"Твои волосы пахли виноградом 2"

      Джин ожидал увидеть, как Минхо тихо приоткрывает дверь и быстро выходит в коридор, чтобы свет лишний раз не потревожил и без того беспокойно спящего Феликса. Он ждал чего угодно, но не того, что из-за закрытой двери послышится возня и голос Хо, призывающий Феликса оставаться в кровати и не дёргаться.       Тот не спал. В последнее время без препаратов Феликс не засыпал вообще. Его тело болело, сердце колотилось как бешеное. Ли находился в подвешенном состоянии. Его и без того расшатанная психика давала сбой. За дни без Джина он похудел. Как бы Хо ни пытался заставить его есть нормально, как бы ни уговаривал, с каждым днём Феликс с огромным трудом подносил ко рту ложку, оставляя большую часть завтрака, обеда и ужина на тарелке. Об этом Минхо не говорил ни Джину, ни Джисону, чтобы лишний раз не тревожить, но об этом знал медперсонал, мнение которого сходилось на том, что если так и продолжится, то кормить Феликса придётся через трубку. Несмотря на частичный отказ от еды, Ли всё же двигался. Он делал это не так активно, как хотелось бы, и не так долго, как было необходимо. Минхо вообще казалось, что в один прекрасный день тот просто перестанет что-либо делать, ляжет на кровать и больше никогда оттуда не встанет.       Утром Хо собирался написать Хвану. Вернее он собирался попросить Джисона перед работой дать альфе трубку. Он хотел настоять, чтобы тот приехал, не подозревая, что Джин сам дойдёт до этого решения. Что внутри него что-то захочет если не вернуться в больницу, то хотя бы удостовериться в том, что его истинный ещё жив.       — Джин, — послышалось из-за закрытой двери. — Джин, — звал Феликс, и его голос звучал сипло и очень ломко.       Он не знал, что его альфа действительно за дверью. Что это не очередной кошмар, в котором он зовёт, но не может дозваться. Феликс звал, и омега внутри него скулил. Омега рвался к двери.       — Нельзя, Феликс! — рявкнул на него Минхо, пытаясь удержать брата от необдуманного поступка. Тот мог навредить себе, если бы рванулся вперёд, и это могло бы усугубить и без того плачевное состояние.       — Отпусти... Минхо... Хо... Отпусти.       Феликс рвался, впивался короткими ногтями в руки брата, но сил сдвинуть его с места у него не было.       — Джин! — позвал Минхо, понимая, что это единственная возможность утихомирить брата и спасти ему жизнь тоже.       Хван, замерший в коридоре, сжал кулаки. Сам он хотел развернуться и уйти, пока ещё была такая возможность, чтобы не сталкиваться с тем, что его ждало в той палате, чтобы вновь не окунаться в то, из чего он едва выбрался, но альфа внутри решил иначе. Альфа заставил подойти ближе, вытянуть руку и толкнуть дверь. Хёнджин вошёл в палату безмолвно, и его взгляд скользнул в сторону кровати. Сначала он увидел тонкие лодыжки, торчащие из-под одеяла, после ломкие пальцы, цепляющиеся в руку Хо, и только потом самого Феликса, виднеющегося из-за спины брата. Бледного, измученного и осунувшегося Феликса. В последний раз так он выглядел в то время, когда его постоянно тошнило. Тогда он плохо спал, постоянно терял вес и почти ни во что не верил.       Внутри всё похолодело и сжалось. Это было неприятное, болезненное чувство. Джин сдвинулся с места, подходя ближе, и коснулся плеча Минхо.       — Хо, пусти его, — попросил он, опускаясь на край кровати, чтобы прикоснуться к тощей холодной ладони Феликса и привычно поднести её к губам. — Я вернулся, — коротко произнёс он, глядя омеге в глаза.       Джин видел, как те снова наполнились слезами, и в его голове промелькнула мысль о том, в который раз за этот день Феликс плакал? Сколько раз его щёки были влажными от слёз? Наверное, много. Глаза Ли были красными. В них читалось отчаяние и боль. И вина. Такая вина, что ещё немного, и она бы переломила его, втоптала в грязь.       Так Джин думал, не замечая, как Минхо отступил, а после покинул палату, ощущая, как саднят следы от коротких ногтей. А Феликс… Феликс плакал и тянулся к Джину. Он боялся, что это сон. Иногда ему хотелось провалиться в небытие и никогда больше не просыпаться. Хотелось уйти из этого мира, чтобы больше не быть обузой для брата и истинного тоже. И для Джисона, которому он писал, но боялся отправлять сообщения. В один из дней Феликс даже взял скетчбук Джина. Он сделал то, на что, возможно, не имел права. Он написал письмо так, будто прощался. Письмо для Джина, полное извинения и мольбы простить его. Он писал на пустой странице, и его руки дрожали, отчего почерк выглядел неопрятным, а слова словно дрожали вместе с ним. Там, на белых листах, Феликс писал о своей любви и о тех днях, когда они с Джином были счастливы. И о своих сожалениях он тоже писал. Он хотел бы родиться омегой. Хотел бы принадлежать только Джину. И за то, что это было не так, за то, что он родился другим, он тоже просил прощения.       В тот день Феликс так и не дописал своё письмо, а после сил и желания снова притрагиваться к ручке у него не было. Он отложил скетчбук в сторону и больше к нему не притрагивался. Тот и сейчас лежал рядом с вазой. Там же был и его телефон – разряженный и, как Ли казалось, больше ему ненужный. Звонить ему было некуда и некому.       — Прости. Мне так жаль, — всхлипывал Феликс. Он дёрнулся в попытке обнять Джина, прижаться к нему и спрятаться в его руках. — Пожалуйста, я больше не скажу ни слова, только не уходи. Прошу тебя, Джин.       Хван ничего не ответил. Он только склонился к Феликсу, чтобы тому не пришлось подниматься, осторожно скользнул рукой под спину и положил подбородок на плечо. Это были странные, неудобные, но всё-таки объятия. Джин не давил своим весом, но он был рядом настолько близко, насколько это было возможно. Он согревал Феликса и позволял ему ощутить свой аромат.       — Успокойся, — коротко произнёс Хван. — Я останусь, если перестанешь плакать.       Идя сюда, он не готовился к этой встрече и тем более к разговору. Хёнджин не подбирал никаких слов, которые мог бы сказать, если бы Феликс обнаружил его присутствие, и не знал, как будет реагировать на то, что Ли скажет, если захочет с ним говорить, поэтому сейчас просто плыл по течению и делал то, что казалось ему правильным, ощущая, как мелко дрожит Феликс в его руках.       Тот всхлипывал и честно пытался сделать то, о чём его просил Джин, но чем больше сдерживался, тем сильнее внутри него всё завязывалось в тугой узел. В какой-то момент могло показаться, что Феликс смог. Ли задержал дыхание, закусил нижнюю губу и мысленно отвесил себе пощечину. У него практически получилось, но чертов узел развязался, и Феликс снова расплакался практически навзрыд, и его сердцебиение на мониторе начало учащаться. Эта тенденция была паршивой. Она сулила медсестру, очередные седативные, а после его, Хвана, вероятнее всего, попросили бы покинуть палату. Он бы ушёл, а Феликс, отойдя от препаратов, снова бы начал рваться к нему и всё повторилось бы.       Джин отстранился. Он поправил подушку под головой Феликса, поднимая его повыше. И, пожалуй, этим он отличался от Хо: Хван не боялся к нему прикасаться, зная, что, несмотря на внешнюю ломкость, Феликс выдержит.       Хёнджин обнял ладонями лицо Ли, ощущая, как сквозь пальцы текут горячие слёзы.       — Посмотри на меня, — произнёс он, поглаживая большими пальцами щёки. — Посмотри мне в глаза.       Он повторил эту фразу несколько раз со спокойным нажимом, а когда они встретились взглядами, Джин сделал глубокий вдох и медленный выдох.       — Ну же, давай вместе со мной, — говорил он. — Вдох... выдох...       Хван показывал Феликсу, как надо дышать, и тот не сразу смог повторить. Ему было больно. Больнее, чем в то время, когда в нём разрасталась раковая опухоль. Тогда дышать тоже было трудно, но из него ничего не торчало, его не пичкали таким количеством лекарств и, главное, тогда Джин был рядом с ним. Он и Джисон. Тогда Феликс боялся только смерти, а сейчас... Сейчас он боялся себя и своих слов. Боялся того, в кого он превратился: в несмышлёного, плаксивого и зависимого не то омегу, не то альфу со сломанным «я» и непониманием, как жить дальше. Ли причинял боль тем, кого любил, и даже Минхо не мог этого изменить.       Феликс дышал. Сначала он был похож на рыбу, выброшенную на берег и жадно глотающую воздух. Его губы, сухие и припухшие от укусов, открывались и закрывались. Дышать носом он просто не мог. Постепенно его сердце замедлилось. Оно всё ещё колебалось, но уже не грозилось взорваться где-нибудь внутри.       — Джин, — снова просипел Ли, накрывая руки, обнимающие его лицо, своими. — Ты ведь мой... а я твой? Всё ещё твой?       Хван хотел сказать, что Феликс сам должен ответить на этот вопрос, но знал, что ничем хорошим это в итоге не закончится.       — Мой, — подтвердил он, коротко кивнув. — Всё ещё. — И прежде чем Феликс успел сказать или спросить ещё что-то, Хёнджин приложил пальцы к его губам. — Мы обязательно поговорим, — пообещал он, — но позже, когда тебе станет легче. Сейчас я отпущу Хо, чтобы он смог отдохнуть, а после снова вернусь к тебе, ладно?       Джин спрашивал, и по глазам Феликса становилось понятно, что тот боялся этого. Боялся, что альфа уйдёт и не вернётся. Что тот передумает и решит, что ему не нужен такой неправильный истинный, только наполовину омега.       Ли практически решился сказать это, но омега внутри велел ему заткнуться. Он призывал довериться. А если не довериться, то хотя бы смириться.       — Пожалуйста, вернись ко мне, — попросил Феликс после короткого кивка.       — Это не займёт много времени, — сказал Хван, всё ещё поглаживая Феликса по впалой щеке. — Я буду сразу за дверью.       Он бы мог сказать, что оставит её приоткрытой, но, во-первых, опасался впустить в палату сквозняк, а во-вторых, не хотел, чтобы Феликс видел его и Хо. Во всяком случае, сейчас.       Джин поднялся с кровати, поправил одеяло так, чтобы Феликс вместе с его обнажёнными лодыжками был полностью укрыт, подоткнул края и, поцеловав его в уголок губ, вышел из палаты. Он наткнулся взглядом на Хо практически сразу. Тот сидел на небольшом диване у стены, и вид у него был подавленный. Хёнджин подошёл ближе, опустился рядом и, склонившись, уже знакомо прижался губами к его плечу.       — Ты как?       — Мне кажется, этот вопрос должен задавать я, — безрадостно произнёс Хо.       Он попытался улыбнуться, но эта улыбка вышла блёклой. Минхо было стыдно, что он не справился. Для Феликса он не был авторитетом и точно не был тем, кого тот бы хотел видеть в своей палате. Хо вообще иногда казалось, что он был для брата помехой. Тем, кто не даёт Феликсу жить с Джисоном и Джином. Конечно, Минхо догадывался, что дело было в усталости. Эти дни он практически не спал, всё время был с Феликсом и помогал ему. Или думал, что помогает, потому что на деле толку от него почти было. Он даже лгал Джисону о том, что всё в порядке, и от этого становилось ещё гаже.       — Прости. Нужно было сказать тебе, но... Я думал, что справлюсь. Что мы оба справимся.       — Не нужно, — Хван покачал головой в надежде прервать поток извинений, которые вообще не должны были звучать. — С Феликсом тяжело. В особенности в дни, когда ему плохо. Ты не виноват в том, что всё так. Напротив, ты сделал более чем достаточно. Спасибо, что был рядом с ним. И за то, что дал мне время.       Хёнджин прикоснулся к пальцам Хо, сплетённым в плотный замок, и попытался немного ослабить эту хватку.       — Сегодня я останусь здесь, а ты возвращайся домой. Тебе нужно отдохнуть. И Хан будет рад тебя видеть. Он очень скучает.       Он, Хван, тоже скучал, но говорить об этом не стал. Точнее не стал говорить вслух, но показывал это голосом, и этими мягкими прикосновениями, и даже тем, что сейчас находился рядом, хотя в действительности мог просто выйти, обменяться парой фраз и вернуться. Так он сделал бы прежде, и Хо принял бы это спокойно. Он бы ответил чем-то, казалось бы, грубым и колким, пожелал бы сил и терпения, а после ушёл. Но сейчас всё было иначе. Они оба были другими, и Минхо, переплетая свои пальцы с пальцами Джина, дал это понять.       — Уверен? — спросил альфа, поднеся руку Хвана к своим губам, чтобы прижаться к бледным музыкальным пальцам.       В этом жесте была покладистость. В нём была несвойственная прошлому Хо мягкость. И преданность тоже. Минхо не хотел оставлять Джина одного. Не хотел, чтобы тот снова взваливал на себя эту ношу. И всё же он понимал, что единственный, кто сможет помочь и на самом деле справится со всем, будет именно Хван.       — Нет, — честно ответил тот, — но у меня нет выбора.       Сейчас это было единственное, что Хёнджин знал наверняка: сегодня он не мог уйти, даже если бы захотел. Он обещал Феликсу вернуться и за те несколько минут в палате успел понять, что без него Ли не выкарабкается. Просто не захочет этого делать и погибнет из-за собственной упрямой натуры, которая то заставляла его выгрызать зубами право на жизнь, то с той же успешностью загоняла в могилу.       Джин жалел Феликса и беспокоился о нём. Он знал, что никогда себе не сможет простить, если с ним что-то случится, но сегодня впервые не винил себя в уже произошедшем. Феликс сам просил его уйти. Конечно, он мог этого не делать, попытаться поговорить с ним, достучаться. Тогда, наверное, всё было бы иначе, но в их отношениях вряд ли бы что-то кардинально изменилось. Впрочем, Хван ещё не знал, были ли эти изменения вообще. Сейчас он понимал только то, что ему нужно исправить последствия этой разлуки и поставить Феликса на ноги, чтобы после они могли нормально поговорить без угрозы для чьей-либо жизни.       — Мне нужно вернуться, — сказал Джин, крепче сжимая ладонь Минхо. — Я позвоню тебе утром или к обеду, обещаю. Всё будет в порядке.       — Выбор есть всегда, — качнул головой Ли. — Просто ты всегда делаешь правильный.       Минхо, правда, считал, что Джин был единственным в их четвёрке, кто делал правильный выбор. Он знал, чего хочет и как этого добиться, а ещё был терпеливым и сильным. Даже после ссоры он нашёл в себе силы прийти и остаться тоже. Это многого стоило.       — Обязательно позвони. В любое время, Джин, — произнёс Хо и кивком указал на закрытую дверь. — Иди. Утром я приеду. Даже если в этом не будет никакой нужды.       — Приезжай, — согласился Хван, — но лучше в обед. Выспись, — напомнил он, — поешь нормально, отдохни и приезжай.       Джин не стал отговаривать Минхо от этой идеи: не видел смысла. Причин находиться здесь у того было не меньше, чем у него самого.       — Спокойной ночи, Хо, — произнёс он и, склонившись, аккуратно поцеловал его в нежное место чуть ниже уха. Хвану показалось это интимным. И сейчас это было лучше, чем обычный поцелуй в губы.       После он поднялся на ноги и всё-таки ушёл. Джин вернулся в палату, освещённую светом настольной лампы, и к Феликсу, который сливался с простынями, на которых лежал. Он вновь сел на край кровати, когда тот протянул к нему руку, и сжал пальцы.       — Видишь, я вернулся, — тихо выдохнул Хван.       — Вернулся, — повторил Феликс.       Неосознанно он цеплялся в руку Джина и сжимал его ладонь слишком сильно. Если это вообще можно было назвать силой. Феликс не смотрел Хвану в глаза. Больше нет. Ему было стыдно за всё то, что он сделал. За сказанные слова, за взгляды и эмоции. За то, что ни одно из своих обещаний так и не смог выполнить.       — Ты... ненавидишь меня, да? — спросил Ли.       Он больше не просил прощения, считая, что Джин не должен его прощать. Он бы не простил. Он бы оттолкнул. Феликсу не хватало себя былого. Не хватало возможности управлять собственной жизнью. Он слишком сильно погряз в этих отношениях, стал от них зависимым, больным.       — Ненавидишь... я бы ненавидел.       — Нет, — ответил Хёнджин, — это не так.       Он не стал говорить о том, что всё хорошо, потому что это была та ложь, в которую Феликс бы не поверил, но в своём ответе Джин тоже был честен. Он испытывал множество чувств, но ненависти в них не было ни в тот момент, когда он уходил из этой палаты неделю назад, ни после, когда пытался выкарабкаться, проводя дни в квартире вместе с Ханом и кошками Хо.       — Но я злюсь, — продолжил он, поглаживая ладонь Феликса. — Конкретно сейчас на то, что ты с собой сделал. Если бы не это, возможно, уже завтра я бы вёз тебя домой, но теперь придётся здесь задержаться ещё на какое-то время. — После голос Джина, до этого суховатый и отстранённый, смягчился: — Но это ничего. Мы с этим справимся, — сказал он и склонился, чтобы вновь обнять Феликса одной рукой. — Ты упрямец, — прошептал Джин куда-то в шею, — всё решаешь за двоих. Вспыхиваешь резко, но перегораешь так быстро. Ты можешь причинить мне такую боль, на которую никто другой не способен. Но я никогда не испытывал к тебе ненависти. Я уязвим перед тобой. Когда я впервые пришёл в твою палату, и ты, обернувшись, посмотрел мне в глаза, я пропал.       — Я думал, что поступаю правильно, — всё же попытался оправдаться Ли, ощущая, как в глазах снова предательски защипало.       В голове гудело, к горлу подкатывала тошнота, и дышать только ртом было сложно, но он не пытался отстраниться или попросить воды. Напротив, Феликс жался к Джину так, как мог это сделать. Пусть было неудобно и больно, но ему было на это плевать. Он хотел к своему истинному, спрятаться в его объятиях, под его кожей, в его сердце, которое сам же с завидной периодичностью топтал.       — Когда ты ушёл, когда твой телефон не отвечал, я испугался и разозлился. Я думал, — всхлипнул Ли, а после притих, пытаясь успокоиться. Вышло паршиво, и он продолжил: — Думал, что если тебе не нужно будет приходить, ты сможешь отдохнуть. Выспаться. Нормально поесть. Рисовать свои картины, Джин. А ещё... я надеялся, что ты не будешь на меня злиться. На слова о том, кто я для тебя. Что я вообще такое. Но ты исчез. Твой телефон снова молчал. Я думал это навсегда.       — Нет у меня телефона, — выдохнул Хван, приподнимаясь и давая Феликсу возможность дышать. — Я попал под дождь, и он вымок. Новый я ещё не купил.       Это было слабое оправдание, но Джин сказал, как было. И в целом желание Феликса сбылось: он действительно спал, ел нормальную еду и даже пытался черкать какие-то наброски на бумаге, но всё это не приносило ему ни удовольствия, ни успокоения.       — Пойми, я буду отдыхать, спать, есть и делать что угодно другое, когда ты отсюда выйдешь. Сейчас у нас тяжёлый период. Мне нелегко видеть тебя таким. Ещё сложнее от осознания, что я не всегда могу тебе помочь. Всё это давит на меня. И я тоже не всегда могу сдержаться. Но даже если я выгляжу паршиво или говорю что-то не то, это не значит, что ты должен искать проблему в себе. Я немного посплю, выпью кофе или просто посижу в тишине, и это пройдёт. Не нужно выгонять меня. Ещё не было проблемы, которую мы не смогли бы решить.       — Я не могу по-другому, — сжав свободной рукой край одеяла, произнёс Ли. Он не хотел спорить, но ему нужно было сказать, объяснить или, быть может, поделиться тем, что его пугало, давило на сознание и подталкивало к неверным решениям. — Потому что мне жаль тебя, Джин. Жаль, что тебе попался такой ом...       Феликс запнулся. Он не мог назвать себя омегой. Больше нет. В нём жили две противоречивые сущности, которые затихали и не кусали его, только когда они оставались втроём. Он, Джин и Джисон. Тогда было спокойно и хорошо тоже. Тогда всё внутри Феликса словно находило долгожданное равновесие. Ли хотел бы сказать об этом вслух, но он боялся.       — Я болен и неверен. Все мои поступки – это сплошные ошибки. Всё, что я могу, это делать тебе больно своей болезнью, своими словами. Это убивает меня изнутри. Убивает знать, что я убиваю и тебя тоже.       Хван тяжело вздохнул. Он не хотел затевать этот разговор сейчас, когда за окном была глубокая ночь, а Феликс находился в таком состоянии, но тот всё говорил, и Хёнджин не стал его останавливать, решив, что, возможно, ему действительно это необходимо.       — Послушай, — начал он, когда Феликс затих, — единственное, что тебе нужно решить для себя, так это нужен я тебе или нет. Если ты решишь, что нет, мы попрощаемся. Я встану, уйду и уже никогда не приду. Но если решишь, что нужен, я останусь, и мы больше никогда не вернёмся к этому разговору. Ты прекратишь мучить себя и меня заодно. Выбери одно из двух.       — Ты... ты всегда был мне нужен, — губы Ли дрогнули, и он всё же поднял на Хёнджина взгляд. — С того самого момента, как пришёл в мою палату. С того самого, как заявил на меня свои права.       Феликс поднял руку, чтобы оттянуть край футболки, в которой спал. Он показал Джину след от зубов. Метку, которая связывала их двоих куда сильнее, чем простые слова о любви.       — И я твой, Джин. Всегда был твоим. И ом... — он снова запнулся, вспомнив, как в прошлый раз Хван отреагировал на эти слова. — Весь твой, — уже тише добавил он, ощущая, как где-то внутри оскалился альфа.       Феликс не сказал ему заткнуться, но для себя решил, что будет игнорировать его. Что станет тем, кем должен был быть при рождении. Просто омегой.       Хёнджин эту заминку заметил, и его губы изогнулись в едва заметной улыбке. Он знал, почему Феликс осёкся. Он хорошо помнил тот день и свою реакцию в сути неправильную, но в тот момент всё же вырвавшуюся наружу.       — Только омега, — мягко произнёс Хван и поднял руку, чтобы вновь прикоснуться к щеке Феликса. — Это ничего, — сказал он. — Мне этого достаточно. Я люблю тебя таким, какой ты есть. Тебе не нужно становиться кем-то другим. Не нужно ничего в себе менять. Знания, что ты всегда придёшь ко мне, более чем достаточно.       Хван сказал то, что должен был сказать ещё тогда, засунув собственные всколыхнувшиеся эмоции в задницу. Разница была только в том, что в тот день он бы солгал, а сейчас говорил искренне. Ему понадобилось время, чтобы прийти к этим выводам, и присутствие Минхо рядом сыграло в этом не последнюю роль. Теперь он и сам был неверен и понимал, каково это – дорожить не только собственной парой, но и кем-то ещё. Но пока они были здесь только вдвоём, Феликс оставался его омегой. Хван склонился, отодвинул в сторону ткань футболки, обнажая нежное место на стыке плеча и шеи, и, приоткрыв рот, укусил Феликса. Он сделал это совсем не больно – только слегка прихватил кожу зубами. Сделал, чтобы унять омегу внутри него, дать понять, что он действительно рядом и принимает его. Снова.       Джин не видел, как Феликс замер, и как широко открылись его глаза, но он мог ощутить напряжение, которое сменилось лёгкой дрожью. Ли, в прошлом всегда прятавший шею, прикрывавший нежное место на стыке, сейчас отклонил голову вбок, давая Джину понять, что тот всё делает правильно. Что омега внутри него принимает своего истинного.       — Поцелуй меня, — попросил Ли. Он не просил чего-то большего, не просил близости, на которую сейчас не был способен, но вот о поцелуе... — Пожалуйста, — скользнув руками вверх, Феликс аккуратно зарылся пальцами в волосы Джина.       Тот поддался. Он оторвался от шеи и смял губы Феликса – горячие, искусанные и сейчас солёные от слёз. Джин не напирал, не пытался углубить поцелуй или наполнить его чем-то похожим на желание. Он двигал губами неспешно и прикасался к Феликсу с нежностью. В последний раз они целовались не так уж и давно: в день перед операцией. То есть чуть меньше двух недель назад, но ему всё равно казалось, что прошла целая вечность. Хёнджин скучал. Очень. Он и альфа внутри него. Тот наконец-то замолчал, успокоился и покладисто прижал уши к голове. Как и сказал Джин, он был уязвим перед Феликсом.       Прижавшись к его выразительным губам ещё раз, Хван всё-таки отстранился. Время было очень поздним, а Феликс – усталым. Ему нужен был отдых и сон без таблеток.       — Ты поспишь со мной? — спросил Хёнджин.       Феликс ответил не сразу. Облизнув свои губы, он прикрыл глаза и уткнулся лбом в плечо Хвана. Ему нужно было несколько секунд, чтобы воспалённое сознание наконец-то успокоилось. Оно и все страхи, терзавшие его все те дни, которые Джин был далеко.       — Я люблю тебя, — шепнул Ли. — И я так скучал по тебе, — добавил он, потянув ворот чужой футболки, чтобы прижаться губами к нежному месту на стыке плеча и шеи. Феликс не знал, что не так давно на шее Хвана был чужой след. Метка, которую оставили в знак благодарности и любви тоже. — Люблю, — повторил он, разжимая пальцы и отстраняясь, чтобы запоздало кивнуть.       — Я тоже, — ответил Джин. — И я не уйду, — на всякий случай повторил он, игнорируя то, как обжигает прикосновение губ.       С другой стороны, угрызения совести его не мучили. Хвану казалось, что после той ночи, жаркой и пьяной, они обязательно придут, но этого так и не случилось. Тогда с Минхо ему было хорошо, и отказываться от тех воспоминаний и от этого человека он не собирался, но сейчас рядом был Феликс, и Хван знал, что должен позаботиться в первую очередь о нём.       Он поднялся, чтобы снять халат и свою футболку, после обошёл кровать и лёг на бок с другой стороны. Так он мог обнять Феликса, держать его рядом и, возможно, даже защитить от всего, что его пугало в этой комнате и в жизни в целом.       — Закрывай глаза, — шепнул Хёнджин, водя кончиками пальцев по его рукам. — Когда ты проснёшься, я буду здесь.       Он так сказал, и Феликс ему поверил.       Ли закрыл глаза, и его лицо ненадолго стало хмурым. Он пытался лечь так, чтобы ему ничего не мешало. Сделать это было сложно, но стоило Джину обнять его немного крепче и снова коснуться руки, как Феликс замер. Он шумно втянул носом воздух и медленно выдохнул. И этот выдох был сиплым, но долгим. Казалось, что всё время без Джина Ли не дышал.       — Мой, а я твой, — шепнул Феликс, положив ладонь на грудь Хвана, ощущая, как под пальцами бьётся такое родное сердце.       Ли уснул до того, как услышал ответ. Измученный болезнью и собственными страхами, он оказался слишком податливым и слишком зависимым тоже. Близость Джина меняла его. Она давала ему чувство защищенности и нужности. Рядом с Хваном его не мучили кошмары.       

***

      Минхо не знал, удалось ли Джину справиться с Феликсом, пришли ли эти двое к какому-то решению или, напротив, всё стало только хуже. Он не знал, чего ожидать завтра, когда приедет навестить своего брата. Наверное, ничего. «Ничего» было хорошим словом, потому что оно не сулило новых проблем, которых в последнее время было слишком много. Ли придерживался мнения, что если бы что-то случилось, то Джин бы ему позвонил. Он взял бы мобильный Феликса или воспользовался бы телефоном на ресепшене. Он нашёл бы способ связаться с ним, и пока этого не произошло, Ли предпочитал полагать, что всё не так уж паршиво, и что эту ночь он сможет провести дома, с Джисоном. А в том, что это будет ночь, он не сомневался.       Время было уже позднее, поэтому, войдя в квартиру, Ли старался не шуметь. Сняв обувь и куртку в коридоре, он направился в ванную. Принимать душ Минхо не стал, но умыться и раздеться посчитал необходимостью. В спальню он вошёл тихо. Так же тихо Хо лёг на кровать, а после аккуратно забрался под одеяло к Джисону. Он обнял омегу, и его губы привычно прижались к его шее.       — Я люблю тебя, — едва слышно произнёс Минхо.       Он ощутил, как Джисон напрягся, но после, осознав, чьи именно руки к нему прикасаются, расслабился и открыл глаза. В комнате было темно. Лампы не горели, и плотные шторы защищали от света уличных фонарей. Хан не столько увидел, сколько почувствовал, что часть кровати, где обычно спал Джин, пустует, а после ощутил аромат виноградного вина и окончательно проснулся.       — Хо? — хрипловато позвал он, оборачиваясь. Постепенно его глаза привыкли к бархатистой темноте, и он различил очертания знакомого лица. — Почему ты здесь?       Хёнджин не солгал: Хан действительно скучал, довольствуясь только непродолжительными вечерними встречами в холле, которые случались преимущественно тогда, когда он приносил еду и сменную одежду. И всё же он не ожидал проснуться и обнаружить Минхо дома. В последнее время такие резкие и неожиданные перемены не сулили ничего хорошего.       — Потому что мое место здесь, — ответил тот. — Всё хорошо. Джин с ним, — опережая вопрос Хана, произнёс Хо.       Подавшись вперёд, он прикоснулся губами к губам омеги.       — Я скучал.       Хан поморщился. Он силился понять, сколько сейчас времени, почему Хёнджина понесло в больницу среди ночи, что там случилось, и что в действительности значит слово «хорошо». Он искренне пытался, но после послал это занятие к чёрту, решив, что спросит обо всём Минхо. Но позже. Утром.       Джисон расслабился и поддался. Он обвил шею альфы руками, коснулся губ Хо кончиком языка и повернулся на спину, утягивая его за собой. Ему нравилось, когда Минхо был сверху. Нравилось лежать, ощущая на себе вес его тела, и сжимать его бёдра коленями. Хан по-хозяйски закинул ногу на его талию, прижимая ближе к себе, шумно выдохнул и запутался пальцами в волосах на затылке.       — Я тоже, — отозвался он, — тоже скучал...       Когда Минхо ехал домой, он не думал, что будет заниматься сексом или любовью. Он не думал вообще ни о чём, что связывало его с кроватью. Он горел желанием прийти в себя и наконец-то побыть с Джисоном. Хотя бы несколько часов до того, как ему нужно будет вернуться обратно в больницу и к человеку, который не нуждался в его обществе. Тогда, в машине, Ли хотел только тишины и покоя, но сейчас это желание улетучилось под натиском ароматов. Свежий арбуз и базилик смешивались с остаточным запахом коньяка и чабреца. Джин спал в этой постели – Хо это знал, но злость не пришла и ревность не ударила наотмашь.       — Мы можем закончить то, что начали в прошлый раз, — шепнул Минхо, опускаясь ниже, губами прижимаясь к шее Хана, к пульсирующей вене, а после к нежному месту на стыке плеча и шеи.       Хан отклонил голову, вздрагивая и шумно сглатывая, когда зубы коснулись кожи, и инстинктивно шире развёл ноги. Он был ещё тёплым после сна, податливым, и пах так сладко.       — Мы можем попробовать, — ответил Джисон, прогибаясь, подаваясь всем телом навстречу Хо, — но если ты вновь свинтишь в ночь, клянусь, я больше никогда под тебя не лягу.       Звучало это безобидно, но в действительности Хан был способен устроить Минхо своеобразный аттракцион воздержания. Конечно, он знал, что в прошлый раз тот не был ни в чём виноват и поступил верно, и всё же омега внутри него, неудовлетворённый и оставленный в разгар процесса, затаил тихую обиду.       — Постараюсь не облажаться, — усмехнулся в ответ Минхо.       Он опустился ещё ниже, прижимаясь губами к ямке между ключицами Хана. Он целовал его влажно и медленно. По очереди Минхо накрыл губами соски, языком сминая затвердевшие горошины. Он сжимал их губами, втягивал в рот и отпускал. Он чередовал поцелуи с укусами, жадно скользя ладонями по телу омеги.       — Приподними бёдра, — попросил Минхо, соскользнув вниз, пальцами поддевая резинку чужого нижнего белья.       Когда Хан поддался, он, склонившись, языком провёл по члену, и ему понравилось, как в этот момент Джисон вздрогнул. Приоткрыв рот, он обхватил губами влажную головку. Джисон отозвался протяжным одобрительным стоном, и неосознанно двинул бёдрами навстречу горячему рту, и его живот сделался совсем впалым. И сейчас он не думал о том, где прежде были эти губы, и где будут после этой ночи. Он закрыл глаза, запутался пальцами в волосах Минхо и глухо постанывал. Он прогибался, когда губы и язык, ласкающие его, становились особенно настойчивыми, а после расслаблялся и вновь опускался на согретые простыни. Хан змеился лёгкой волной и нетерпеливо облизывал пересохшие губы. Его брови заламывались, когда тело начинало мелко вздрагивать, и первые волны удовольствия подбирались особенно близко, а после лицо вновь расслаблялось, и он шумно выдыхал, когда Хо менял темп. Альфа держал его в напряжении, и Джисону это нравилось. Нравилась эта мнимая власть над ним, и нравилось отдаваться тоже.       — Хо, — позвал он и в очередной раз дёрнулся, — Хо...       Джисон потянул его за волосы, заставляя отстраниться, и приподнялся. Он обнял лицо Минхо обеими ладонями и провёл языком по его губам, слизывая послевкусие собственного тела.       — Сегодня я хочу кричать, — шепнул Хан, прижимаясь губами к уху. — Кричать от боли и удовольствия.       Он так сказал, и Минхо усмехнулся. Альфа внутри него рычал и ликовал. Альфа кричал о том, что это правильно. Что именно так и должно быть. Хо не пытался его заткнуть. Он вновь впился в губы Хана. Он целовал его глубоко и жадно и двигался, имитируя толчки, дразня Джисона, испытывая его нервы на прочность. Хо знал, что Хан обязательно отомстит, но не сейчас. Сейчас было его время. Он хотел тело под ним. Хотел так, как никогда в жизни.       — Ханни, — больно прикусив нижнюю губу, прорычал Минхо.       Он приподнялся только для того, чтобы перевернуть Джисона на живот. Так омега казался ему ещё беззащитнее. Так он мог проникать в его тело глубже и под совершенно другим углом.       Хо сам завёл руку Хана за спину, заставляя того сжать собственную ягодицу и отвести её в сторону. В прошлый раз они закончили практически так же, и сейчас Минхо хотел продолжить там, где их прервали. Мягко он поцеловал Джисона между сведёнными лопатками, после его губы прижались к прогнутой пояснице. Хан просил его войти, но Минхо не спешил, языком касаясь влажного входа. Он не пытался подготовить, но ему нравилось осознавать, что Джисон может кончить от одних этих прикосновений. И иногда Хану это даже нравилось. Нравилось, когда он хотел спокойного и ленивого секса, граничащего с любовью. Нравилось падать на кровать, всё ещё содрогаясь, и ощущать, как Хо медленно входит в пульсирующее разгорячённое тело, но когда он желал чего-то большего, то становился нетерпеливым. Он всё ещё сжимал собственные ягодицы, прогибаясь для Хо, упираясь плечами в кровать, но с его губ вместе со скомканными стонами начинали слетать ругательства. Хан требовал. Требовал словами, изгибами тела, собственным густеющим ароматом. Он звал Хо по имени и звал альфу внутри него.       Тот откликался.       Минхо любил Джисона. Любил его тело и душу тоже. Он любил, когда тот диктовал свои правила. Когда требовал больше, жёстче. В такие моменты Хо мог отпустить себя, поддаться соблазну и взять то, что принадлежало ему.       Хо приподнялся, чтобы нависнуть над Ханом. Он сжал основание своего члена и провёл налитой головкой по пульсирующему входу, собирая смазку. Минхо сделал это, чтобы с губ Джисона сорвалось очередное ругательство. Чтобы точка кипения достигла максимума, после которого Джисон попытался бы убрать руку, чтобы врезать ему или оттолкнуть, а после оседлать. Хо нравились такие моменты.       — Ханни, — выдохнул он, приставляя головку ко входу, чтобы после двинуть бёдрами.       Минхо вошёл, практически не встретив сопротивления. Вошёл, вжимаясь пахом в ягодицы Хана. Он задержался в Джисоне всего на несколько секунд, но не дал ему привыкнуть, отстраняясь, чтобы выйти, а после войти до самого основания. Хо двигался размашисто и жёстко и Хан под ним действительно кричал – не от боли, но от удовольствия точно. Хан под ним дрожал, цеплялся в простыни, поджимал пальцы на ногах и выгибался во время особенно глубоких толчков. Ему нравилось, когда его брали так: без лишней нежности, но с искренней страстью. Иногда, когда кому-то из них хотелось разнообразия или сил на нечто большее не было, они занимались чувственным ленивым сексом. Тогда движения Хо были томными и медлительными. Тогда Джисон вёл себя покладисто и всё время пытался заглянуть ему в глаза. В такие моменты они подолгу целовались и после близости тело не ныло. Но сейчас Хану хотелось отдаться, утонуть в аромате виноградного вина, опьянеть, ощущая крепкую хватку на своих бёдрах, и проснуться измотанным, с саднящим горлом и искусанными губами.       И Минхо двигался так, как нравилось Хану, и как нравилось ему самому. Он откровенно имел это тело. Ли целовал шею и плечи Джисона в те моменты, когда был особенно глубоко в нём, иногда замирал, чтобы зубами прихватить мочку уха или кожу на стыке плеча и шеи. Иногда Минхо наваливался на Джисона, и тогда толчки становились прерывистыми. Тогда их кожа, влажная от пота и смазки, липла друг к другу, и их ароматы смешивались в один пьянящий коктейль.       — Потерпи... ещё немного, — попросил Хо, когда ощутил, как напрягается тело Джисона, как тот подрагивает от первых волн.       Тогда Минхо вышел из него, чтобы перевернуть на спину и войти уже так, глядя прямо в глаза.       — Совсем немного, — шепнул он, упираясь руками по обе стороны от омеги, делая новый грубый толчок, отозвавшийся влажным пошловатым шлепком кожи о кожу.       Хан вздрогнул, прогнулся и подкатил глаза, но после вновь сфокусировал поблёскивающий пьяный взгляд на лице Хо. Джисон хотел бы прикоснуться к нему, огладить скулы и исцелованные губы, но вместо этого только цеплялся за руки Минхо. Его хватка то слабла, то вновь становилась крепкой. Хан захлёбывался собственными стонами и шептал что-то бессвязное. Он метался, то пытаясь сжать бёдра Хо коленями, то шире разводя ноги. Его начинало трясти. Трясти от ощущений, от волнами накатывающего оргазма, от резких грубоватых толчков. Он ощущал Минхо. Чувствовал его жар, его пульсацию и жажду тоже. И когда альфа в очередной раз двинул бёдрами, войдя до самого основания, Джисона подбросило. Он вскрикнул, широко раскрыв глаза, и затрясся под ним, содрогался всем телом.       Когда это случилось, Минхо пришлось до крови прикусить нижнюю губу, чтобы не кончить. Он знал, что Джисон не был готов к сексу, а значит, что не пил свои таблетки. Хо пришлось сдержаться. Он вышел из тела Джисона не сразу. Металлический привкус во рту дал возможность немного оттянуть собственный оргазм. Он позволил сделать ещё несколько толчков, вбиваясь в дрожащее податливое тело. Минхо кончил, резко вытащив член. Он запачкал живот Хана, глядя на то, как белёсые капли смешиваются с капельками пота, как живот Джисона мелко подрагивает.       Хан в тот момент отозвался каким-то разочарованным стоном. Минхо сделал всё правильно, но ему не нравилось, что всё закончилось так. Джисон хотел ощущать его в себе, быть с ним близким ещё какое-то время. Хотя бы несколько минут. Это были его законные мгновения после близости, когда он лежал, всё ещё вздрагивая, хватался за отголоски ускользающего удовольствия и впитывал жар чужого тела. Впрочем, он и сейчас мог это делать, хоть и не совсем так, как хотелось бы.       Джисон поднял руки, обнял Хо и потянул на себя. Он заставил его лечь полностью, давя всем весом своего тела, и улыбнулся как-то устало, но удовлетворённо. Так было трудно дышать и становилось совсем жарко, но Хану всё равно нравилось. Он не спешил ничего менять, рассеянно водя пальцами по плечам Минхо.       Он слышал, как Хо шумно втянул носом воздух, и как медленно выдохнул. Ощущал, как его губы прижимаются к шее, как влажный язык слизывает солёный пот с кожи. В такие моменты Минхо был похож на огромного кота.       — Я раздавлю тебя, — произнёс Хо.       Он старался не давить так сильно, но усталость брала своё, ленивые поглаживания усыпляли, и Ли боялся что уснёт так, прямо на Джисоне.       — Ты не настолько тяжёлый, — усмехнулся Хан.       Он склонил голову, чтобы мимолётно поцеловать Хо где-то в районе виска, и расслабился, прикрывая глаза. Ему было хорошо. По-особенному. Тело млело, в мышцах ощущалась приятная усталость, и бёдра были всё ещё влажными. Джисон провёл языком по собственным губам и выдохнул горячий воздух. Хотелось пить, но желания вставать с кровати ни ради душа, ни ради обычной воды не было.       — Я скучал, — как-то рассеянно произнёс Хан. — Помнишь, когда мы только познакомились, ты всегда брал меня так. Тебе хватало сил отбегать смену, а после прийти в мой номер, чтобы заняться со мной любовью.       Джисон спрашивал, но Хо не спешил отвечать. Ласковые прикосновения и любимый аромат убаюкивали. Они словно нашёптывали ему о том, что пора спать. Минхо практически поддался этим уговорам, но слова Хана немного всколыхнули засыпающее сознание.       — Если я скажу, что был молод, это оправдает меня?       Хо приподнялся на локтях. Он не хотел увеличивать расстояние между ними, поэтому выбрал такой способ, чтобы посмотреть Джисону в глаза, кончиками пальцев провести по его щеке и лбу, убирая тёмные пряди влажных волос.       — Или мне стоит пойти на второй заход, чтобы напомнить тебе и себе о том, что я не так уж и стар? — Минхо дразнился. Тяжёлые мысли отступили, пусть и ненадолго. Хо смотрел в глаза Хана и улыбался. — Для этого мне нужно минут десять. Сойдут поцелуи, чтобы подзарядить меня.       — Нет, — протянул Джисон, качая головой, — давай сегодня без второго захода. Завтра, точнее уже сегодня, мне нужно быть в студии. Если буду выглядеть так, словно меня всю ночь утюжил бульдозер, то мне спасибо не скажут.       В любой другой день Хан был бы не против продолжить, но ему действительно нужно было работать и выглядеть для этой работы соответствующе, а ещё он беспокоился о Минхо. Тот не ночевал дома неделю, практически круглосуточно находясь в больнице. Хо устал. Так Джисон думал, и полагал, что сейчас этой близости вполне достаточно для них обоих.       — Так меня ещё никто не называл, — усмехнулся в ответ Ли.       Он вновь коснулся пальцами щеки Джисона и, прикрыв глаза, склонился к его лицу. Хо потёрся кончиком носа о нос Хана, и в этом жесте была преданность и любовь, слепое обожание и немая благодарность.       — Тогда продолжим завтра. Когда ты заканчиваешь работу в студии? Если я успею, я мог бы забрать тебя.       Минхо не знал, сколько времени займёт больница, но подозревал, что немного. И если у него будет такая возможность, он хотел бы забрать Джисона с работы так, будто они только начали встречаться, и он, Хо, был на стадии ухаживания.       — Забрать? — повёл бровью Хан, хотя в темноте спальни Ли вряд ли это видел.       В последний раз альфа забирал его с работы тридцать второго никогдабря. Так Джисон думал и, естественно, утрировал, но если отнестись ко всему серьёзно, то Минхо действительно давно к нему не приезжал без причины и повода. И не столько потому, что не хотел, а потому что зачастую у них не совпадали рабочие графики. Изредка Хо мог подбросить его до работы, но обратно Хан добирался пешком или на такси.       — Закончу не позже пяти. Приезжай, если, конечно, не передумаешь и тебя ничего не задержит.       — Не передумаю, — качнув головой, ответил Минхо.       Касательно второго варианта он не стал ничего говорить. С Феликсом сейчас был Джин, и ему самому вряд ли там было место. О том, что им с братом сложно найти общий язык, Минхо понял ещё в первые дни, когда пытался помочь Феликсу подняться с кровати. Тогда тот злился на него и всячески пытался доказать, что справится сам, а после, когда ничего не получилось, просто провёл весь день в постели, отказываясь от реабилитации. Это был всего лишь один из десятка примеров, но именно он показал Минхо, что кроме Джина с Феликсом никому не справиться.       — Думаю, моему обществу Феликс предпочтёт общество Джина, поэтому я возьму на себя твои обязанности. Привезу Хёнджину поесть и сменные вещи. После я свободен. Всё равно на работу пока выйти не могу.       Когда Минхо понял, что у него не выходит быть хорошим парнем, братом и другом и при этом работать, ему пришлось отказаться от долгожданного турне. Хо выбрал семью, и пока он не был твёрдо уверен, что всё наладилось, он не мог вернуться к привычному ритму жизни.       — Волнуешься о нём? — спросил Хан, когда всё-таки выбрался из-под Хо и устроился у него на груди. — О Джине, — уточнил он.       Впрочем, особого смысла в этом вопросе не было. Джисон и сам переживал. Не настолько сильно, чтобы сорваться и поехать в больницу, где его присутствие, вероятнее всего, никому не было нужно, но достаточно, чтобы задумываться о том, как сейчас Хван и не оставит ли он Феликса уже этим утром.       — Волнуюсь, — помедлив, согласился Минхо, а после добавил: — о них обоих. Я...       Он запнулся, не зная, как отреагирует Джисон на правду о том, что на самом деле происходило с Феликсом. Хо опасался, что омега вспылит, назовёт его идиотом и уйдёт. А может, выгонит его, что было бы даже заслуженно, потому что он, Минхо, облажался как старший брат, друг и парень тоже.       — Феликс… С ним сложно. Я не знаю, как с ним обращаться. С ним таким. Ранимым, кусающимся и отталкивающим. За эти дни мы едва перекинулись парой фраз. И если бы не Джин, я не знаю, что бы тогда произошло.       Джисон как-то понимающе вздохнул, и его рука вновь задвигалась, рассеянно поглаживая Хо по груди.       — Когда Джин впервые попросил меня присмотреть за Феликсом, всё было тоже достаточно сложно. Он тяжело шёл на контакт, выглядел настороженно, мало поддерживал беседу. В какие-то моменты его нужно просто перетерпеть, где-то надавить, где-то подключить шантаж. За время общения с ним я для себя сделал два вывода. Первый – он не доверится тебе раньше, чем ты откроешься ему или хотя бы дашь понять, что готов это сделать, — говоря это, Хан вспоминал их первый разговор на кухне в квартире на двадцать третьем этаже. Тогда он поделился с Феликсом частью своей жизненной истории, впустил его в свой мир, и постепенно тот тоже начал открываться. — А второй – не стоит относиться к нему с жалостью. Видел, как с ним обращается Джин? Он делает всё с таким видом, словно просто выполняет предписания врачей, а неспособность Феликса сделать что-то самостоятельно абсолютно не при чём. Это не совсем правда, да, но он даёт веру. Скажет, что нужно пройти четыре шага, похвалит за то, что тот сделал шесть, и никогда не признается, что норма была где-то в районе десяти.       Джисон усмехнулся и пошевелился, устраиваясь удобнее.       — Это, правда, сложно.       — Наверное, я не создан иметь детей, — невпопад ответил Хо.       Его мечта о большой семье разбивалась о суровую реальность. Он был неприспособлен быть отцом, и разговор с Джисоном о детях сейчас казался ему самонадеянным, немного глупым. Феликс показал ему, что такие, как он, не обладали должным терпением и не умели договариваться. Так Хо думал, но развивать эту тему дальше не хотел.       — Джин справится. А мы поможем, чем сможем. Возможно, это сейчас единственное правильное решение.       — Поможем, — согласился Хан, — но простит ли Хёнджин его по-настоящему – вопрос.       Джисону всё ещё не давала покоя испорченная картина. Он не возвращался в квартиру на двадцать третьем этаже ни разу за прошедшую неделю и не знал, лежит ли портрет до сих пор посреди гостиной или кто-то его всё же убрал в более укромное место, но однажды он проходил мимо Хвана и увидел, чем тот занимался, когда брал ноутбук Минхо. Все эти дни или какую-то их часть Хёнджин был поглощён вопросом продажи своей квартиры. Хана это беспокоило, потому что обычно тот не принимал спонтанных решений и тем более не пытался избавиться от собственных воспоминаний таким способом.       — И не говори о себе так. У тебя будут дети. Просто не сейчас. Сейчас ещё рано. И для тебя, и для меня тоже, — время от времени между ними завязывались подобные разговоры. Хан считал их вполне нормальными с учётом специфики их отношений, но иногда начинал думать, что Хо видел проблему не столько в себе, сколько в нём самом, постоянном приёме таблеток и нежелании отказаться от карьеры рады детей.       А Минхо… Минхо хотел спросить о том, а простил ли его Хан. Не Джина, а своего истинного. За то, что задерживался на работе и забывал о важных датах. За то, что многое держал в себе, и за предложение, сделанное слишком поспешно. Конечно, Хо помнил, что они уже говорил на этот счёт и делали это не раз, но также альфа помнил и то, что обиды больно ранят и никогда не исчезают бесследно. Он сам тоже многое не мог простить ни себе, ни Хану. И всё же сейчас он предпочёл промолчать, проглотить свой вопрос и, слепо нашарив ладонь омеги, сжать её в своей руке.       — Будут, — согласился он, хотя и сделал это скорее для того, чтобы они не возвращались к этому разговору. — И Джин... даже если не простит, то просто не сможет отказаться. Связь между ними сильная.       — А между вами? — спросил Хан, подозревая, что Хёнджин уехал в ночь не только ради Феликса, но и ради Минхо тоже. Возможно, не ради самого факта встречи, потому что увидеться они могли и в менее травмирующей обстановке, но ради того, чтобы облегчить его жизнь, дать возможность отдохнуть       — Между нами? — переспросил Минхо, не совсем понимая, о чём спрашивал Джисон. В голове промелькнула мысль о том, что Хан всё знает, но она исчезла так же быстро, как и появилась, потому что Хо был уверен, что если бы омега что-то знал, то высказал бы ему всё ещё тогда.       — Ты ведь о Феликсе говоришь? Связь с ним… мне всё чаще кажется, что её нет. А если и есть, то с каждым днём она становится всё тоньше.       Хан качнул головой. Природу связи и то, какой она была между Феликсом и Хо, он знал. Знал и надеялся, что со временем всё изменится. Точнее он был уверен, что это обязательно произойдёт, потому что он сам был тому свидетелем. Там, в загородном доме, Хо и Феликс были близки. Возможно, ещё не так, как следовало бы, но всё же в те дни они проводили время вместе и выглядели счастливыми.       — Я говорю о Джине. Насколько сильная связь между вами? Ты обещал любить его. Так ты сказал.       Хан не видел, как губы Минхо сжались в тонкую полосу, и как его брови болезненно нахмурились, но он слышал, как забилось в груди его сердце.       — Ты ведь всё знаешь, да? — спросил Хо, но ответа ждать не стал. — Я не знаю, — продолжил он. — Думаю, сильная. По крайней мере, мне хотелось бы в это верить.       — Знаю, — тихо шепнул Джисон.       Вообще он мог бы сказать, что не понял вопроса, или спросить, что именно, по мнению Ли, он должен был знать, но не стал этого делать. Хан действительно знал. Пусть ему никто не сказал напрямую о том, что именно произошло в ту ночь, когда он сам был в больнице и держал Феликса за руку, но он понял всё практически сразу и за минувшие дни успел убедиться в своей правоте. Он задавал Минхо безобидные простые вопросы, и те ответы, которые тот давал, позволили ему вырисовать полноценную картину происходящего.       — Знаю ещё с того самого дня.       В целом Хан мог бы молчать и дальше, но он подозревал, что эта тайна мучает Хо. Он хорошо его знал. Его и постоянно бодрствующую совесть. И сейчас этот разговор Джисон завёл не столько ради себя, сколько ради Минхо, чтобы дышать ему стало легче.       — И ты не злишься? — тихо спросил Хо.       Всё внутри него скрутилось в уже знакомый ему тугой комок. Что-то надавило на лёгкие и не дало ему сделать вдох. Казалось, будто ещё немного, и он задохнётся – от стыда, от сожаления и от чувства вины. Его пальцы дрогнули, и он крепче сжал ладонь омеги в своей руке, будто опасаясь, что тот всё же уйдёт.       Хо поднёс ладонь Джисона к своим губам, мягко прижимаясь к бледным пальцам.       — Только не уходи, прошу тебя…       — Не бойся, — произнёс Хан, мягко поглаживая щёку Хо большим пальцем, — я не уйду. Ты меня знаешь: если бы я хотел что-то сделать, то сделал бы это уже давно.       Джисон поднял голову вверх в попытке посмотреть в глаза Минхо, но увидел только тусклые очертания его лица. Он моргнул несколько раз, попытался прищуриться, но после оставил это и вновь опустился щекой на его плечо.       — Поначалу я злился, — признался Джисон. — Это была очень яркая, но мимолётная вспышка, за которой пришёл страх. Обычно это я всегда уходил, и никогда ещё не случалось так, чтобы ушёл ты. И я понял, что меня это пугает. Я действительно боюсь тебя потерять. А ещё... даже если бы я хотел тебя в чём-либо обвинить, то не имею на это права. Только не после всего того, что случилось, — тихо говорил Хан, пытаясь поделиться собственными мыслями и чувствами. — Ты многое мне простил, и если тебе нужно моё прощение, то оно у тебя есть. А если нет, то просто знай, что я ни в чём тебя не виню.       Минхо вздрогнул, ощущая, как предательски защипало в глазах. Он как-то судорожно втянул воздух и шумно сглотнул. То, что говорил сейчас Хан, не оправдывало его измену, но в какой-то степени облегчало ношу. Минхо не хотел бы разрывать ту связь, что образовалась между ним и Джином, даже если она была неправильной. Он нуждался в ней, как в спасательном круге посреди бушующего шторма. Как в глотке свежего воздуха в душной комнате.       За те дни, что Хо провёл в осознании того, что его истинный ему изменил, в нём много переменилось и сломалось тоже. Он всё ещё восстанавливался после всего, что было, и Джин был тем, кто помогал ему в этом. Они оба спасали друг друга так, как умели. Поэтому Хо так опасался разоблачения и того, что, узнав всё, Джисон бросит его. Что он не примет то, что ему тоже нужен кто-то, с кем можно было бы себя отпустить.       — Я люблю тебя, — просипел Хо.       Он не просил прощения, но его губы шептали слова благодарности и любви. Они скользили по пальцам Джисона, по его запястью и предплечью. Минхо целовал, чтобы как-то справиться с собой и накрывающими его эмоциями, но его руки всё равно подрагивали. Хан это ощущал, и сжимал ладонь Хо всё крепче, а после приподнялся и накрыл его губы своими. Он увлёк его в чувственный поцелуй, выпивая сбитое дыхание, а после отстранился, чтобы оставить поцелуй на щеке, линии челюсти и даже кончике носа. Джисон пытался успокоить Минхо этими прикосновениями. Он не знал, получится ли, но всё равно не хотел его оставлять один на один со всколыхнувшимися эмоциями. В прошлом Хан делал это слишком часто, но сейчас пытался всё исправить.       — И я тебя люблю, — шепнул он. — Тебе больше никогда не будет одиноко.       Минхо ловил этот шёпот и отвечал на поцелуи. Он не настаивал на сексе, но его тело всё равно отзывалось и жаждало. Пусть без продолжения, но Хо вновь хотел ощутить, как Хан вздрагивает под ним. Он подмял омегу под себя, чтобы поцеловать мягко и чувственно. Хо ластился и говорил, что Джисон – лучшее, что случилось в его жизни. Хан выпивал эти слова из его губ. Он обнимал Хо, опоясывая его спину руками, после скользнул ладонями ниже, огладил талию и сжал ягодицы. Он сам притянул Минхо ближе к себе, сам двинулся под ним лёгкой волной. Джисон вновь позволил ему взять его тело, отдался. Он принял Хо с тихим стоном, ощущая, как тот проникает всё глубже, и делает это медленно, чтобы на этот раз действительно заняться любовью.