Белые начинают, черные выигрывают

Они договариваются на поздний ужин – в машине Мария почти засыпает на его плече (“Из всех вариантов, использование меня как подушки входит в список наиболее поощряемых”), самому Августу надо бы прилечь, если не какую-нибудь капельницу (“Давайте Вас используют как состоятельного пациента”). Ей тоже достается врачебного внимания, на проступивший синяк от задевшей детали дрона накладывают компресс. В комнате Мария с тяжелой головой сонно разговаривает – скорее машинально выдает факты и угукает на вопросы – с мамой и Олей. Выдыхает ровнее, узнав, что Анна Теребкина отделалась легким испугом и царапинами, и улыбается, услышав о первых публикациях, где она сама – отличница, профессионалка, спортсменка и просто добродетельная женщина, чью репутацию тщетно пытаются очернить. Встряхивает ладони, прочитав новости о задержаниях и сообщения от коллег с общей мыслью “Давайте не пороть горячку”, набирает нейтральный ответ – и отключает сеть. В ванной Мария стирает сначала макияж, потом легкие слезы. Это остаточное – все же не каждый день она оказывается в эпицентре перестрелки и откачивает людей. Было страшно из-за внезапности и кровавости атаки, того, что возле неё и почти на руках умрёт Август. Было тревожно от осознания опасности Кутха и покровителей Рубинштейна. Было мерзко от слов коллег. Но Мария справилась – все справились – и теперь это в прошлом. …Ладно, не совсем (снова теплохолод в руках). Ладно, она ещё долго будет вспоминать всё это и надеяться, что такого не повториться (снова искры). Ладно, надо дать себе время (искры неохотно тухнут). Посмотрев в зеркало она слабо улыбается: у молодежи парные аватарки, татуировки или украшения, а у них с Августом – парные покрасневшие глаза. И ладно, отличное дополнение к стянутым зеленой резинкой волосам и домашней одежде. После сложного дня без снотворного спится сладко, как в детстве в сонный час. Без сновидений, неглубоко, со светлым под веками – на улице погожий вечер. Когда она открывает глаза, уже сумерки – за десять часов. Август в машине говорил, что из-за электричества тратится много сил, режим питания и сна обязателен, но что поделать, если под пушистым пледом так хорошо лежалось, и никто не разбудил? Зато голова прошла, появился аппетит и настроение общаться. Август это настроение разделяет, отвлекаясь от планшета, который перед ним держит мистер-монохром. Растрепанный, в наброшенном на темно-синюю пижаму халате и с катетером в вене он смотрится сбежавшим пациентом. Да и то, что вместо обычного стола ужин перенесли на более низкий, придвинутый к дивану, показывает, что Августу сегодня досталось. Он опирается о спинку, вопреки всем правилам этикета держа в руках тарелку с прибором. Но это всё ещё Август, и он кивает мистеру-монохрому на планшет: – Присаживайтесь, моя сестра хочет сказать Вам пару слов. Догадался об их авантюре, но не злится – приемлемо. Мария садится рядом, берет планшет, готовясь к любой реакции младшей Хольт. – Привет. Спасибо, что помогла. И мне жаль, – вздыхает Мико с экрана. Темные пряди растрепаны, точно обладательница то и дело поправляла их, глаза обычные, не черные, взгляд благодарно-виноватый – девочка честна. – Я реально не знала, что у браслета такие приколы. – И, свет мой?.. – И если буду проворачивать что-то за спиной своего умного, предусмотрительного, внимательного к деталям брата, то учту все мелочи и не буду подставлять других, хотя бы ненамеренно. Я тебе должна, и пока мне нет восемнадцати, я даже за себя не отвечаю, тебе должен Август, а я должна ему. Хм, семейные ценности Хольтов – не извиняться прямо, а компенсировать? Их дело, но Мария не обязана соглашаться. Она бросает взгляд на Августа, когда говорит: – Давайте по-другому. Лучше поговори с отцом о брате так, чтобы эта неделя засчиталась за отдых после случившегося. Чтобы никаких бесед, после которых придется менять перчатки или принимать успокоительное – во всех смыслах. И начать бы подготовительный этап доработки браслета: после сегодняшней “нативной рекламы” все равно подскочит интерес к таким устройствам. – “Что снизит интерес к модернизации реформы со стороны компании”. “Диверсантка”, – одними губами говорит Август, но вслух замечает: – Пока браслет здесь, можно и на нем некоторые вещи проверить вдобавок к подготовительному этапу, чтобы предоставить больше результатов. Вам самой ведь интересно, признайте. А так отличное предложение, Мико, соглашайся. “Манипулятор”, – так же отвечает Мария, но кивает. – Ладно, это справедливо, хоть и сложно, – поразмыслив, признает Мико. – Попробую. И там вообще-то допиливать мало: есть дополнительный обруч к браслету, с помощью которого его можно было спокойно снять – я не ту версию документа об устройстве нарыла… Зато мы точно знаем теперь, что браслет отлично работает в обе стороны: может как поглощать электричество от носителя протеза, так и вырабатывать от носителя самого себя. И Август пообещал его носить, как допилится, правда? – Меня окружают шантажистки, – скорбно возвещает он, и по кивку планшет возвращают ему. – Правда. – Ой, да ты здесь главный! И не только шантажист, ещё и конспиратор. А мисс офицер знает, что?.. – судя по хитрому тону Мико, там не что-то вредное или неприятное. “Конспиратор”: что-то скрывает? Что-то связанное с браслетом? – Время позднее, тебе пора спать, у тебя завтра контрольная, и я уже знаю, какая острота будет следующей, так что до скорого. – Август сам отключает звонок и жмет плечами на ироничный взгляд Марии, возвращая посуду на стол. – Очевидно же, что “у вас контрольная по электричеству куда зрелищнее”. Приятного аппетита. Что-то, связанное с электричеством! – Спасибо. – Она выбирает кусочек цыпленка среди лапши соба. – Возможно, “по психологии”: мне нужно умиротворение, чтобы снять браслет. А Вам не просто умиротворение надо было, чтобы электричество спало? – Как знать, как знать, – он возвращает ей одновременно её слова и бокал с кофе, в который налил ликер. – Август, очевидно уже, что Ваше дело в архиве Рубинштейна неполное. Софа вытащила самое интересное? Или… Этого интересного даже не было на бумаге – доктор сказал Вам все лично? – С Вами становится неинтересно играть… Но да и да. Одним из условий сотрудничества было то, что Рубинштейн не ведет записей по моему случаю, высказывает все предположения мне. Но доктор его нарушил, Софье пришлось потрудиться чуть больше. – Я ещё могу ошибиться, а Вы в любом случае можете сделать вид, что я угадала неточно. Но можем и не доигрывать. Смысл игры как явления ведь не в победе, а в процессе, и если он наскучивает, лучше закончить. – Поймали на слове!.. Что ж. Вы уже знаете – электричество возникает от любой сильной эмоции: интерес, беспокойство – в том числе за другого, нежность, азарт, злость. И когда несколько сильных образуют комплекс, начинаются проблемы: постоянный заряд. А уж когда их несколько… Постоянный заряд исчезает, когда хотя бы один из комплексов трансформируется. Вот почему медикаментозные успокоительные бесполезны, они не работают на этом уровне, могут только подавить все подряд. Но у Вас нет постоянного заряда, это браслет с более продвинутыми характеристиками, так что сгодится умиротворение, как Вы сами сказали. Всё угадали? Она неопределенно склоняет голову: не совсем. Да и кто поручится, что он не приукрашивает? Уж точно опускает роль… хм, физического контакта. – И раз у нас такие игровые темы… “Партия за черными”, сказали Вы. Вы больше не белая? – с напускным равнодушием спрашивает Август. – Если честно, это были первые пафосные фразы, пришедшие в голову. Но Вы почти угадали: если мои дорогие коллеги белые, то я не с ними. Но и не то чтобы с Вами, просто… Сами понимаете. – Мария отодвигает тарелку и аккуратно отпивает из бокала. – М, ореховый ликер? Поразительно, сразу без двойного дна. – В каком смысле? – На первой запланированный встрече Вы заказали кофе не с миндальным сиропом, а с сиропом с миндальным печеньем, а уже после визита Волкова исправились. Я сочла этот намеком на компромисс на разных условиях. – В кофейне не оказалось нужного сиропа. Хм. А интересный способ намекать, запомню, – задумчиво говорит Август. – Но я обычно указываю более прямо: как когда использовал французский. Погодите, а Вы когда упоминали английскую пословицу, что имели в виду? – “Детей Святого Патрика”. – Они же ирландцы. – Но действовали против Англии. А вы о чем подумали? – Решил, что британцы могли обидеться за кое-какие дела со США… Уточнение таких мелочей после завершения истории отдаёт игрой с разряженным оружием: некогда важное и опасное становится безобидным и в чем-то забавным. Они шутят, вспоминая ходы и слушая, что за ними стояло: оба умудрились пропустить или не так понять кое-что. Темнота за окном густеет черничным вареньем, а глаза напротив светлеют с каждой улыбкой Марии вовсе не из-за светлой подсветки зала. Кофе с ликером пьется легко, умеренно обжигая горло градусом и насыщенным вкусом, но не наполняя голову туманом. Да и сколько там ликера? Марии не семнадцать, чтобы валить всё на алкоголь, и слова в паузе именно её, выверенные, но не лживые: – Я рада, что закончилось все с минимальными жертвами. Что надела браслет даже со всеми его побочными эффектами. Что Вы остались в живых. Накричать бы на Вас за то, что переоценили себя и полезли геройствовать, – но мы оба хороши. Вы не злодей – для меня… И я впервые вижу Вас с такими растрепанными волосами. Это не укор, но непривычно. Можно поправить? Мария не уверена, что уместно просить её обнять, но это – почему бы нет? Август молча пододвигается ближе, и Мария аккуратно проводит по прядям. Когда они целовались, было не до того, но сейчас нельзя не отметить мягкости. Бабушка говорила: “У добрых людей и волос добрый” – и всё огорчалась, что Мария стрижется коротко. Мама всякий раз важно кивала и гладила её по голове, отмечая гладкость волос, а отец… даже когда Мария наступала на себя и просила, он с полминуты принужденно корпел и оправдывался, что рука устала. У Оли не уставала никогда, но этого оказалось мало, жизнь закружила обеих. По тому, как блаженно Август прикрывает глаза и неловко шепчет “Можно ещё немного?”, становится ясно: ему такого тоже перепадало недостаточно. Да и по тому, как он всякий раз поправлял её волосы, тоже можно было понять, что это для него важно. А вот по тому, что позволяет ей понимать это, а себе – показывать уязвимость… – Мико не знает про клиническую? – Не смог ей сказать. Только что протез отключался… Отец тоже не стал. Может, через время расскажем… Про отца не спрашивайте. – Как скажете. Мария не уверена, что стоит доводить мысль до конца, хотя от неё становится приятно и правильно – не в выхолощенно-догматическом, а в жизненном смысле, будто лишней вещи находится нужное место. Это ведь работает и в обратную сторону: он понимает, что она понимает, а в плавных движениях её пальцев, способных сжиматься в кулак и наносить удары, уязвимости не меньше. Дело не только в эмоциях и их взаимности, но и в выборе. В том, что Мария выбрала надеть браслет. В том, что Август выбрал остановить дроны. В том, что оба не стали доигрывать. Не все стоит облекать в слова – и блеклое “доверие-безопасность” не отображает до конца то, что Мария сейчас чувствует и понимает. Они оба продолжат танцевать на шахматном поле, и оба не позволят вылететь с концами другому: ни в рамках личной партии, ни из-за партии с кем-то другим. Это уже не совсем игра – и для этого тоже не находится слова… Мария могла бы просидеть так ещё какое-то время, но раздается тихий щелчок, и Август тут же открывает глаза: – Браслет. Она кивает, наконец стягивая гаджет. Кожа на месте соприкосновения чуть покрасневшая, но не онемевшая, только некоторые точки стали слишком чувствительные. У Августа загораются глаза, Мария сразу заявляет: – Все Ваши эксперименты с ним – когда окрепнете. И после меня: покажете мне тот обруч, мне интересно. – Конечно. Раз с этим справились, можем вычеркивать пункт из списка. Планы на завтра? На неделю?.. Может, в кафе? Могу забронировать. – Насчет кафе спросим у Ваших спецов, когда лучше появиться на виду. А пока предметнее разберемся со спонсорами Рубинштейна. Надо будет проверить, чтобы в прессе не всплыло ненужных версий – во всяком случае громко. И пробить того человека, которого сдаст доктор и на которого Дима будет все вешать, – доверяю Диме, но как бы не это не оказалась очередная важная шишка. И… – Всё это само собой разумеется, но думать глубже не получается. – Возможно, я упустила что-то ещё. – Вы слишком много думаете о делах для позднего ужина, моя неизбывная. Рубинштейн нужен был мне самому, так что я прикидывал, что делать с его нанимателями, и эти планы не потеряли актуальности. Пресса скажет, что надо, а ненужные версии затеряются в тиражировании верной. И с выбранного человека так или иначе начнем раскручивать спонсоров Волков и Дмитрий не идиоты. Наше личное участие будет необходимо, пожалуй, через месяц. Ваша комната останется Вашей, если что. А пока Вам надо отдохнуть. Вопрос был об этом, подумайте… Все со всем решим. Si non caste, tamen caute, – невинно добавляет он, чтобы сказать дразнящие: – Вы отличную пословицу тогда вспомнили, хотя и не произнесли. И, скажем так, ее произношение у меня столь же хорошее, как и буквальное понимание. Хотя планы ей не исчерпываются, конечно. А. Такие планы. – Как куртуазно. – И с возможностью для сведения во что-то другое: “caste” здесь можно перевести по-разному. – Но, если мы об одном и том же, то из-за Вашего состояния лучше повременить хотя бы дня три – даже с суперпрепаратами для восстановления. Да, я уточняла у врачей. Да, я партизанка. – В таких целях партизанство я одобряю, – впечатленно признает он. – Я не собирался сегодня, просто хотел спросить, чего хотите – цветы, свечи, шампанское, не знаю – у меня много талантов, но телепатии, как мы выяснили, нет. Даже так? – Хорошо. Обо всем подумаю. Доброй ночи? – Она встает, потягиваясь. Уже половина двенадцатого, наверно; режим сна, режим питания, Августу так точно их нарушать нельзя. – Доброй. Можно?.. Объятия неловкие: Август очевидно старается не быть напористым, Мария осторожно кладет руки на лопатки, подозревая о чувствительности спины, на которую он к тому же сегодня грохнулся. Нет, ну что за человек! Мария спонтанно потирается щекой о его плечо, и это чувствуется интимнее поцелуя. Его руки ложатся уже увереннее и крепче, её расслабляются. – А у Вас какие планы в целом на неделю? – торопливо спрашивает она, понимая, что не уточнила. – Мне понравилась концепция антигероя, попробую соответствовать. У него получается. Август послушно выполняет требования врачей, не заглядывает в спортзал и передаёт Марии обруч к браслету с инструкциями, разрешая экспериментировать в одиночестве под отчетность (Она чувствует себя ребенком с супергаджетом, но это правда невероятно: наблюдать, как эмоции становятся искрами, отличать их по оттенкам и форме, упражняться в том, чтобы выдать нужное). Он перепоручает совещания, избегает стресса и нагрузок, позволяет себя придерживать, когда увлекается в рассуждениях о будущей операции, и не обидно притормаживает её (Придумывать комбинации с ним, а не против него, проще и сложнее одновременно: в методах они расходятся, да и некоторые цели решают не обсуждать детально). Он обсуждает книги и новости, избегая острых тем, в завтрак и за обедом, смотрит с ней фильмы за вечерним чаем, обещает подумать о поездке в Москву к ней и помочь прилететь к нему, если Мария захочет, на ночь целомудренно целуя в висок (Он все же говорит о вариантах, если бы она не вывернула все с ФСБ и флешкой, – да, либо Амстердам, либо создал бы другой инфоповод, чтобы о терактах забыли, инициировал реформу без её участия и отпустил бы). Август даже не повышает голос на Игоря, когда тот, пользуясь звонком Димы, на заднем фоне снова называет его электрочайником, но царственно бросает: – Повторяешься. И вообще это банально, слышал много раз, придумай что-нибудь получше. – Чё, лучше быть гирляндой? – через шебуршание и мученическое “Игорь, ну что ты как…” Димы телефон перехватывают. – Перестал считать, ещё банальнее. – Сентябрь? – Логичнее было бы июль – как два месяца, названные в честь императоров. Но это надо было подумать, не осуждаю, что ты не дошел. – Слышь, электрошокер! – Бинго по банальности. – Электрогусь: это банально, но точно. Дим, ты давай помогай, фиг ему, а не уважение, русская полиция не продается за кофемашину! – “Тем более с жучками… Ну ладно, АвГусь пусть будет”. – Если бы ты знал, за что продаются люди покрупнее полиции, – со снисхождением истинного бизнесмена тянет Август и пакостно добавляет с намеренным акцентом, подчеркивая имя: – Неплохой каламбур, Dmitry, как Константина? – Августейший, скоро ужин, – вмешивается Мария. Вряд ли он скажет что-то не то или кто-то всерьез кого-то достанет, но пикировка не вовремя. Игорь фыркает, но тем и ограничивается: он предпочитает не замечать Марию с того времени, как она кивнула на прощание, выходя из участка с Августом, и всех это устраивает. – Вот это оригинально, – польщенно соглашается Август. – Мне нравится, как звучит. – Ещё б тебе не нравилось, павлин электрический!.. Весь этот поток остроумия Гром выдает скорее от сложных эмоций, чем из чистой неприязни к Августу: он хотя бы не оборотень в погонах, не подчеркивает новый статус унижениями и не пускается во все тяжкие. Он немного меценат и меньшее из зол, хотя смирится с этим Игорь не скоро. Наверняка втайне ищет что-нибудь неоспоримое, чтобы ткнуть носом в папку уже неопровержимых доказательств – но ни люди Августа, ни Дима по разным причинам не дадут шанса найти серьёзное. У мальчика и так много дел: расследования, визиты к Федору Ивановичу и его супруге, Константина, которую он простил и представил чете Прокопенко одним широким жестом. Диме тоже трудно, пусть и разговаривает он уже спокойно, без попыток укусить (только однажды у него вырывается насмешливо-благодарное “Ну хоть бога не стала припрягать во благо страны”) – возможно, потому, что Август, действительно хитрый гусь, записал провальный совет, и иллюзий о вышестоящих у мальчика осталось еще меньше. У Юли иллюзий нет совершенно, ей хватает деликатности и понимания не лезть дальше, пока в медиапространстве все у всех в порядке, а в реальности никому не грозит скорая смерть или расправа – все зависящее от себя на канале она сделала, а чужие старые посты подчистили другие. С Разумовским и Волковым прямой связи нет, но Дима заверяет, что у тех все более-менее, никаких поджогов, взрывов и несанкционированных преступлений, а недавно купленная соцсеть укрепила закрепила мирное расположение Олега. Возможно, Август сейчас столь благодушен именно благодаря этой крупной сделке. Возможно, еще оттого, что Игорь через недовольство спихнул одно из переданных дел толковому полицейскому из списка, и тот с энтузиазмом принялся собирать материалы. И, конечно, закончились капельницы. Ужин проходит в коротких многозначительных фразах и долгих однозначных взглядах, и хотя кухня, как и всегда, на высоте, Мария не уверена, что через пять минут вспомнит, что ела. Она лишь отвечает, не проявляя инициативы, браслет с обручем скрыт под рукавом, и Август точно не ожидает маленькой табии. Мария переглядывается с Отто, с которым поговорила накануне: все понимают, что после СЛР она не сделает ничего плохого, никто не будет стоять стеной между ней и боссом. И смотреть лишний раз тоже. Невозможно не запнуться на полуслове, когда Мария встает, распахивая и снимая кардиган, оставаясь в белом бадлоне со строгой черной мужской портупеей из пояса и двух прямых ремней, поднимающихся к плечам. Когда, удерживая пораженный взгляд, она с милой улыбкой хозяйки положения неторопливо приближается и заходит за спину. Когда аккуратно поворачивает обратно голову дернувшегося было за ней Августа. Он знает о своей технологии, а Мария знает, что он знает, и тихо выдыхает: “C'est gentil , когда эмоции так ощутимы, n'est-ce pas?” . Он знает, что она ничего не сделает на людях, а она знает, что он знает, и очерчивает точеную скулу, выбивая прерывистый вдох. Он знает, что ошибся – в отчетах она указывала далеко не все о браслете, а она знает, что он знает, и… – Вы чувствуете? Как между нами пробежала искра? – Мини-молния появляется на мгновение. А после Мария осторожно кладет руку на плечо и скромно сообщает: – Вот так мне не нравится. – Это… запрещенный… прием, Мария, – чуть хрипло выдыхает Август, упрямо разворачиваясь и зачарованно глядя ей в глаза. В его собственных – поразительный сплав восхищения, желания и нежности с каплей смущения. – Но я заслужил. – Именно. Очень хотела так сделать – сейчас. Потом не могу: в некоторые игры я не играю. Поцелуй – другое, его я хотела именно таким, как вышел, но понимаю Ваши эмоции из-за него. Остальное… серьезнее. Без сведения счетов, корысти, самоутверждения, использования и притворства. Я хочу, потому что хочу. И хотелось бы того же от Вас. Наверно, это слишком пафосно. Зато честно. Речь не о высоких чувствах, а о том, чтобы не превращать все в инструменты. Даже обычное желание может быть чистым, если люди честны друг с другом, а у них оно лишь часть комплекса. – Моя неизбывная, – Август прижимает к щеке её ладонь, уже его искорки щекочут кожу, превращая ее неуверенную улыбку в настоящую, – Я не сразу научился Вас понимать, но теперь... В таком обещаю такую же искренность. Но какая же Вы диверсантка. И мне нравится. – А Вы антигерой. И мне тоже нравится. Очень нравится – так, что тремя часами позднее, когда Август пропускает ее в спальню, чувство, похожее на дежавю, отвлекает лишь на мгновение. Та же голубая подсветка, превращающая потолок в звездное небо, тот же камерный уют, та же кровать, только расстеленная. Впрочем, на комоде уже бокалы (её кофе с ликером, его вино) и шоколад – единственное, о чем Мария попросила (по взгляду Августа было видно, как ему хочется пошутить, что может организовать и ванну с кофе, но он сдержался). На столе же тот самый “ноутбук”, который сегодня ей совершенно не интересен, – разве что в разрезе того, что это ещё один знак доверия. Она тоже доверяет, и оставляет смартфоны на комоде. Но кроме доверия важны границы. Мария целует Августа в щеку, обхватив лицо, чувствует дыхание у виска и руки на талии – ставшие привычными знаки того, что обоим это интересно. И пока все не зашло дальше, сообщает: – Мне всё нравится, и чтобы все продолжило нравится обоим, пару слов. Продолжаем только с контрацепцией и гелем, у меня есть и то, и другое, если что. Без меток и укусов на мне. Без слюра, зоопарка, “плохих” и “хороших девочек”, у меня сразу настрой пропадет. Запястья можно прижимать, но не цепко и недолго. Если кто-то говорит “стоп” – это сначала “стоп”, а потом вопросы. Нормально так? И что у Вас?.. Ну, со спиной осторожно, а в остальном я тоже не телепатка. Не очень эротично, но практика показывает, что лучше сбитая романтика сейчас, чем недопонимание, дискомфорт и опять-таки сбитая романтика потом. Да и хорошо отсеивает самоуверенных эгоистов. Август реагирует адекватно, поглаживая поясницу и не опускаясь ниже: – Во-первых, я собирал информацию, так что Вашу медкарту видел, и свою могу показать, чтобы было справедливо. Во-вторых, учту. В-третьих, к спине лучше дискретно… покажу, а вот позвоночник не трогать. Что нравится больше всего? Вы хотите вести? Я так понимаю, уменьшительные от имени Вы не котируете, но можно “Мари” и “диверсантка”? Спрашивать что-то или если будет не так, но не до “стоп”, Вы сами скажете? Электричество использовать? Я могу сдерживаться, Вас точно не ударит, но если Вы хотите вообще без него, могу надеть браслет. Потом как лучше – обниматься, говорить, дать побыть одной? Вы хотите остаться здесь или к себе? Может, что-то ещё?.. Конечно, можем уточнять по ходу… Могу повторить или ответить первым, если так комфортнее. В первое мгновение хочется пошутить про пользовательское соглашение и самую осознанно-ответственную ночь в ее жизни: обычно Мария была самой занудной, и сейчас чужая вербальная внимательность обезоруживает. Даже при том, что на сколько-то процентов дело в электричестве, с которым любые негативные эмоции с обеих сторон становятся опасными, как объясняет Август, рассказывая о себе, пока она расстегивает его рубашку. И при том, что это частично отзвуки девиза Августа жить полной жизнью и не размениваться на то, что не нравится, как додумывает она, пока он помогает с пуговицами на её блузке, выслушивая её. Мария пытается отвечать в той же деликатно-прямой манере, но все же запинается не только от того, как скульптурно-прекрасно выглядит его торс в таком освещении: – Шутить о наручниках и всем таком мне нравится, вроде как, noblesse oblige, но на практике редко есть настроение использовать. Сейчас нет. Тем более с Вашим электричеством – а я хочу его сегодня. Только аккуратно. И… в целом, сначала нежно и аккуратно. Окей? – Я давно понял, что наручники для исключительных случаев. А моё электричество не мешает, есть специальные. Это на будущее. – Голос одновременно мягко-принимающий и мурлычаще-искусительный. – Окей… Мари. В обычной жизни она не уверена, но сейчас Августу можно: её имя словно выпархивает, замирая на губах, которые уже жарко целуют шею, пока пальцы Марии зарываются в его волосы. Брюки и штаны укладываются на комод, губы наконец встречаются – и хоть пили чай, она чувствует фантомную сладкую горечь кофе. Никто не пытается перехватить инициативу, они просто передают её друг другу, отрываясь на секунду и по-другому склоняя головы. Искры с ладоней осыпаются крохотными бенгальскими огнями, приятным быстрым морозцем-теплом пробегая по её спине вслед за его чуткими пальцами, когда матрас чуть прогибается под ними. Возле ладоней Августа кружатся в танце молнии, он на мгновение окольцовывает пальцами запястья Марии и прижимает их к постели – “Моя диверсантка… Так?” “Да… Что Вы со мной творите… дальше” – не задерживаясь дольше, чем нужно, и всё в ней откликается на это чувство бегущих по венам чистых эмоций. Август пахнет грозой, но, сняв с неё бельё, укладывает на спину бережнейшим движением, будто хрупкую ледяную скульптуру. Мария пахнет подснежником, но откликается на тепло, чуть тяня его на себя. Так удобнее пальцами изучать давно изученное взглядом – “Вы потрясающе красивый, знаете?” “Знаю, что самый красивый я Ваших расширенных зрачках” – так удобнее получать уверенно-нежные чуткие касания в ответ. Мария осторожно, аккуратнее лепестка или ветерка, скорее предчувствием касания гладит его плечи, но, когда он подается ближе переходит на спину, чуть постукивая, будто каплями дождя – дискретно, как он хочет. Молнии Августа и так пробегают по нервам, но когда он медленно проводит кончиками пальцев по коже с нужным нажимом, это ощущается стихией, вмещающей в себя жар, морозец, пьянящую легкость и приятную тяжесть одновременно, и переходящей в нечто иное. Серебро с ладоней, голубизна подсветки и отражающиеся всполохи синего позвоночника превращают все в футуристичную холодную ирреальность. Но в этом холоде распускается особое тепло, в котором уже не разберешь, где электричество, эмоции и ощущения. Марии поразительно спокойно – не бесстрастно, именно спокойно, когда можно отпустить себя и не задумываться о каждом движении, улыбке или другом отклике. Разве что думать о том, чтобы Августу тоже все нравилось – но взгляд у него по-хорошему поплывший, а молнии расходятся теми же лилиями, что в беседке. Хочется раствориться в нежности под громкий стук сердца и треск электричества, Мария не сразу понимает его “Дальше?”, зато на свой глубокий кивок получает глубокий поцелуй. Она разрешила немного активнее после прелюдии, и Август понимает, где граница между этим и грубостью, намерением укуса прихватывая кожу на шее, носом проезжаясь по впадинке между ключицами, постепенно усиливая касания. Колено между ног не проталкивается, а ложится – так естественно и вместе с тем четко, что хочется закрыть глаза от удовольствия. Август встряхивает ладони, убирая электричество, спускается и возвращается: чутко и бережно, поцелуем под коленом, щекой о бедро, нежно по нежному. Гель добавляет ещё одну нотку холода, пальцы – повторяющуюся неторопливую гамму тепла, тело – целую симфонию жара. Август тут же замирает, гладя пряди, Мария закусывает губу, справляясь с новым ощущением. Он реагирует и на это, и на неловкое “Минутку…”, опаляя дыханием и целуя запястья, уверенно-осторожно вжимая их на несколько секунд в матрас под “Тише-тише, тшш, Мари” – её это успокаивает. Губы на виске обновляют-впечатывают глубже первый поцелуй, она же касается его щеки носом, выдыхая “Дальше”. Мягчайший, как сугроб снега, матрас, мягко-глубокие движения и печатающе-нежный тон. “Моя диверсантка… Мари… Вы не представляете”. Они делят дыхание, электричество, удовольствие. “Представляю… черт… очень даже”. Сладко от поцелуя, от узоров на теле, творимых руками, от нужного ритма. Сладость замораживается и тает в этой заботливости, раз за разом, раз за разом... Август переходит на непереводимую смесь языков. В его глазах плещется темное вино, и оба пьяны им. Мария едва слышно почти-стонет. Она без браслета, но молнии кажутся цепочками, которые сковывают обоих. Кажется, не осталось и участки кожи, которого бы никто не поцеловал, не погладил, не согрел дыханием, не осталось нерва, который бы не истончился до изморози и не запульсировал бы теплом. Исчезают связные мысли, зато остается взаимопонимание – “Быстрее?” “Быстрее” – исчезает всякий ритм, зато остается эйфория полета. Мария плавится не из-за электричества, но его искры становятся звездами. Уже в невесомости она переплетает пальцы с Августом – звезды закручиваются в галактику, он целует её на грани с жесткостью и ложится рядом. Мария невольно улыбается, думая о том, что голубая подсветка подобрана хорошо – будто отдыхаешь в космосе, не страшном и нечеловеческом, где ты одинока, а умиротворенно-свободном, где остается ровно столько близости, сколько нужно – пусть это и касающееся тебя плечо. Блаженная пустота в теле и голове дополняют картину. Мария может сама добраться до бокала, но Август предупреждал, что для него важно его подать – и она устраивается полусидя, опираясь на подушку, получая напиток. – Спасибо. Мне было фантастически хорошо. Вы… удивительно чуткий. – Понравилось, но удивлены? Не во всем же мне быть алчным мерзавцем, – легко бросает Август, пригубливая вино, хотя заметно, что ему приятно. И что так легко оброненные слова больше правда, чем ему кажется и чем хотелось бы. – А Вы совсем не холодная. Вы пре-крас-ны, и это чу-дес-но, – пальцам обеих рук достаются поцелуи на каждый слог, и почему-то это смущает больше, чем все произошедшее. Хотя… оставаясь на ночь здесь, видя, что Август не тянется за снотворным, соглашаясь на завтрак, Мария думает о том, что Рубинштейн после гипноза дал дельный совет. Но не “разрешите себе сдаваться”, а “разрешите сдаваться себе”. Она услышит от всех и каждого другое. “Не доверяй ему” – как будто она сильно доверяет за пределами минимум спальни, максимум особняка. “Выжми из него все” – будто она захочет и сможет после сомнительной ничьей. “Навяжи свое видение мира” – словно он позволит. “Не попади под влияние” – словно позволит она. И, конечно же, “Не заиграйся” – причем каждый советчик будет подразумевать под этим свое. Но это – уже – не игра.