неё. Этого никто не мог отнять, как не мог и проникнуть в его мысли, где он мысленно вёл с ней долгие разговоры, где она не убегала, где ей тоже было приятно находится рядом с ним. Впрочем, все это скоро кончится. После провального урока в понедельник ему станет стыдно не только смотреть на неё, а даже быть с ней в одном помещении. Она презирает его и сейчас, а что будет, когда Грейнджер увидит его слабость во время урока? Наверняка она во всех подробностях расскажет об этом Вислому и Поттеру, и страшно даже не это, а то, что, говоря с ними, она, конечно, будет смеяться и глумиться над бывшим врагом (а бывшим ли?), она будет упиваться его поражением и смаковать свою месть, потому что — Драко не сомневался — золотая девочка не простила его за то, через что ей пришлось пройти. В воскресенье вечером перед тем самым днем, о котором Драко уже не мог думать без реальной физической тошноты, он осознал, что так и не смог заставить себя обратиться к Грейнджер за помощью при подготовке к уроку. Всю неделю он представлял себе, как подходит к ней в Большом Зале, или в коридоре, или даже на перерыве между уроками и говорит: — Помнишь, ты обещала помочь с подготовкой? Нет, это слишком грубо и давяще. Тогда так: — Мне нужна помощь с уроком… А это уже похоже на мольбу. Тогда как? Драко всю неделю пробовал представить, что можно было бы сказать Грейнджер, но так и не смог сформулировать свою мысль, да ещё к тому же она нигде, Мерлин, нигде не появлялась одна. Возможно, если бы он встретил её в тишине пустого коридора или в библиотеке, то смог бы пересилить себя и подойти, но, как назло, гриффиндорская заучка на этой неделе словно забросила любимые фолианты, а, где бы она ни появилась, за её спиной вечно маячили Уизли, или Поттер, или Джинни, или ещё кто-нибудь… И ему только и оставалось, что скрипеть зубами от злости, глядя, как золотистая грива волос мелькает на выходе из Большого Зала, и в такие моменты он сжимал кулаки, понимая, что день Х неумолимо приближается, а он совсем, совсем не готов к долбаному уроку. Заклинание, о котором он собирался рассказывать мелким гриффиндорцам, было простым, но у него не было палочки, а как можно преподавать без палочки, Малфой не представлял. Да и вообще он не понимал, что должен делать целых сорок пять минут в окружении двадцати любопытных детей, которые наверняка будут плохо себя вести или строить ему рожи… Он же помнил себя в этом возрасте. Может, пойти к Макгонагалл и сказать, что он отказывается? Но старая стерва ясно выразилась — те, кто не будет соблюдать правила Министерства, отправятся обратно в Азкабан. Драко ощущал себя волком, которого загнали в смертельную ловушку. Время неумолимо текло, и вот наступил вечер воскресенья, а он так и не понял, что именно собирается делать завтра. За ужином он почти не ел и лишь украдкой пялился на Грейнджер, которая сидела в обнимку с Уизли (точнее, рыжий придурок обнимал её за плечи, а она положила голову ему на плечо) и смеялась чему-то, что вполголоса рассказывал Поттер. Со стороны Грейнджер казалась абсолютно счастливой, и Драко, увидев её в такой интимной позе с Вислым, сначала оторопел, а потом его оторопь перешла в состояние подавленной злости. Значит, она теперь вместе с этим рыжим обмороком? И даже не скрывает этого. Что? Что она вообще в нем нашла? Он страшный, толстый, рыжий, да ещё и дурак. Как настолько умная и красивая девушка могла влюбиться в такого осла, как Уизли? Драко сидел и медленно закипал. Он даже забыл про урок, настолько сильно его потряс тот факт, что Грейнджер трахается с мерзотным рыжим недоумком. В груди что-то больно сдавило. Трахается… Да, они ведь уже далеко не дети. Да, Грейнджер наверняка со своим Уизли не только за ручки держится и голову ему на плечо кладёт. Он уже думал об этом раньше, но думать — это одно, а видеть воочию — совершенно другое. Драко стиснул зубы, представляя себе, как Уизли заводит смеющуюся Грейнджер в какой-нибудь пустой класс. Как она закидывает руки ему на плечи, как он сажает её на парту, как раздвигает её длинные ноги, как, неловко путаясь в мантии, стаскивает с себя штаны, а потом… Нет! Малфой запретил себе думать о том, что делал рыжий идиот дальше. Скорее всего, он и в сексе такой же болван, как во всем остальном. Наверное, кончает через тридцать секунд, а девушка остаётся неудовлетворенной. Но тогда почему она с ним? Мысли эти гонялись по кругу в мозгу Драко, как скаковые лошади. Он с усилием отвёл взгляд от стола Гриффиндора и обратил внимание на Пэнси, которая уютно пристроилась у него под боком. Сжав зубы, он заставил себя обнять девушку одной рукой, и она сразу поплыла, издавая счастливый вздох и прижимаясь к нему всем телом. Драко сказал себе, что так все и должно быть. Он хочет именно её. Сидящий напротив них Блейз Забини о чем-то перешептывался с Ноттом, и Драко решил задать вопрос, который не собирался задавать вовсе. Но тоска по Грейнджер и страх перед завтрашним уроком были настолько сильны, что он не выдержал. — Вы все готовы к уроку? — спросил Малфой, надеясь, что его голос прозвучал достаточно равнодушно. Забини и Нотт изумленно посмотрели на него, а потом друг на друга. Малфой напрягся. Он что, что-то не то спросил? — Ну, фифти-фифти, — мулат махнул рукой. — Что такого страшного в этом уроке? Дам задание мелким засранцам и буду сидеть себе, в потолок плевать. Я уже все придумал. Загружу их переписыванием конспекта, как с нами это делал Снейп, и всех делов. Драко удивленно смотрел на друга. — А ты, Нотт? — У меня тоже есть для них задание, — ухмыльнулся Тео. — Да и куратор у меня, сам понимаешь, не придирчивый. Что я, с Патил не договорюсь? Она сохнет по мне с третьего курса. Блейз хмыкнул и похлопал друга по плечу. — Да, повезло тебе, что ты ей нравишься, Нотт. А мне что, святого Гарри очаровывать? Так он мне не даст. Оба приятеля громко расхохотались. Драко смотрел на них и не верил своим глазам. Он всю неделю сходил с ума, просыпался по ночам от кошмаров, а эти два идиота смеются как ни в чем не бывало, будто для них это просто забава? — А ты, Пэнс? — спросил Забини, отсмеявшись, у прижавшейся к боку Драко слизеринки. — А мне, — Пэнси лениво потянулась. — Повезло ещё больше, чем вам, мальчики… Она порылась в кармане мантии и достала какой-то пергамент с внушительной печатью. — У меня срочное дело в Министерстве завтра и послезавтра. Отбываю утром. Так что урок отменяется, а Долгопупс может идти к черту. Всю неделю бегал за мной, идиот зубастый. — Какое дело? — нахмурился Драко, пытаясь заглянуть в пергамент. Пэнси брезгливо повела плечом и наморщила нос. — У отца пересмотр дела, что-то такое. Я не вникала. Она не вникала. Конечно, Пэнси не было дело до отца, который по локоть увяз в крови, и Драко знал это, но такое равнодушие все равно коробило. — Ну а ты, бедняга? — Блейз хитро сощурился, глядя на Малфоя. — Мы тут делаем ставки, долго ли ты продержишься под пристальным взглядом главной Зануды Хогвартса. Драко сжал зубы и медленно перевёл взгляд на Блейза. — Что? Но бесстрашный мулат и бровью не повёл. — Да, тебе повезло меньше всех. Поттер, по крайней мере, нормальный малый и не станет меня валить, а вот тебе досталась настоящая мегера, Драко. Она же тебя размажет. Наверное, будет придираться к каждому слову, а потом все это расскажет Макгонагалл. Нотт с притворным сочувствием посмотрел на Малфоя, которого уже просто трясло от злости. — Блейзи, да ладно тебе, наш Драко всегда умел обращаться с женщинами, он что-нибудь придумает, да? Он многозначительно подмигнул Драко, а Пэнси презрительно фыркнула. — С женщинами? Какая она женщина? Лохматое чучело без фигуры и с книжкой вместо мозгов. Драко на такую бы и не посмотрел… — Ну не скажи, — мечтательно протянул Блейз и взглянул в сторону Гриффиндорского стола. — Грязнокровка знатно похорошела, как только сиськи выросли. Я бы её с удовольствием раздел и посмотрел, что там под этой мантией… Говорят, она теперь с Уизли, и они уже делали это везде, где только можно… — Ты заткнешься, наконец? — яростно прервал его Малфой, стукнув кулаком по столу. На секунду воцарилась тишина, и студенты, сидящие вокруг, начали на них оглядываться. Блейз нахмурился, глядя на Драко, который медленно поднялся, упираясь руками в столешницу. Глаза Малфоя метали молнии, и, казалось, ещё секунда — и он бросится на Забини с кулаками. — Милый, — начала Пэнси, но Драко её уже не слушал. Ярость и злость на себя, на Грейнджер, на чертова Блейза, на всю эту ситуацию затуманили его голову, он резко развернулся и пошёл прочь, чувствуя на себе недоумевающие взгляды однокурсников. **** В тот вечер Драко Люциус Малфой не придумал ничего лучшего, кроме как напиться. Сбежав из Зала, он поднялся на Астрономическую башню, где у него была припрятана бутылка огневиски, но поначалу не собирался пить. Он сел, глядя на тёмное небо, по которому ходили грозные кучевые облака, и долго смотрел на них, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Все летело к черту. Зачем, почему он вернулся в Хогвартс? Сидел бы себе в камере, терял потихоньку рассудок, а потом пришло бы блаженное безумие, и все бы кончилось. Отец наверняка уже спятил, как все, кто провел в Азкабане достаточно долгое время, вот и Драко мог бы быть там вместе с ним и просто тихо уходить в небытие, а не мучиться от тошнотворной реальности, где он, бывший Пожиратель Смерти, отдан на расправу тем, кого раньше не считал за людей. Зачем он отрекся от отца? Зачем увидел в Грейнджер молодую прекрасную девушку, которую хотелось любить? Зачем ему этот урок? Он нащупал горлышко бутылки. Не будет ведь ничего плохого в том, что он немного выпьет перед своим неизбежным концом? Пару глотков, чтобы жизнь не казалась такой уж беспросветной ямой… Всего парочку… Спустя два часа бутылка опустела, а Драко Малфой с удивлением осознал, что он очень и очень пьян. В Башне было темно, и казалось, что нет никакого Азкабана, нет Забини и Нотта, нет Пэнси, нет Макгонагалл и нет Грейнджер, которая, конечно, завтра не дождется подопечного. Завтра он проспит свой дебют в роли учителя, а потом его отправят обратно в Лондон, где суд вынесет приговор, но зато ему не придётся видеть, как Грейнджер глумится над его неудачей. Драко засмеялся и встал, неловко опираясь на стену. На душе было пусто, ясно и удивительно хорошо. Плевать на все и всех, он Малфой. Он пойдёт туда, где ему место. Ему не суждено любить красивую героиню войны и дарить ей весь мир. Ему не суждено работать в Министерстве и искупать свою вину перед обществом. Он преступник, и за это сгниет в тюрьме, потому что там его место. Да. Да. И ещё раз да. Он с трудом нашёл выход, потому что было совсем темно, а фонарь остался в спальне, потом кубарем скатился со ступенек и ушиб коленку, но все это вызывало у него лишь смех. Как прекрасно быть пьяным, какое блаженное ощущение — ничего не чувствовать. Как бы теперь добраться до спальни? Драко шёл по полутемным коридорам, держась за стену, с трудом понимая, где именно находится. Потом в глазах немного прояснилось, и он определил, куда нужно идти, чтобы попасть в башню Слизерина, и он едва не свалился с очередной двигающейся лестницы, когда спускался вниз, к подземельям. Завернув в коридор, ведущий к гостиной, он уже было поздравил себя с благополучным прибытием, как вдруг заметил, что возле двери в конце коридора кто-то стоит. Сначала Малфой подумал, что у него галлюцинации, вызванные алкоголем, но потом видение начало двигаться, и сквозь пьяную пелену он сумел разглядеть, что к нему по коридору идёт сама Гермиона, Салазар ее дери, Грейнджер. Да, это была она, только не в мантии и форме, а в кедах, маггловских джинсах и простой белой футболке, подчеркивающей линии худого тела и острые плечи. Волосы девушки были собраны в хвостик, и от этого он не сразу её узнал, но это была она. Мгновенная радость от того, что он встретил её одну, без свиты в лице Поттера и Уизли, тут же затмилась привычным страхом, а язык снова словно онемел. Малфой сделал неуверенный шаг вперёд, но координация подвела его, и Драко неуклюже споткнулся, а потом схватился рукой за стену. Стало немного легче, мир обрёл устойчивость, но ненадолго. Сквозь пьяную пелену перед глазами он не очень отчётливо увидел лицо Грейнджер, озаренное светом факела — бледное и слегка испуганное. Она стояла в трех шагах от него и смотрела так, будто в любой момент была готова сорваться с места и убежать. Она выглядела такой маленькой и хрупкой в этом полутемном коридоре, будто семь прошедших лет вдруг исчезли, и перед Драко вновь стояла та девочка с копной волос на голове, которую он когда-то встретил впервые, приехав в Хогвартс. И, Салазар, она была как луч света в окружавшей его мгле — такая сияющая, будто что-то озаряло её изнутри. И его манило к ней, как мотылька на огонь. — Привет, — пробормотала она, явно ощущая себя не в своей тарелке. Драко подумал и решил, что он достаточно пьян, чтобы поговорить с ней. Может, алкоголь в сочетании с её явной неуверенностью в себе поможет ему показать ей, что он не такой уж конченый мерзавец, каким она его видит. — Привет, — он ухитрился сказать это ровным голосом. Язык почти не заплетался. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, внимательно вглядываясь в его лицо. Драко неопределенно повёл рукой. Нужно было ответить так, чтобы она не смогла понять, что он в стельку пьян, а значит, ответ должен быть коротким. — А ты? — нашёлся он, стараясь говорить медленно и спокойно, но, похоже, хитрость не удалась, потому что Грейнджер прищурилась и вскинула подбородок, как делала всегда, если ей что-то не нравилось. — Вообще-то я пришла узнать, готов ли ты к завтрашнему уроку, — отрезала она. — Я хотела спросить тебя после ужина, но ты убежал так быстро, что я не успела. Убежал. Все это было настолько смешно, что Драко даже не разозлился. Он вдруг захохотал, и этот смех был первым за долгие месяцы, и, Мерлин, как же ему было здорово, когда он смеялся. Он видел, что на лице Грейнджер застыло странное выражение, когда она внимательно вглядывалась в него. Потом она открыла рот, явно собираясь что-то спросить, но Малфой перебил её. Мистер Хайд внутри него ожил и поднял голову, собираясь с силами. — А я думал, что ты обжималась со своим Уизли и ни черта не видела, Грейнджер, — сказал он, упираясь рукой в стену и делая шаг к ней. — Вы… вы так мило смотрелись вместе. Просто Золотая Пара Хогвартса — примерная девочка и… рыжий болван. Что ты в нем… нашла? Он и сам не понял, как ему удалось произнести такую длинную связную фразу, но его охватила гордость. Мистер Хайд ликовал. Грейнджер опасливо отступила назад, обхватывая себя руками. Но страх быстро исчез с её лица, узкий подбородок вновь вздернулся вверх. — Ты что, пьян, Малфой? — теперь в голосе Грейнджер слышалась злость. Она нахмурилась и впилась взглядом в его лицо, словно сканируя. — Я… — попытался оправдаться Малфой, моментально прекращая смеяться. Да, у него же завтра урок у мелких гриффиндорцев, зачем же он так напился? Ах да, ему теперь по хрен! Он снова засмеялся, глядя на ее потрясенное лицо. — Я хочу в Азкабан, — давясь смехом, произнёс он, сгибаясь пополам. — В Азкабан, к папаше… — Мерлин! — Грейнджер развернулась, прижалась спиной к стене и запустила обе руки в свои волосы. — Какая же я дура! Как я могла подумать, что ты изменился, Малфой? Ты все такой же придурок, и завтра у тебя должен быть урок у малышей, а ты нажрался как свинья! Увидев, как она стоит там, у стены, запрокинув голову, Драко сразу перестал смеяться. Наверное, если бы он не был так пьян, то ощутил бы что-то, кроме желания увидеть её в такой же позе, но при совершенно других обстоятельствах. Если бы он не просыпался всю неделю в ужасе от кошмаров, где маленькие Волан-де-Морты гнобят его перед Грейнджер, то, наверное, ему стало бы стыдно. Но он так хотел заснуть без сновидений, и ему было так страшно, что он не сожалел о выпитой бутылке. И стоящая у стены Грейнджер, закинувшая голову назад, освещенная бликами света от факела, с золотистой кожей и чуть задравшимся краем футболки, обнажившем полоску живота, была такой притягательной и такой не похожей на ту мегеру из кошмаров, что Малфой перестал сдерживаться. После всех этих бесконечных дней, заполненных ею и пустых без неё, после всех его мыслей и надежд (безнадёжных, конечно же), после бутылки огневиски, которая распахнула перед ним путь в царство свободы и не-будет-никакого-завтра, Малфой больше не боялся. Он сделал шаг, другой и оказался рядом, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство Грейнджер Она пискнула, когда он притиснул её к стене, навалившись всем весом (чтобы не убежала, не выскользнула, не смела сопротивляться), и сквозь пьяный туман успел заметить, как приятно прижиматься к её хрупкому маленькому телу, но не услышал её задушенный, полный ужаса шепот. — Что ты делаешь? Глупый вопрос он просто проигнорировал, потому что больше всего его пьяный мозг сейчас занимало другое — прямо перед собой он видел бледное узкое лицо Грейнджер, её приоткрытые губы, ощущал прерывистое дыхание, вырывающееся из этих губ, и ему нужно было поцеловать их. Она дернулась, снова что-то шепча, но Драко не позволил ей отстраниться: обхватив ладонями её лицо, он наклонился и впился губами в нежный рот, заглушая протестующий возглас. Он был пьян, и его губы почти промахнулись, ткнувшись куда-то в уголок её рта, и Малфой молниеносно исправил это, полностью захватив её рот и врываясь в него языком. Он не был нежным, не был и медлительным, он просто вылизывал губы Гермионы, наслаждаясь вкусом, прижимая к себе её голову, не давая и шанса увернуться. Она извивалась, притиснутая к стене, упираясь кулаками в его плечи, на какую-то долю секунды Драко показалось, что это свидетельство её желания, что ей нравятся его действия, но вдруг в затуманенный алкоголем мозг проникло чёткое осознание: она не отвечает. Тяжело дыша, Драко отстранился, глядя в лицо Грейнджер и по-прежнему прижимая её к стене. Губы девушки были неестественно красными, огромные глаза смотрели прямо на него, грудная клетка тяжело вздымалась, но она перестала пытаться вырваться. Она просто стояла и молча смотрела на него этими своими убивающими глазами, в которых застыли ужас, недоумение и обида. Драко моментально отрезвел. Он только что впервые в жизни силой поцеловал девушку, которая этого очевидно не хотела. Он часто бывал пьяным, но никогда не принуждал женщин к сексу, даже наоборот, скорее они сами всегда предлагали ему себя, и уж точно никогда не смотрели так, будто он проклятый насильник. Но Грейнджер, сжавшаяся в его руках, выглядела как маленький воробушек, которого собирается сожрать огромный толстый кот. Он вдруг осознал, насколько он сильнее её, насколько крепко его руки держат её запястья и как грубо он втиснул её своим телом в стену, будто собирался взять прямо там, не спрашивая разрешения. Его отбросило назад, осознание того, что он натворил, ударило волной в затуманенный разум, а Грейнджер, растирая запястье одной руки другой и глядя на него, как на сумасшедшего, медленно отделилась от стены, явно собираясь сорваться с места и бежать. — Прости, — хрипло сказал он, закрывая руками лицо, чтобы не видеть её. — Прости, я не хотел, я не должен был… — Отойди от меня, — тихо, но твердо сказала она, и он отнял руки от лица, поняв, что все ещё находится непозволительно близко. — Я… — он сделал два шага назад, и она заметно расслабилась, продолжая смотреть на него этими своими обвиняющими глазами. — Я не… тебя не было там, они как Волан-де-Морты, они смеялись… а ты… — Завтра ты не будешь проводить никакой урок, — прошипела Грейнджер, опуская руки и сжимая их в кулаки. — Я скажу директору Макгонагалл, что ты заболел, а тебе лучше завтра вообще не выходить из комнаты. Понял меня, Малфой? Драко кивнул. Её губы все ещё были влажными и красными после его поцелуя, на щеках даже в полутьме алел румянец, и она все ещё оставалась в этом коридоре. Позже Малфой вспомнит все, что произошло, и восхитится выдержкой девушки, а также проклянет себя за несдержанность, но все это будет позже. И, как он ни будет стараться, он не сможет заставить себя пожалеть, что узнал, каково это — держать её в объятиях и целовать. Пусть по-дикарски, пусть она этого не хотела, но зато теперь он будет уверен, что хочет целовать Грейнджер снова и снова. Да, этого никогда больше не случится, но ведь никто не помешает ему вспоминать этот момент, так? Даже она сама. Даже все черти ада и дети-волан-де-морты. Он будет помнить ощущение её тела, даже если проживёт сотню жизней. Вот только теперь она уж точно никогда его не простит.