"Твои волосы пахли виноградом 2"

Спустя минут десять Ли стоял на улице. Он выглядел обеспокоенным, сочтя появление Джисона дурным знаком. Тот, как Ли думал, сейчас должен был быть с Феликсом, пить чай или кофе, есть сладости и говорить о чём-то своём. — Что случилось? — спросил Хо, опускаясь на лавку рядом. Сейчас у него была репетиция. Они только разогревались, поэтому на Минхо были спортивные штаны и футболка. Он ещё не успел вспотеть, но его запах уже был густым и обволакивающим. В танцевальной группе Хо был не единственным альфой, но прочие ароматы сейчас совсем не ощущались. — Ханни? — нахмурившись, произнёс Ли, столкнувшись с молчанием. — Феликсу хуже, — коротко произнёс Джисон, глядя на свои заметно подрагивающие пальцы. Хан сцепил их в плотный замок в попытке успокоиться, но это не помогло. — Я заезжал к ним, но не смог с ним встретиться. Джин меня даже в квартиру не впустил. Пришлось разговаривать через закрытую дверь. У них скорая была. Завтра Джин повезёт его в больницу. Хан затих. Он не видел, как побледнело лицо Минхо, и как болезненно свелись к переносице брови. Ли замер на несколько долгих секунд, и, кажется, его взгляд потускнел. Едва сдержавшись, чтобы не сорваться с места и не броситься к брату, Хо поднялся со скамьи. Он сделал это, чтобы опуститься на одно колено перед Джисоном и сжать его подрагивающие пальцы. Сейчас ему, Минхо, нужно было взять себя в руки и показать, что волноваться не о чем. — Всё будет хорошо, — сказал он то, в чём уверял себя, чтобы слова обрели силу. — Ты же знаешь, Феликс очень сильный. Наверное, вчера мы слишком долго были на улице и он устал. Давай я сейчас заберу вещи, и мы снова поедем к ним? Мы не будем заходить, но привезём лекарства и фруктов. Всё, что скажет Джин. Хорошо? Хан поднял на Минхо взгляд и запоздало кивнул. Слова, сказанные Хо, не обнадёживали, но от его присутствия всё равно становилось немного легче. Во всяком случае, Джисон ощущал, что это беспокойство принадлежит не только ему одному. Он не чувствовал себя одиноким, и это было по-своему ценно. Хан кое-как высвободил руки и, подавшись вперёд, обнял Хо за шею. Ему нужно было несколько минут тишины. Несколько минут молчаливого покоя, за которые Джисон смог бы вспомнить, кто он и зачем, мысленно отвесить хорошую оплеуху и взять себя в руки. В конечном счёте, Минхо во многом был прав: Феликс был сильным, и рядом с ним оставался Джин, и то, что тот предпочёл никого не впускать в квартиру, было всего лишь мерой предосторожности. Кое-как Хану удалось убедить себя в этом. Он мимолётно поцеловал Хо в шею и отстранился. — Ладно, давай съездим, — согласился он. — Сегодня ты всё равно собирался уйти пораньше. — Да, — кивнул Ли и попытался улыбнуться. Вышло натянуто, но вполне искренне. Он переживал о Феликсе не меньше, чем Хан и даже Хёнджин. Тот был его единственной семьёй. Тем, для кого он хотел бы стать хорошим старшим братом, поддержкой и опорой. Минхо правда старался, но невозможность находиться рядом была по-своему губительной. — Идём, — произнёс Хо, решив, что оставлять Джисона одного будет плохой идеей. Поднявшись, он взял Хана за руку и мягко потянул за собой. Обычно им нельзя было никого приводить с собой, но Джисон для Минхо не был чужим. Он был его истинным, а Хо был ответственным танцором и на хорошем счету у компании, в которой работал. Хану выдали временный пропуск, и Минхо повёл его на четвертый этаж, где располагалась танцевальная студия. Там продолжалась репетиция, и Ли пришлось ненадолго отвлечь хореографа, с которым впоследствии он познакомил Джисона. Лгать о причинах своего ухода Хо не стал. Он не привык делиться подробностями своей жизни, но когда это действительно было необходимо, Минхо говорил. Хо дали отпуск на три дня. Этого было мало, но так он мог быть с Джисоном на подхвате у Хвана. А ещё так ему не пришлось бы постоянно срываться с места и бежать, если ситуация ухудшится. — Позже я познакомлю тебя со всеми уже нормально, — произнёс Ли, выезжая с парковки. — Хорошо, — кивнул Хан. Вообще он никогда не стремился влиться в работу Минхо и стать как-то ближе к этому процессу. Не то чтобы ему это было неинтересно, просто Джисону вполне хватало тех историй, которыми Ли делился с ним за ужином или во время редких выходных, а ещё он не хотел, чтобы у Хо были из-за него проблемы, но если для Минхо это было важно, Хан мог прийти к нему на работу и провести день там. Он бы попытался быть если не приятной личностью, то просто хорошим парнем, чтобы после Хо не пришлось оправдываться за его поведение и не слишком дружелюбные взгляды. Ради Минхо он бы потерпел и большую компанию, и навязчивое брюзжание рядом, но сделал бы это когда-нибудь потом. Когда они оба были бы уверены, что с Феликсом всё в порядке. Хан плотнее запахнул свою джинсовую куртку, словно та могла защитить его от всех паршивых событий этого мира, и бросил хмурый взгляд в сторону окна и слишком светлого безразличного неба. — Я люблю тебя, — произнёс Минхо, сам не понимая, зачем говорит сейчас эти слова. Наверное, так он выражал свою поддержку, а ещё просил Хана не замыкаться в себе. У них обоих была такая черта. Они копили весь негатив внутри, варились в своих мыслях и не умели открываться. Или делали это недостаточно, чтобы доверить друг другу самое сокровенное и интимное. Этим отличались от Феликса и Джина. — Люблю, — повторил он, мягко сжимая бедро Джисона. — Угу, — выдохнул Хан. — Я тебя тоже. Он повернул голову, улыбнулся Хо какой-то нервной улыбкой, но после вновь сосредоточился на давно знакомом пейзаже и собственных мрачных мыслях. Джисон не думал ни о чём конкретном и не составлял в голове планы скверного развития событий, но он переживал и опасался, и это было всеобъемлющее и очень ядовитое чувство, с которым он так и не научился справляться. Когда они добрались до супермаркета, Хан шёл немного впереди, засунув руки в карманы джинсов. Время от времени он вспоминал, что не один, и возвращался к Хо, но после вновь забывался и молчаливо брёл вперёд до тех пор, пока тот не звал его по имени или пока сам Джисон не натыкался на какое-то препятствие. Они купили фрукты. Те, которые перечислил Хёнджин, когда Минхо смог ему дозвониться. Вообще изначально Хван сказал, что им пока ничего не нужно, но после сдался и позволил Хо делать то, что тот считал правильным. После обеда Хан вновь стоял перед дверью квартиры на двадцать третьем этаже. Рядом переминался с ноги на ногу беспокойный Хо. В квартиру Джин их ожидаемо не впустил, но дверь всё-таки открыл. Выглядел он бледно и остро, и в целом разговор вышел очень коротким. Хёнджин поблагодарил за фрукты, подтвердил, что завтра отвезёт Феликса на обследование и спешно ушёл, когда из глубины квартиры донёсся тяжёлый надрывный кашель. Хан дёрнулся следом, но вовремя остановился и вернулся к Хо. Он окинул взглядом его лицо с болезненно сведёнными бровями и осторожно взял за руку. — Пойдём, Хо. Нам лучше вернуться домой. — Да, — коротко ответил Ли, не сводя немигающего взгляда с двери. Там, в бетонной коробке, возможно, сейчас умирал его брат, а он, Минхо, стоял в коридоре и не мог ничего сделать. Он не знал, будет ли у них завтра, потому что уже сегодня мог потерять того, с кем так и не успел стать близким. Это осознание убивало изнутри. Оно выжигало внутренности, ломало кости и отравляло разум, и будь Хо один, он бы так и не сдвинулся с места, оставшись ночевать под дверью квартиры на двадцать третьем этаже. И то, что рядом с ним был Джисон, в какой-то степени спасало Ли от необдуманных поступков, потому что ему самому нужно было заботиться о своём истинном. О Хане, который мог замкнуться и никогда уже к нему не вернуться. — Идём. Он крепче сжал ладонь Джисона и направился обратно к лифту. Спустя полчаса они вернулись в квартиру, где у стены стояли коробки со сложенными расписанными фонарями. Их Джин готовил для Феликса. Для очень важного и волнительного дня, который мог и не состояться. — Мы так и не закончили, — произнёс Минхо, подходя к коробке с ещё чистыми фонарями. Он взял один из них и на автомате разложил. После взял второй и третий, отвлекая себя от действительности и делая то, что, возможно, было важным. Хан остановился в дверном проёме и привалился к стене. Он какое-то время просто наблюдал за тем, что делает Хо, после подошёл ближе, сел напротив и взял в руки фонарь из тонкой рисовой бумаги. Наверное, то, что задумал Джин, должно было быть зрелищным и очень красивым действом. Наверное, Феликсу бы это понравилось, и он согласился бы ещё до того, как прозвучал тот самый вопрос. Впрочем, Феликс уже это сделал. Хан об этом знал, так что все эти фонари были всего лишь формальностью. И будь всё это для кого-то другого, он бы не стал тащить эти бумажки в свою квартиру и не стал бы помогать сейчас Хо. Подписывать Джисон их не решился, но складывать мог, хотя и подозревал, что это бесполезное занятие. Их гостиная была небольшой. Пятьсот фонарей сюда бы не влезло, а если бы и влезло, то они заняли бы всё пространство и были бы уничтожены кошками, но сейчас это было неважно. Главное, что Хо это отвлекало, а фонари... даже если с этими что-то случится, они всегда могли купить новые. — Хо, — осторожно позвал Хан, когда вместо пожеланий, задуманных Джином, тот начал писать на фонарях только имя Феликса. — А? — не сразу отозвался тот. Его рука дрогнула, и последние буквы вышли смазанными. Хо выругался и, отложив в сторону испорченный фонарь, обернулся. — Прости, — выдохнул Ли. — Мне это нужно было. Он снова поступал эгоистично, замыкаясь в себе и оставляя Джисона один на один со своими мыслями. Это было плохое решение, которое не могло им помочь. — Иди ко мне, — облокотившись спиной о стену, позвал Минхо, и когда Хан, помедлив, приблизился, он обнял его так крепко, что казалось ещё немного и послышится треск костей. — Как думаешь, — прошептал Хо куда-то в макушку Джисона, — тысяча журавлей это правда? Сам Ли не был верующим, но почему-то сейчас ему вспомнилась легенда о тысяче журавлей. И если бы эти бумажные птицы могли спасти его брата, он готов был сложить каждую из них собственными руками. — Не знаю, — честно ответил Хан, коротко пожав плечами. В прошлом у него никогда не было настолько отчаянного желания что-то получить или кого-либо спасти и в его окружении не было людей, которые бы делали нечто подобное, а если и были, то Джисон об этом не знал. — Наверное, правда, — продолжил он. — Должно быть правдой. Такое упорство должно чем-то вознаграждаться. Хоть чем-нибудь. Минхо нужно было во что-то верить и за что-то цепляться. Ему самому, пожалуй, тоже, даже если это будут просто птицы, сложенные из листов обычной бумаги. Конечно, Хан допускал, что, возможно, они оба сейчас утрируют и поддаются подобию паники, но, с другой стороны, он знал и то, что у Феликса не обычное недомогание. Если бы всё было так, как всегда, если бы это была всего лишь температура, Джин бы не стал вызывать скорую и тем более не собирался бы везти Феликса в место, которого в последнее время тот опасался. Значит, всё было серьёзно. В состоянии Ли любая простуда, на которую большинство людей не обратило бы должного внимания, была опасна. В особенности сейчас, когда его организм был ослаблен химией и время близилось к операции. В состоянии, опасном для жизни, Феликс никогда бы не оказался на операционном столе, а за время, которое понадобилось бы на восстановление, его болезнь, которую вроде бы удалось взять под контроль, могла ожить и начать прогрессировать. И тогда всё закончится плохо. Тогда на эти фонари уже некому будет смотреть. Джисон дёрнулся и осознал, что у него дрожат руки. Опять. Дрожат так же, как в то время, когда он был один и плотно сидел на успокоительных препаратах. — Это я виноват, — прошелестел Джисон. — Не надо было его никуда тащить. — Мы все в этом виноваты, — качнув головой, ответил Минхо. Он не стал преуменьшать того, что они все облажались. Это была та истина, с которой им нужно было смириться. — Послушай, — начал Ли, ощущая, как дрожь Джисона становится заразной, — всё будет хорошо. Феликс выкарабкается, слышишь меня? Завтра в больнице им пропишут новые лекарства и скажут, что это просто простуда. Пусть сейчас всё выглядит, кто что-то очень тяжёлое и неизлечимое, но это пройдёт. Ли всё говорил, потому что так надо было. Потому что если не тысяча журавлей, то хотя бы тысяча слов должны были стать посылом во вселенную. — Он будет в порядке, — мягко Хо перехватил руки Хана и, поднеся их к губам, поцеловал. — А если нет? — выдохнул Джисон. — Если не будет? Что случится тогда? Что будет с ним? Что будет со всеми нами, если его не станет? Джисон не желал Феликсу зла. Напротив, он всегда хотел, чтобы тот выздоровел, чтобы его жизнь сложилась наилучшим образом, чтобы они и дальше могли видеться, говорить ни о чём, пить чай на балконе и засыпать в одной постели в дни, когда Джин будет отсутствовать. Хану было с ним хорошо и очень спокойно. Феликс ему нравился. Он был его другом, младшим братом и, возможно, даже кем-то большим. Кем бы ни был, Феликс был его семьёй, хотя они познакомились относительно недавно. И где-то на краю сознания Хан понимал, что это не те вопросы, которые следует задавать Минхо. Не то, что вообще стоит произносить вслух. Но когда он чего-то боялся, когда его страхи выходили из-под контроля и вырывались наружу, его начинало нести, и Хан уже не мог остановиться. К тому же он понимал, что если всё закончится плохо, никто из них уже не сможет быть прежним. Он понимал, что, вероятно, после они потеряют и Джина. Что Минхо, и без того часто отстранённый, отдалится ещё больше и зачерствеет. И он сам тоже изменится или, скорее, станет прежним. Станет тем, кем был несколько лет назад: одиночкой, страдающим от нервных расстройств и плотно сидящим на таблетках. — Я не хочу... не хочу, чтобы всё закончилось так. Хан говорил. Он задавал правильные, но очень болезненные вопросы. Они заставляли Минхо хмуриться и злиться, но не на Джисона, а на самого себя, и на жизнь в целом, и, быть может, на родителей, потому что если бы они не оставили Феликса в роддоме, всего этого могло бы и не быть. Тогда Феликс мог бы и не заболеть. Тогда все они могли бы жить счастливо. Так он думал в дни, когда мыслей становилось настолько много, что бороться с тревогой получалось всё хуже. Как сейчас, когда Джисон всё говорил, а ему, Минхо, нечего было ответить. И когда Хан в очередной раз попытался о чём-то спросить, Ли заткнул его поцелуем. Он сделал это слишком стремительно и, быть может, грубо. Джисон дёрнулся в его руках, укусил за нижнюю губу и ударил в плечо. Не кулаком, конечно, но это, наверное, всё равно было больно. Хан сделал это раньше, чем успел осознать. Он поддался порыву, какой-то странной попытке защититься и замер. — Прости, — спешно выпалил Джисон. Его лицо давно покраснело, глаза влажно поблёскивали, и дыхание было панически тяжёлым. — Прости, Хо, я не хотел. — Он обнял Минхо всё ещё дрожащими руками и прижался щекой к шее. — Не хотел... — Всё хорошо, — солгал тот, ощущая пульсирующую боль в плече. Она была назойливой, но не критичной и ничтожно маленькой по сравнению с той, которую он причинил вчера Джисону. Укус на плече омеги был припухшим и воспалённым. Ли это знал, потому что перед работой сам смазывал рану и менял пластырь. — Ханни, ты ни в чём не виноват. Он обнял Джисона немного сильнее, а после удобнее перетянул на свои бёдра. Так они могли сидеть, плотно прижимаясь друг к другу, и ощущать биение сердца. А ещё так Джисон мог дышать с ним в унисон. — Закрой глаза, слышишь? Закрой глаза и повторяй за мной, — прошептал Ли. — Вдох и медленный выдох. Давай. Вдох и медленный выдох, как нас учили. Джисон помнил. В прошлом ему приходилось посещать психолога. Не сказать, что эти сеансы чем-то особенно помогли, но всё же он стал немного спокойнее и научился принимать себя. Окончание курса выпало на то время, когда у него уже был Хо. О том, что страдает определёнными расстройствами, Джисон рассказал ему почти сразу. Хану пришлось это сделать, чтобы впоследствии у Ли не возникло вопросов. Несколько последних сеансов Хо посетил вместе с ним. Во-первых, так он мог лучше его узнать и понять. Во-вторых, Минхо научили тому, как его успокоить. Ну, по крайней мере, дали несколько советов. Иногда они работали. Хан сделал глубокий вдох и медленный выдох. Не сказать, что это очень помогло или как-то отвлекло, но Минхо просил, а Джисон ощущал себя виноватым и за то, что сказал, и за что, что сделал, потому выполнял его просьбу. Это дало передышку и немного успокоило мысли. — Всё нормально, — тихо произнёс Хан, открывая глаза. — Я в порядке... сейчас всё пройдёт. — Ты очень сильный, Джисон, и очень смелый, — произнёс Ли мягким полушёпотом. — Побудь так ещё немного, — попросил он, забираясь рукой под ткань футболки, пальцами очерчивая выпуклый позвоночник. Хан был худым по своей природе и из-за работы моделью тоже. Тот часто отказывал себе в чём-то в дни, когда у него близились съёмки, и всегда много ел перед тем, как его организм отдавался на волю инстинктов, и омега внутри требовал альфу. Хо нравилось, что до того как они закрывались на несколько дней в комнате и занимались любовью, Джисон всегда отъедал себе щёки. Те были страстью Ли, его фетишем и очаровательным дополнением Джисона. И сейчас Минхо жалел, что до заветного дня было далеко, и он не мог отвлечь Хана от тяжёлых мыслей едой или сексом. — А потом мы сделаем чёртовых журавлей и что-нибудь перекусим или выпьем. — Ладно, — глухо отозвался Джисон. В объятиях Хо ему было спокойнее. Когда его так прижимали, Хан ощущал себя защищённо. Так он мог греться, вдыхать аромат густого вина и держаться в реальности. Это не спасало его полностью, но, во всяком случае, позволяло оставаться собой. — Еда и журавли, — повторил Джисон. Если Минхо хотел этим заняться, он собирался его поддержать. Пожалуй, ему самому это было нужно. Нужно во что-то верить. Во что-то такое, что смогло бы перекрыть паршивые мысли. На какое-то время Хан затих. Он сидел неподвижно, впитывал в себя ненавязчивые прикосновения Хо и пытался расслабиться. У него это получилось, но всё-таки не до конца. — Хо, — тихо произнёс Джисон, — мне надо тебе кое-что сказать. Выслушаешь меня? Тот так сказал, и Ли неосознанно напрягся всем телом. Он считал, что после таких слов должно последовать что-то плохое, необязательно катастрофическое, но явно способное подпортить и без того отвратительный день. И Хо отказал бы в этой просьбе, будь на месте Джисона кто-то другой, но Хан хотел что-то ему рассказать, возможно, даже доверить, и Минхо не мог оттолкнуть его. — Да, выслушаю, — прижимаясь губами к уху Хана, прошептал он. — Ты можешь рассказать мне обо всём. Я всегда буду на твоей стороне и рядом с тобой. — Это сложно, — выдохнул Джисон. Он хотел рассказать или, скорее, признаться Минхо в том, в чём до сегодняшнего дня признаваться не планировал, и понятия не имел, как тот отреагирует. — Феликс... меня к нему тянет. — Хан сказал это, зажмурился и неосознанно крепче вцепился в плечи Хо на случай, если тот захочет его оттолкнуть. — Не так, как к тебе. Это совсем другое чувство. Но всё равно тянет. И я волнуюсь о нём не только потому, что он твой брат. Я сам... сам боюсь его потерять. Это ощущается паршиво. Это как потерять часть себя. Это как если бы ты оставил меня. Хан не надеялся, что Хо поймёт его. Наверное, он сам бы не понял, если бы кто-то сказал ему нечто подобное. К тому же он сам толком не мог объяснить, что в итоге чувствует, и все его слова звучали очень скомкано, но Хан знал для себя, что такого у него никогда не было и никогда уже не будет. Раньше так сильно он боялся только за Хо, только о нём настолько хотел заботиться. Когда появился Феликс, мир Хана стал немного больше. —Ты... любишь его? — спросил Хо. Он не знал, почему пришёл к такому выводу. Может, потому что в последнее время они с Джисоном отдалились друг от друга, а может, потому что он, Хо, никогда не мог понять своего истинного до конца. Да, их тянуло друг к другу, и если бы они однажды решили разойтись, то им всё равно пришлось бы встречаться, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся в груди. Это было бы неправильно, особенно если бы они завели другие семьи, но необходимо, как воздух. То, что сейчас говорил Джисон, плохо укладывалось в голове Минхо, и, пожалуй, ему стоило бы разозлиться или приревновать, но вместо этого с его губ сорвался тяжёлый вздох. — Можешь не отвечать, — произнёс он, услышав, как Хан набирает в лёгких воздух. — Я, наверное, понимаю тебя. Я твой истинный, и Феликс... в его венах течёт такая же виноградная кровь. К тому же тебе с ним хорошо. Он ведь понимает тебя и принимает таким, какой ты есть. Это многого стоит. — Многого, — согласился Хан, хотя и был почти уверен, что ничего бы не вышло, если бы Феликс и Хо не были братьями. Даже Хвана он подпустил к себе не сразу. Конечно, если бы Хёнджин его попросил, Джисон бы приехал в больницу, подогнал машину или выполнил любую другую посильную просьбу, но если бы его не тянуло к Феликсу с момента первой встречи, то он бы никогда не стал сближаться с этим парнем, не стал бы подбирать слова, пытаться его приободрить, рассказывать о собственной жизни и расхлёбывать чужие проблемы. И дело было не в Феликсе – Хан был уверен, что и без родства с Хо тот был прекрасным человеком, – а в самом Джисоне. Тот привык думать, что все эти отношения не для него. У него был любимый человек и был друг, который в случае чего всего мог прикрыть или отстоять его задницу. Эти двое ладили, и Джисону казалось, что ему этого более чем достаточно. Большего он никогда не желал и не старался выходить с кем-либо за рамки обычных рабочих отношений. Его всё устраивало до той встречи, которая была похожа не столько на знакомство с кем-то новым, сколько на узнавание кого-то из прошлого. Конечно, тогда Хан ещё не знал, в чём причина. После понял и надеялся, что и Хо поймёт, если это вообще было возможно. — Я люблю тебя, Хо. Очень, — произнёс Джисон, глядя на гладкую стену. — А Феликса... Феликса тоже люблю. По-другому. По-своему. Как близкого мне человека. Как кого-то, кто мне очень дорог. До его появления кроме тебя и Джина у меня никого больше не было. Голос Хана затих, и в комнате повисло напряжённое молчание. Он казалось очень густым и давящим. Его не сгладила даже подошедшая Суни. Это была самая взрослая из кошек Ли и самая ласковая тоже. Часто, когда Минхо задерживался на работе, именно Суни приходила к Джисону, скрашивая его одиночество. Она ластилась и мурлыкала под боком, и порой они засыпали в обнимку. Сейчас же даже её присутствие не могло унять всех тех мыслей и страхов, которые порождало молчание Хо. Неизвестность пугала, и Минхо это знал, но он всё равно не понимал, что должен был ответить на такое признание, а главное, не понимал, задело ли оно его или нет. Против Феликса и его дружбы с Джисоном он ничего не имел. Напротив, Хо был рад, что у Джисона появился кто-то, кроме Джина, но сейчас пребывал в растерянности. — Я не знаю, что ответить тебе на это, — когда молчание стало неприличным, Хо наконец-то ответил, и этот ответ ему не понравился. — Но я не злюсь и, кажется, ревную меньше, чем ожидал. Минхо нахмурился, и хватка его рук стала крепче, будто он боялся, что Джисон сейчас встанет и уйдёт от него. — У тебя нет причин для ревности, — качнул головой Хан. Вообще, если задуматься, причины были, но Минхо об этом знать не следовало. Ему не нужно было знать, как он, Джисон, целовался с Феликсом в больничной палате, а после в квартире Хвана. Целовался по-настоящему, до тепла, растекающегося по телу, и пугливых мурашек на коже. Это было слишком интимное воспоминание и слишком личное тоже. Хан готов был доверить Хо всё, что угодно. Всё, кроме этого. Минхо бы не понял. Это в целом невозможно было понять. — Я пытаюсь быть честным с тобой. Пытаюсь объяснить, почему всё это для меня так важно, и что именно со мной происходит… — Я, — начал Хо, но тут же замолк, плотно сжимая губы. Всё, что говорил Джисон, было важным для них обоих. Это было откровение к которому Ли не был готов. — Хан, — позвал Минхо, мягко отстраняя его от себя.— Я постараюсь, — продолжил он, обнимая ладонями лицо омеги. — Постараюсь понять, правда. И я рад, что ты был со мной честен, но дай мне немного времени всё переварить. Просто немного времени. Хан коротко кивнул. Он допускал, что всё испортил. Опять. Однако он должен был это сказать. Должен был объясниться, иначе всё это выглядело бы странно. Все его переживания выглядели бы странно. О малознакомых людях так не волнуются. За них не боятся настолько сильно. Во всяком случае, он не боялся, и у Минхо рано или поздно начали бы возникать вопросы. Такие, которые тот никогда бы не задал, а если и задал, то не раньше, чем их отношения вновь дали бы какую-нибудь ощутимую трещину. Хан этого не хотел. Не хотел, чтобы Минхо надумал лишнего или варился в догадках. Джисон закрыл глаза и, склонив голову, прижался к ладони Хо. Это был редкий, но очень преданный жест. Он говорил о том, что Хан ему доверяет, что рядом с ним ощущает себя в безопасности. И в действительности это тоже было много. — Спасибо, — коротко отозвался Джисон. — Хочешь, я сегодня приготовлю ужин? Что-то твоё любимое. — Да, — кивнул Минхо. Ответ вышел сухим и каким-то поверхностным. Наверное, это было заслужено, но Ли не хотел, чтобы Джисон ощущал себя виноватым за те чувства, которые испытывал к Феликсу. Поэтому он не дал ему подняться, когда тот попытался пошевелиться, виновато улыбаясь. Минхо подался вперёд и шепнул что-то вроде «не бей», а после мягко поцеловал Хана в губы. Он сделал это, чтобы Джисон знал, что любим. — Я люблю тебя. Всегда буду любить, — выдохнул Ли. — Говоришь так, словно прощаешься со мной, — тихо произнёс Хан, глядя в глаза Минхо каким-то подозревающим и слегка обиженным взглядом. Он был почти уверен, что ему всего лишь показалось, но опасался, что время, которое Минхо попросил на осмысление сказанного, может затянуться. Вновь оказаться на заднем сидении автомобиля с ощущением, что вся привычная жизнь рушится окончательно и бесповоротно, Джисон не хотел. — Имей в виду, я не отпущу тебя. — Вот как. И что ты сделаешь. Убьёшь меня? Бросать Джисона Хо не собирался, но ему действительно было интересно, что тот сделал бы, реши он уйти. Пожалуй, этот интерес был вынужденным, а его взгляд – жаждущим. — Так что? — с нажимом произнёс он, замирая в сантиметре от губ Джисона. — В комоде лежат хорошие наручники, — пожал плечами Хан. — А в тумбочке – мои старые успокоительные. Ты ешь еду, которую я готовлю, так что мне не составило бы труда тебя накачать и определить на постоянное проживание у батареи. После я позвонил бы на работу и сказал, что мы расстались, и ты решил вернуться домой, так как всё в этом городе напоминает тебе обо мне и наших отношениях. И если бы кто-то позвонил тебе, я бы заставил тебя подтвердить мои слова, взяв какую-нибудь из кошек в заложники. После нас бы оставили в покое, и мы наконец-то смогли бы жить вдвоём. Хан коротко улыбнулся. Идея была немного чокнутой в стиле тех жутковатых фильмов, которые он время от времени смотрел, но вполне рабочей. Конечно, Джисон бы так никогда не поступил, но Хо спрашивал о возможном развитии событий, так что он вполне мог накидать пару-тройку вариантов. — Это опасно, да, но ты мне нужен. У меня бы не осталось никакого выбора. Джисон так сказал, и Минхо как-то слишком шумно выдохнул. То, что говорил Хан, показалось ему больным, отбитым и извращённым, а ещё очень горячим. Ли сам не понимал, почему его тело реагировало именно так, но если бы Джисон захотел, он бы разрешил ему воплотить эту фантазию в жизнь. Тогда они, правда, остались бы только вдвоём. Они и кошки. — Наверное, — прошептал Хо, — я сошёл с ума, потому что то, что ты только что сказал, меня заводит куда больше признаний в любви. Ты заводишь меня, Хан. Даже когда тебе плохо. Даже когда ты мне угрожаешь. Ты всё равно выглядишь для меня желанным. Я хочу тебя. Хан усмехнулся. Сидя на бёдрах Хо, он чувствовал его возбуждение и то, как кожа становится горячее. Тот смотрел на него хищными голодными глазами, несмотря на то, что они только вчера занимались грубым диковатым сексом, и, кажется, был готов взять прямо здесь, среди бумажных фонарей. Хан был не против. Для Минхо такая близость, спонтанная и не всегда уместная, была способом сбросить напряжение, открыться, получить единение, о котором он не мог попросить вслух. Хан склонился к нему и прижался щекой к плечу. Он скользнул рукой меж их тел, опустил ладонь на пах и сжал несильно, но вполне достаточно, чтобы Хо шумно выдохнул и на мгновение подкатил глаза. — Не мешай, я сам, — шепнул Джисон, когда Ли попытался прикоснуться к его запястью, и прикусил бледную кожу на шее. Он расстегнул джинсы Хо и встал, чтобы снять собственные, а после вновь вернулся на его бёдра и занял то же доверчивое и какое-то преданное положение. Одно рукой Хан скользил по налитому члену Минхо, вторую завёл себе за спину и, хмурясь, проник в себя пальцами. Он был влажным, и влекущий аромат свежего арбуза стал ещё ощутимее. И осознание того, что сейчас происходит, заводило Минхо так же сильно, как аккуратные пальцы Хана на члене. Конечно, Хо понимал, что это ненормально; что секс ничего не исправит. Он не вылечит Феликса и не преуменьшит нервозность Джисона, но на короткие минуты чувство влажной тесноты поможет им забыться. Ли не сопротивлялся, прижимаясь спиной к стене, и его ладони скользнули под футболку Хана. Он не мешал Джисону, нетерпеливо кусая губы. Его руки скользили по бокам, иногда очерчивая прогнутую спину, сжимая ягодицы. Хо хотел бы войти вот так, без подготовки, но не мог себе этого позволить. Особенно после вчерашнего, когда Хан ещё не успел восстановиться. Поэтому он ждал, когда тот опустится сам, и они смогут заняться ленивым сексом, глядя друг другу в глаза. Впрочем, Джисон мучил его недолго. Расслабившись, он приподнялся, упёрся рукой в плечо Хо и привычно поймал его взгляд. Хан любил так делать. Особенно в момент первого проникновения. Он всегда давал понять, что ему хорошо. Он мелко вздрагивал, когда головка касалась входа, приоткрывал губы, когда Ли подавался навстречу, и откидывал назад голову, когда тот раскрывал его и всё-таки входил. Сегодня всё было немного иначе. Сегодня Хан только смотрел, и хмурился, и крепко сжимал его плечи. Он насаживался сам постепенно и очень неспешно. Хан чувствовал, как Хо входит в него, заполняет, растягивает, и после их недавней близости это было не самым приятным из ощущений, но Джисон знал, что привыкнет и всё равно сможет получить удовольствие. Он шумно выдохнул, когда опустился полностью, и глухо застонал, прижавшись губами к плечу Минхо. — Я купил одну штуку, — прерывисто произнёс Хан, приподняв бёдра и опустившись вновь. — Когда в следующий раз мы займёмся сексом, она будет в тебе. — Извращенец, — беззлобно прорычал Хо, на мгновение прикрывая глаза. Его пальцы остановились и сильнее сжали ягодицы Джисона. — Но я не против, — ответил он, приподнимая Хана и замирая, не давая ему опуститься до конца. Ли нравилось смотреть, как тот хмурится и злится. Это были те редкие моменты, когда Хо нравилось мучить Хана. Его ломкого и полностью раскрепощённого истинного, с которым он перепробовал многое. Сам Хо не был скован моралью. До встречи с Джисоном он имел разный опыт. Не сказать, что ему понравилось быть снизу, но иногда он позволял Хану прикасаться к себе откровеннее, чем следовало бы. Тогда они могли использовать небольшие игрушки, и Минхо воспринял слова Джисона о новой штуке с интересом. — Мы попробуем всё, что ты захочешь, — пообещал он, опуская Хана на свой член, вжимаясь в его ягодицы. Джисон сжался сильнее и отозвался скомканным стоном. Днём их соседи почти всегда были дома, и ему были не нужны неприятности. Точнее он не хотел слезать с Хо, спешно натягивать джинсы и плестись к двери, чтобы в очередной раз объясниться, какого дьявола они так шумят, удовлетворяя свои извращённые плотские потребности. Хан пытался сдерживаться. Он жмурился, и прижимался к шее Минхо губами, и двигался требовательной плавной волной. Приподнявшись, Хан широко провёл языком по уху Ли. — Я купил тебе хвост... кошачий... хвост, — жарко выдохнул он. — Эта штука будет в тебе, пока ты будешь брать меня сзади на нашей кровати. Хо нравилось сзади, а Джисону нравились следы от его ладоней на ягодицах. Ему нравилось, когда Минхо привязывал его руки к изголовью, заставлял поднять бёдра и обращался с его телом так, как захочется. Ему вообще многое нравилось, даже если это причиняло изощрённую боль. И хотя бы в этом они с Хо сходились во вкусах и мнениях. — Чёрт, — выругался сквозь стиснутые зубы Минхо. Слова Джисона, плавные движения и горячий язык сводили его с ума. Всё, что сейчас волновало Хо, это омега – юный, тонкий и очень жадный Джисон, изо рта которого вырывались такие грязные и в то же время возбуждающие слова. И если бы этот секс был не спонтанным и не навеянным желанием забыться, Минхо бы настоял на том, чтобы они продолжили в спальне за закрытой дверью. Тогда он отрыл бы в их заветной коробке ошейник и кошачьи уши, которые они приобрели несколько месяцев назад, и которые он надевал на Хана лишь несколько раз во время их постельных игр. Он бы нацепил всё это на себя, а после отымел бы Джисона так, как понравилось бы им обоим: голодно, больно, безудержно, – но конкретно сейчас ему нравилась их близость, немного скованная и очень жаркая. — Если... ты продолжишь, — прорычал Минхо, мягко, но ощутимо кусая Хана за шею, — то я кончу раньше времени. — Разве мы не для этого занимаемся сексом? — полюбопытствовал Хан и, приподнявшись и насадившись полностью, с придыханием застонал у самого уха Хо. Джисон сделал это специально. Почти. И ему понравилось, как хватка Минхо на его бёдрах стала крепче. Ли был на пределе или близок к этому. И это было вполне нормально. Во время торопливого секса перед работой или какими-либо другими событиями они почти никогда не сдерживались, быстро достигали финала, проводили ещё несколько минут в объятиях друг друга, а после принимали душ и отправлялись по своим делам. И пусть сегодня они никуда не торопились и не планировали выходить, но Хан всё равно обещал приготовить ужин, а после их ждали журавли. Много бумажных журавлей, которые, быть может, исполнят их общее желание. Джисон обнял Минхо за шею, прижался ближе, и его движения стали быстрее и резче. — Держи меня... Держи, Хо... — сбивчиво шептал он, кусая собственные губы. — Ещё немного... Он просил, и Хо оставлял на его ягодицах лиловые разводы. Позже, когда всё устаканится, Минхо будет нежен. Он будет целовать каждый след, оставленный на коже. Он будет гладить Джисона по спине и пальцами зарываться в волосы на затылке. Хо будет говорить о любви, а Хан бурчать на него и улыбаться. Это будет их время и минутка покоя, но не сейчас. Сейчас они достигли пика почти одновременно, а после ещё несколько минут провели в тишине, вслушиваясь в дыхание друг друга. Потом был душ и ужин. Ли был всеядным, но ему нравилось, когда Джисон готовил для него мясо и овощи на пару. Те самые, которые они ели, запивая вином. Вторую бутылку они прихватили с собой, перебираясь на диван. К полуночи у них было около пятидесяти журавлей. Совсем мало, если задуматься, но лучше, чем ничего, учитывая, что до этого дня они ничем подобным не занимались. Хан сложил пятьдесят первого, попытался размять кисти рук и покосился на телефон. За вечер он звонил Джину трижды. Единожды тот дал ему поговорить с Феликсом. Всего несколько слов. Голос у последнего был вялый от усталости и хрипловатый от кашля. Хан успел сказать, что волнуется и постарается навестить его, но после Хёнджин забрал телефон. Феликсу нужен был отдых. Хан понимал. И если бы не время, он бы позвонил ещё раз, хотя и знал, что если бы что-то случилось, Хван сам бы известил их об этом. — Ночь тянется так долго, — отрешённо произнёс Джисон. — Да, — согласился Ли, беря в руки очередной лист бумаги, вырванный из блокнота, – немного кривой, но вполне годный. Хо не был уверен, что из него выйдет красивый журавль. С другой стороны, нужной бумаги у них не было, и они делали журавлей из того, что попадалось под руку и хоть как-то годилось для оригами. Поэтому на полу уже стояли журавли из глянцевых журнальных листов и из простых газетных тоже. Тот, что собирался сделать Ли, был одним из многих, но не последним. — Тебе стоит попробовать лечь поспать. Хотя бы на пару часов. Никому легче не станет, если ты сляжешь следом. Минхо говорил немного грубые, но правильные вещи, а ещё он переживал не только о Феликсе, но и о Хане. Тот не был смертельно болен, но его неврозы обострялись, и Хо не хотел бы, чтобы того окончательно накрыло и он захлопнулся в себе. Джисон это понимал, но даже после вина его не клонило в сон. Напротив, выпитое разбудило в нём даже те страхи, которые до этого вроде бы ещё дремали, и сейчас мысли Хана были ещё мрачнее, чем днём. Он не говорил об этом, ни на что не жаловался и делал журавлей. Джисон не плакал, но его взгляд всё равно время от времени становился влажным. Когда это происходило, он быстро вспоминал, что не один, и брал себя в руки, но сегодня, в отличие ото всех паршивых дней до этого, Хан не пытался уйти. Напротив, он был рядом с Хо: старался сидеть как можно ближе и плёлся за ним, если тот выходил в спальню или на кухню. — Я вряд ли усну, — запоздало ответил Джисон. — Может, под утро. — Понимаю, — не сразу ответил Хо. Пусть ненадолго, но его отвлекали журавли, особенно в первые минуты, когда ему всё время приходилось сверяться с инструкцией. После, когда руки делали всё на автомате, в голове начали роиться мысли. Их было много, и каждая из них была тяжёлой и мрачной, а ещё Хан… Хо видел и его взгляд, и то, как он старается держаться, и то, как пьёт, делая большие глотки. Джисон пьянел, но недостаточно, чтобы провалиться в один из снов, и это беспокоило Ли даже больше, чем молчащий мобильник. — Иди ко мне, — отложив наполовину сложенного журавля, Хо сам притянул к себе Джисона. Он обнял его и накрыл их обоих пледом. Так он мог ненадолго скрыть Джисона от мира, создав подобие кокона, тёплого и пахнущего арбузом и вином. — Хочешь, мы можем просто посидеть так или посмотреть что-нибудь? Что угодно. Что-то смотреть у Хана настроения не было, но сидеть вот так он был не против. Так он ощущал себя защищённым, если не от собственных мыслей, то хотя бы от мрачных теней в углах этой квартиры. Отложив в сторону немного кривоватого журавля, Джисон забрался на бёдра Хо, обнял его обеими руками, прижался щекой к плечу и затих. В такие моменты вся его гордость и всё убеждение, что он со всем может справиться в одиночку, таяли, и Хан становился предельно открытым, и в равной степени уязвимым, и, возможно, даже зависимым от Минхо, от запаха вина и от слабости, которую подавлял всё эти годы. Джисон знал, что в этих объятиях он мог быть самим собой, и что Ли это нравилось. Хо вообще любил редкие моменты запредельной нежности. В такие дни он чувствовал себя важным и нужным тоже, и Хан в его руках казался крошечным. И если бы не ситуация в целом, заставившая Джисона быть таким, этот день мог бы закончиться иначе. Нет, они бы не стали снова заниматься сексом, но поговорить могли бы. Неважно о чём, лишь бы их голоса звучали в этой комнате. — Споёшь мне? — тихо, чтобы ненароком не спугнуть, спросил Ли. У Джисона был на редкость красивый и сильный голос, и если бы тот не выбрал работу моделью, то стал бы певцом. Так Хо думал. Правда с таблеток Хан тогда никогда бы не слез, поэтому в какой-то степени Ли был даже рад тому, что голос Джисона и его пение принадлежали только ему одному. Хан помедлил. Петь сейчас не хотелось, но Минхо просил, и он не мог ему отказать. Точнее мог, но не стал этого делать, потому что тот редко озвучивал такую просьбу, и если сейчас заговорил об этом, значит, действительно нуждался в нескольких минутах, проведённых не так, как всегда. Джисон нахмурился, вспоминая музыку, которую в последнее время слышал из автомагнитолы и в студии, а после запел. Он пел совсем тихо, чтобы не слышали соседи, но его голос всё равно искрился и вибрировал. Его голос рвался наружу и стремился набрать силу. И иногда Джисон всерьёз задумывался о том, чтобы сменить род деятельности, но после понимал, что всё придётся начинать сначала, и задвигал эту идею в долгий ящик, чтобы вспоминать в моменты, когда у него находился хотя бы один слушатель. А Минхо слушал, прикрыв глаза. Он не сжимал Хана, чтобы тот мог дышать полной грудью, но его объятия всё равно были крепкими, а пальцы задумчиво скользили вдоль позвоночника. Когда Джисон затих, Хо губами прижался к его щеке и шепнул: — Спасибо. Голос Джисона не мог излечить Феликса, но самому Минхо становилось немного легче от его звучания. Хан придавал ему силы. — Не дёргайся, — попросил Ли, потянувшись к несчастному бумажному листу. Было неудобно, но он, умостив подбородок на плече Джисона, всё же попытался сложить ещё одного журавля и у него даже вышло. Он коротко усмехнулся и потянулся к новому листу, решив, что будет складывать журавлей так до тех пор, пока не онемеют руки и ноги, и даже после. Хан попытался возразить, но вышло вяло, и он затих. Он так и сидел, прижавшись к Хо, и смотрел немигающим взглядом в одну точку. В какой-то момент его ресницы вновь стали влажными, он издал какой-то судорожных вздох и закрыл глаза. Под тихое дыхание Минхо, его сердцебиение и шелест бумаги Хан уснул.