"Твои волосы пахли виноградом 2"

      Об этом родителям Джина, Минхо и Джисону сказали врачи скорой помощи, реанимировавшие Хвана. Ещё на самом въезде на кладбище Хо видел машину скорой. Её нанял отец Хёнджина на случай, если кому-то из присутствующих станет плохо. Тогда никто из них ещё не знал, насколько на самом деле это было правильным решением. Решением, спасшим Джину жизнь.       Хвана привезли в реанимацию спустя тридцать минут после того, как машина скорой покинула территорию кладбища. Ли и Хан приехали следом. Они провели в больнице всю ночь. Ли хорошо помнил тот самый момент, когда им позволили переодеться и войти в палату, где лежал Хёнджин – бледный, подключённый к аппаратам и, казалось бы, уснувший навсегда. Тогда Минхо держался из последних сил. Он обнимал Хана за плечи и старался игнорировать противный писк, сопровождающий биение чужого разбитого сердца.       В тот день им не позволили остаться в больнице, и Ли с Ханом были вынуждены вернуться в дом – большой и некогда казавшийся уютным, но конкретно сейчас встретивший холодом утраты и болью. Тогда, лёжа в кровати и обнимая Джисона, Минхо позволил себе открытые слёзы. Он плакал навзрыд и неразборчиво просил того, кто там, наверху, не забирать у них ещё и Джина. Сломленного, балансирующего на тонкой грани Джина, зависшего между жизнью и смертью. Джина, который так и не пришёл в себя ни на следующий день, ни через неделю.       Прошёл месяц. Минхо и Хан приходили в больницу практически каждый день, иногда оставаясь в палате на ночь. Обычно в такие моменты они помогали медперсоналу, следили за тем, чтобы тело Джина не потеряло способность двигаться, чтобы Хван не забывал, как звучали голоса тех, кому он был ещё дорог. Хо взял перерыв на работе и сегодня пришёл в палату один. У Джисона были съёмки, и тот должен был подъехать после обеда, ближе к вечеру.       Ли сидел на краю кровати, массируя ноги Хёнджина и рассказывая о кошках, о том, как на улице тепло, и что он и Джисон ждут, когда Джин к ним вернётся. Это стало обыденным – приходить и рассказывать обо всём, что случилось за день, о том, какая погода сейчас за окном, какое время суток и что они планируют делать завтра. Это создавало ощущение течения жизни, помогало успокаиваться, смазывало однообразные звуки работающих аппаратов. Иногда Минхо сталкивался здесь с родителями Джина. Те выглядели уставшими и, может, даже постаревшими, но они всегда благодарили и его, и Хана за то, что они не забывали их сына, не оставляли его одного слишком надолго.       Сегодня в палате их не было, так что Ли приходилось вести монолог в тихой надежде, что Хёнджин его однажды услышит и пойдёт на голос. Раньше Хо в это не верил, но сейчас готов был цепляться даже за эту теорию, граничащую с чудом.       К обеду собранные за прошлый день истории закончились, за окном больничной палаты не происходило ничего примечательного, и Ли пришлось замолчать. И теперь уже он сидел у чужой кровати и сжимал неподвижную руку, и, наверное, кто-то сверху услышал его молитвы, потому что после обеда пальцы Хвана дрогнули и слабо сжались. Джин поморщился. Он ощущал чужое тепло, и обоняние щекотал знакомый аромат с нотами винограда. Аромат совсем родной, такой свежий и нужный.       — Феликс... — сипло выдохнул Хёнджин.       Это имя ударило Хо наотмашь. Он ни на минуту не забывал о брате. Они с Джисоном ездили к Феликсу каждые выходные, чтобы навестить, рассказать, как у них и Джина идут дела, или просто посидеть в тишине. Это была необходимость и проявление той любви, которую они так и не смогли и, что важнее, не хотели давить в себе.       Они любили Феликса. Всё ещё.       Ли ощутил, как в глазах неприятно защипало и как дышать стало сложно.       — Минхо, — совсем тихо произнёс Хо, свободной рукой потянувшись к кнопке вызова медсестры. — Воды... дать тебе воды? — спросил Ли, взглядом скользнув по прикроватной тумбочке и по бутылке воды, которую он там оставил для себя и для очередного букета цветов на тот случай, если тем понадобится немного больше, чем уже было в вазе.       Хван не ответил, но он пошевелился и повернул голову в сторону Хо. Джин хорошо понимал, кто он, где и кто находится рядом с ним. Он понятия не имел, сколько времени провёл в этом месте, но помнил всё, что случилось с ним и его жизнью до того, как он оказался в больнице. Но, несмотря на это, Хёнджин смотрел на Хо с какой-то неизбывной надеждой, практически мольбой. Он хотел, чтобы Ли крепче сжал его руку и сказал, что он, Джин, просто попал в аварию, или очень сильно ударился головой, или с ним случился какой-то другой несчастный случай, и всё, что он видел, ему приснилось, было бредом воспалённого сознания, его потаёнными страхами. И гроб, и Феликс с сероватой холодной кожей, и дождливое утро в цветах – всё это было плодом его воображения, и его истинный был где-то здесь, в этой больнице, просто не рядом. Может, он вышел за кофе или говорил в коридоре с кем-то по телефону, или был занят ещё каким-нибудь незначительным делом.       — Хо, пожалуйста... — прошелестел Джин, ощущая, как больно обжигает глаза.       Хван просил его, но Ли нечего было ему ответить так же, как не было что ответить Джисону в день похорон Феликса. Он не мог воскресить мёртвого и не мог залечить раны, причинённые утратой, боль от которой Минхо не мог себе даже представить. Потерять истинного – всё равно, что умереть. Он сам бы точно умер, если бы давно, казалось бы, всю жизнь назад, не помирился с Джисоном. Он умер бы, как умер Джин: от разбитого сердца, в квартире, где кроме него и кошек никого не было.       — Прости, — поднеся к губам руку Хвана, качнул головой Хо. — У тебя остались только мы. Я и Джисон. Не бросай нас, Джин... пожалуйста.       Минхо понимал, что просил у Джина слишком много, но он не был готов попрощаться и с ним. Поэтому он приходил сюда практически каждый день. Поэтому говорил с Хваном обо всём и ни о чём, и вечерами, когда уставший Джисон засыпал на его плече, Ли молился всем богам о том, чтобы Хёнджин однажды проснулся.       — Я люблю тебя...       Это последнее, что успел произнести Хо, прежде чем в палату пришла медсестра, а за ней и врач. А после повторилось практически то же, что случилось в день похорон. У Джина не было столько сил, чтобы сопротивляться и вырываться так, как он делал это тогда, но он всё равно плакал, срывал с себя трубки, пытался подняться с постели. В этот раз его урезонили быстро и седировали раньше, чем сердце вновь дало сбой. Хван ощущал, как плывёт сознание, но так и не уснул. Он лежал, смотрел в потолок немигающим взглядом, ощущал, как к нему вновь прикасаются тёплые руки, и из уголков его глаз текли бесконтрольные непрекращающиеся слёзы. Он молча оплакивал Феликса, все их хорошие дни и все плохие дни тоже. Точнее в то прошлое время они казались плохими, но сейчас были драгоценными, потому что тогда Феликс был жив, тогда всё, что между ними случалось, они могли исправить прикосновениями, поцелуями, тихими разговорами по душам. Исправить смерть было невозможно. И Джил жалел о том, что вообще очнулся, потому что там, в беспамятстве, ему было хорошо. Там он был со своим истинным, там всё пахло их ароматами, там Феликс улыбался ему своей доброй яркой улыбкой.       Хван не реагировал, когда Минхо звал его по имени или пытался с ним говорить, но в какой-то момент он перевёл на него взгляд своих воспалённых глаз и спросил:       — Могу я попросить тебя об одолжении?       Лицо Хо замкнулось. Он знал, что в больницу едет Джисон. Ли прочёл об этом пару минут назад, прежде чем выключил телефон и оставил его на прикроватной тумбочке.       Минхо чувствовал, как что-то внутри него снова рушится. Что-то, что он пытался построить весь последний месяц.       — Джин... я...       Он не хотел соглашаться. Ли ещё не знал, о чём собирался попросить его Хван, но он догадывался. И впервые в жизни Минхо надеялся, что не прав. Что Джин сильный. Что он справится если не ради себя, то ради Феликса, своих родителей и него с Джисоном. Хёнджин был им нужен. Всем им.       — Я выслушаю тебя, — наконец-то произнёс он. — Но я не могу ничего обещать.       Губы Джина дрогнули. Он сделал судорожный вдох, медленный выдох, сглотнул и после заговорил:       — Забери меня домой, Хо, — попросил он. — Я хочу вернуться в наш дом. Сам я не дойду, — продолжил Хван, достаточно здраво оценивая силы собственного тела, — но если ты мне поможешь, всё получится. Я подпишу всё, что требуется. Я знаю, так можно. Просто увези меня отсюда. 0       — Хорошо, — кивнул Минхо. Это было то, что он мог сделать. Или думал, что может. — Если мне разрешат, я сделаю это, — пообещал он.       Несмотря на постоянные физические упражнения, на поддержание жизни Джина и все те препараты, которые вводили в тело Хвана, Ли не был уверен, что сейчас лучшее время, чтобы забирать того домой. Здесь, под присмотром врачей, Минхо мог бы хотя бы быть уверенным, что в случае чего Джина спасли бы. Там, в доме на окраине города, он сам был бессилен. И всё же Ли хотел верить в то, что они на пути если не к полному выздоровлению, то хотя бы к частичному. А ещё он помнил, что, когда Феликс болел, ему было невыносимо находиться в больнице. Ему и всем, кто его окружал. Поэтому Минхо не просил Хёнджина передумать.       — Скоро приедет Хан. Сможешь потерпеть ещё немного? Я переговорю с врачом и твоими родителями.       — Не надо с родителями, — поморщившись, покачал головой Джин.       Он понимал, что, скорее всего, они приезжали к нему и сидели здесь, у его кровати. Понимал, что его родители боялись за него, и знал, какое решение они бы приняли, если бы Минхо им сейчас позвонил. Они бы попытались оставить его здесь, в больнице, и на самом деле это было бы правильным и логичным решением, но Хёнджин не хотел. Все его естество стремилось вернуться домой. Это не было подсознательной попыткой самоисцеления или успокоения. Он просто вновь хотел оказаться в доме, где не так давно был счастлив, где, быть может, ещё сохранился аромат Феликса, его вещи и тень. Пусть так, но Хёнджин хотел снова ощутить его присутствие – незримое, но где-то рядом.       — Просто забери меня. Пожалуйста, Хо.       Хёнджин просил снова и снова, но Ли ничего не ответил. Как и просил Джин, он не стал звонить его родителям. По крайней мере, он не стал делать этого сразу. Вместо этого Хо дождался, когда приедет Хан, и уже после ненадолго покинул палату, чтобы переговорить с лечащим врачом Хёнджина. Разговор вышел не из приятных, но, как Хван и сказал, Минхо действительно смог его забрать. Для этого пришлось постараться. Джин был слаб. Ему требовалась реабилитация и целый список лекарств, а ещё хорошее питание.       Ли сам отнёс Хёнджина в машину. И сам занёс его в дом, где их ждал Лакки и кошки, но не Феликс. Его здесь больше не было. После похорон сам Минхо только несколько раз заходил в комнату Хвана и брата, чтобы вытереть пыль и забрать с подоконника цветочные горшки. Ему больно было оставаться в том месте, где аромат винного винограда терялся среди вещей и посторонних запахов.       — Я... могу подготовить тебе гостевую спальню, — произнёс Хо, опустив Джина на диван в гостиной. Он потянулся к клетчатому пледу, оставленному здесь Ханом, и поспешил накрыть чужие несколько исхудавшие ноги.       — Не надо, — Джин покачал головой и огляделся.       Он всё ещё неосознанно искал Феликса взглядом, хотя и знал, что его здесь не ждёт ничего, кроме тишины, его собственных картин и чужих никому не нужных вещей. И всё-таки за то время, которое они здесь прожили, Хван слишком сильно привык, что Феликс встречал его всегда, когда он возвращался с работы. Встречал в их саду, если гулял в это время с Лакки, или в холле, если для прогулок было слишком холодно. Джин привык к его аромату, объятиям и вопросам о том, как прошёл его день. Он очнулся совсем недавно, но ему этого уже не хватало. Хван не умел жить без Феликса и сомневался, что способен этому научиться, потому что не понимал, зачем ему вообще жить в мире, где нет его истинного, где больше никогда не будет тех чувств, что он испытывал при виде его улыбки, и никто больше не позовёт его по имени голосом Феликса.       — Я буду спать в нашей спальне, — прошелестел Джин, свешивая ноги с дивана и кое-как упираясь руками в обивку. — Не надо другую.       — Это плохая идея, Джин, — попытался возразить Минхо.       Он сам не был здоров. Этот месяц измотал его сильнее, чем день похорон. Физически Хо был ещё неплох, но внутри него всё было разбито вдребезги. Было больно даже дышать в месте, где уже никогда не будет Феликса. В месте, где каждый уголок, каждая вещь напоминали об утрате, раны которой были ещё слишком свежи, чтобы заклеить их пластырем. И всё же Ли знал, что не имел права запрещать Хёнджину быть там, где тот хотел.       — Впрочем... это ведь твоя спальня. Если ты хочешь, я отведу тебя туда.       — Я сам дойду. Позже, — ответил Хёнджин.       Дышал он с трудом и сидел тоже. То, что он пришёл в себя совсем недавно, давало о себе знать. Ему ещё рано было вставать с постели, активно двигаться и покидать пределы больницы, но Джин настоял, и теперь его тело функционировало на пределе своих возможностей. Ему нужно было лежать и набираться сил, и всё-таки занять горизонтальное положение Хван не торопился. Он хотел ещё немного побыть здесь, в этой гостиной. В месте, где все они были счастливы, когда сидели за рождественским столом, и мечтали о будущем, и всё ещё было хорошо. Хёнджин хотел сказать ещё что-то, но после зацепился взглядом за Хо и сжал губы в тонкую полосу. Минхо было больно. Он это точно знал. Он видел это по его глазам, по напряжённо сжатым пальцам.       — Подойди, — позвал Джин, постепенно осознавая, что в этом доме он был не единственным, кого коснулась утрата. — Посиди со мной, Хо.       Ли коротко кивнул. Он сел на диван. Сел ближе, чем следовало, чтобы стать для Хвана если не точкой опоры, то подспорьем, чтобы тому не приходилось напрягаться.       — Может, всё-таки ляжешь? — спросил Хо, похлопав себя по коленям.       Пока Джисон по его просьбе был на кухне, готовил чай и просто приходил в себя, Минхо мог провести время с Джином. Позволить ему лечь и быть с ним до тех пор, пока тот не захочет подняться и добраться до своей спальни, где практически всё осталось так, как и было – нетронутое, но и не забытое полностью.       Джин покачал головой. Лечь он отказался, но привалился к плечу Хо, потому что сидеть так было проще; потому что ему действительно нужна была опора. А после Хван понял, откуда взялись те самые ноты сладковатого винограда, которые он ощутил там, в больнице. Он никогда не забывал, чем и как пах Хо, но в тот момент его воспалённое сознание хотело верить, что это был аромат Феликса. Сейчас он всецело осознал, что это был запах Минхо, который сидел у его кровати и, наверное, приходил так часто, что им пропитались вещи вокруг. Запах, который успокаивал что-то внутри и вместе с тем причинял боль. Джин закрыл глаза. Он зажмурился, повернул голову, прижался к плечу Ли и вдохнул воздух судорожно и слишком глубоко. На какое-то время он замер в таком положении, и его пальцы до побелевших костяшек вцепились в старый лоскутный плед.       — Как долго меня не было? — с трудом проговорил Джин, ощущая, как пережимает горло.       Хо не спешил что-то ответить и не отталкивал Хвана, позволяя тому надышаться теплом или ароматом – неважно, только бы тот был рядом. Ли накрыл его руку своей и сжал мягко, но ощутимо.       — Разожми, — попросил Минхо. — Ну же... Джин.       Он просил, стараясь хоть немного снять напряжение, позволить Хвану сжать его руку, чтобы тот ощущал чужое прикосновение. Кожа к коже. Когда это произошло, он переплёл их пальцы и наконец-то ответил:       — Месяц.       Это был бесконечно долгий месяц. Месяц, полный боли, кошмаров и отчаяния. Месяц тревоги и ночных шорохов. Месяц видений и полного разрушения.       — Ты оставил нас на целый месяц. Я боялся, что ты не очнёшься. Твоё сердце в тот день... оно остановилось.       — Моё сердце... — глухо повторил Хван.       Он неосознанно потянулся к своей груди и сжал футболку в районе, где ощущалось глухое биение. Если у него до сих пор и было какое-то сердце, то очень больное, слабое. Оно ощущалось чужим, и Хёнджин не мог понять, для чего оно вообще бьётся.       — Лучше бы ему было не запускаться снова, — тихо произнёс он, опуская взгляд на сплетённые пальцы.       Хёнджин был честен. Честен с Минхо, с Ханом, застывшим в дверях за их спинами, и с самим собой тоже. Он не хотел жить. Он не понимал, как и зачем это делать без Феликса. Тот появился в его жизни меньше года назад. Они провели вместе совсем мало времени, но этого хватило, чтобы Ли полностью перекроил его судьбу, чтобы всё, что когда-то было дорого и ценно, потеряло всякий смысл. Хёнджин всё ещё любил Хо и любил Джисона тоже. Они по-прежнему были его семьёй, но не могли заменить ему истинного и залатать дыру в груди. По крайней мере, сейчас.       — Ты не злись на меня, — выдохнул Хван, ощущая, как Минхо крепче сжимает пальцы. — Вы оба не злитесь. Я не забывал о вас и о родителях тоже. Но я бы предпочёл не просыпаться. Там, во сне, мне было хорошо. Я видел Феликса. Он был со мной рядом. Я мог держать его за руку, обнимать, разговаривать. Как мне жить со знанием, что этого больше никогда не случится, что я здесь, живой, а он...       Джин не договорил. Его голос осип и он, склонившись, закрыл лицо руками. Хо не стал его останавливать. Он считал, что Хван должен выплеснуть всю ту боль, что копилась в нём с того самого момента, как тот открыл глаза. С момента первого вдоха без аппаратов и без Феликса тоже.       — Я не злюсь, — произнёс Минхо, поворачиваясь, чтобы обнять Джина и потянуть его, заставить всё-таки лечь на свои колени. — Больше нет.       Ли тоже хотел быть честен с Хёнджином. Он злился на него в первые дни. На него за то, что тот бросил их. На себя за то, что оказался плохим старшим братом и другом тоже. И на опухоль, поглотившую солнце. Феликс был их солнцем. Самым ярким, веснушчатым солнцем, которое согревало изнутри. Несмотря на всё то, что случилось с ними, на все ссоры и недомолвки, Минхо любил Феликса самой чистой, искренней любовью. Любил так, как не мог бы полюбить никого другого, даже Хана, своего истинного, потому что Феликс был его братом, и в их венах текла одинаковая виноградная кровь. Когда Феликс умер, внутри Минхо тоже что-то умерло.       — И я не могу понять глубины твоей боли и не могу заставить тебя жить, но... я прошу тебя дать нам шанс. Джин... дай нам немного времени... хотя бы пару месяцев, и если эта боль не утихнет... если мы не сможем её приглушить, тогда...       Минхо запнулся на полуслове. Он прикрыл глаза и, глубоко вдохнув горький аромат коньяка и увядающего чабреца, продолжил. Склонившись, он произнёс так, чтобы это услышал только Хёнджин:       — Я сам помогу тебе уйти...       В этот момент Хван затих. То есть он всё ещё плакал, но это были немые слёзы. Он не собирался кончать жизнь самоубийством. Точно не сегодня и не в этом доме. Джин вернулся сюда не ради этого. У него ещё были дела. Ему нужно было позаботиться о Лакки, дописать все свои начатые картины, в особенности те, на которых был изображён Феликс, успокоить родителей и навестить своего истинного там, на кладбище. Однако после, когда список дел подошёл бы к концу, когда он бы стоял посреди спальни с осознанием, что всё прошлое завершилось, а новое так и не началось, то да, Хёнджин пожелал бы уйти и, наверное, в этом ему действительно понадобилась бы помощь. Помощь кого-то, кто его понимал. Кого-то, кто не стал бы ему мешать и выполнил бы последнюю просьбу. Джин не хотел, чтобы его закапывали в землю рядом с Феликсом. В такое единение он не верил. Он бы пожелал быть кремированным, стать светом, согревающим землю, стать ветром, блуждающим среди зелёных туй, стать пылью, осевшей на могильном камне.       Хёнджин едва заметно, но всё-таки кивнул, а после он почувствовал, как к нему прикасаются тёплые руки Джисона. Тот опустился на пол и попытался то ли обнять Хвана, то ли накрыть собой его тело. Хану было тяжело. Он работал, потому что так было нужно, и плотно сидел на своих таблетках. Иногда Джисон принимал их так много, что его взгляд становился стеклянным, а он сам замирал и подолгу сидел неподвижно, но это было лучше, чем то, что происходило с ним в самом начале. Ночью Хан мучился от кошмаров, а днём бился в истериках. Он этого не хотел, но на него накатывало, и Джисон ничего не мог с этим сделать. Его трясло так, что он начинал задыхаться. Вдвоём с Хо они с трудом пережили это время. Спустя две недели ему начало становиться лучше. Необходимость ездить в больницу, поддерживать порядок в этом доме, ухаживать за питомцами и Хо отвлекала. И сейчас, когда Джин очнулся и вновь был здесь, Джисон не хотел слышать никаких «если». Он не мог потерять ещё и Хёнджина. Для себя Хан знал, что не выдержит. Он бы не умер, но, скорее всего, его психика окончательно бы сдала. Что было бы после, Джисон представлять не хотел.       — Ты обещал о нас заботиться и не можешь забрать своё слово назад, — просипел он.       Хан так сказал, и Минхо крепче обнял Джина. Возможно, в этом не было нужды, но ему, как и Джисону, ещё было, что ещё сказать. На кончике языка крутилась сотня причин жить и только одна – не делать этого. Последняя, к сожалению, перевешивала.       — Мы одна семья. Так будет, что бы ни случилось. Ты – всё, что у нас есть.       — Это неправда, — ответил Джин и кое-как высвободил одну руку, чтобы обнять Джисона. — Вы есть друг у друга. Это самое главное. И у вас есть этот дом, мои родители и Лакки. Позаботьтесь о них, если однажды я не смогу, — попросил он, вдыхая знакомую смесь ароматов – арбуз с базиликом и густое виноградное вино.       — Этого мало, — эгоистично заявил Минхо, и это было тем, что обязательно сказал бы его брат. Ли не хотел перенимать его привычки, но сейчас у него просто не нашлось подходящих слов. — Ты нужен нам. Ты часть нас. И он... он бы хотел, чтобы ты жил, Джин. И я тоже хочу этого.       — Хо, не надо, — тихо попросил Джин, покачав головой.       Сейчас тот действительно звучал так же, как его брат. Так, словно какая-то часть Феликса всё-таки смогла выжить и поселилась где-то в его подсознании. Хвана это притягивало, дарило ему всё ту же блёклую надежду, что Феликс всё-таки здесь, где-то в этом доме, и это же причиняло ему боль, потому что он точно знал, что его истинного больше нет. Он сам вынес его на руках из их общей спальни, сам уложил в гроб и сам закрыл крышку. И на самом деле Хёнджину казалось, что Феликс хотел бы, чтобы они лежали там вместе, потому что тот действительно был жадным, и в каком-то смысле эгоистичным, и любил его так сильно, что вряд ли бы согласился отпустить.       Хёнджин судорожно втянул воздух и попытался вновь сесть ровно. Когда получилось, Хан залез на его бёдра, прижался всем телом и спрятал лицо в изгибе плеча. И, несмотря на его малый вес, Джину было тяжело, но он не стал ничего говорить и прогонять Джисона. Тот многое пережил. Он и Хо тоже. И Хван хотел, чтобы они жили и дальше, чтобы в этом доме было всегда тепло, чтобы хотя бы их история закончилась хорошо. Он попытался обнять Хана одной рукой, а второй всё ещё сжимал ладонь Минхо. Джин поднял на него тусклый взгляд. Взгляд болезненный, но и понимающий тоже.       — Сегодня я буду с вами, — пообещал он.       — Спасибо, — коротко поблагодарил Минхо, и в этих словах он был искренен. — Я поднимусь наверх. Подготовлю для тебя спальню.       Готовить там было нечего. Хо следил за комнатой, но ничего там не трогал. Он позволил Джисону взять ту одежду Феликса, которая могла бы помочь тому пережить боль утраты, но на этом всё. Лакки туда не пускали, кошек тоже, и только возвращение Хвана могло заставить Минхо зайти в эту спальню, чтобы расстелить постель с той стороны, с которой спал Джин, когда Феликс был ещё жив, взбить залежавшиеся подушки и, быть может, приоткрыть окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. После Ли обязательно помог бы Хвану подняться наверх и, если бы тот захотел, он бы помог ему принять душ или ванну, а после высушил бы его волосы и переодел. И если бы Хёнджин захотел, они все могли бы остаться сегодня в той спальне. Ли бы не лёг на чужое место, но он мог бы лечь на пол у кровати. Он и Джисон тоже.       — Не нужно, Хо, — сказал Джин. — Я слаб, но не болен. Сегодня я хочу вернуться туда один. Не волнуйся, я не наделаю глупостей.       Взгляд Хвана пусть и был тусклым, но всё-таки благодарным. Он действительно был благодарен Хо за поддержку, за то, что Ли был рядом, за попытки опекать и помогать, и за то, что тот всё-таки решился забрать его из больницы и привезти в этот дом. Хёнджин не знал, бывал ли кто-то в общей спальне в его отсутствие, но был уверен, что сегодня должен прийти туда один. Прийти в то место, где он был счастлив с Феликсом, в то, где они целовались в последний раз, где, возможно, в тенях ещё жили их мечты и последние совместные сны. Он знал, что будет тяжело, но не стал бы убивать себя там. Несмотря на случившееся, эта спальня была местом тепла, любви и негаснущей надежды. Там Феликсу было хорошо. Там он был дома, и Джин бы никогда не посмел осквернить это место. Хан поднял голову и попытался возразить, но Джин перебил его:       — Так нужно, Джисон. Мне нужно, — сказал он. — Поймите. Я так чувствую.       — Хорошо, — нехотя согласился Минхо. Он понимал Джина и уважал его желание, и всё же ему было, о чём переживать. — Но я тоже хочу кое о чём тебя попросить. Я понимаю, что тебе нужно побыть одному. Я не буду мешать тебе в этом, но ты слаб, и я, забрав тебя из больницы, стал тем, кто в ответе за твою жизнь. Поэтому... не закрывай дверь. Я приду в любое время дня и ночи, если тебе нужна будет помощь. Я или Джисон. Мы оба...       — Я знаю, — ответил Хван. — Спасибо.       Он действительно это знал, был благодарен и старался держать себя в руках. Джин больше не плакал, не пытался согнать Джисона, который не торопился слезть с его бёдер, и старался держаться, несмотря на то, что выглядел бледно и слабо. Последний месяц, о котором говорил Хо, для него не существовал. Хвану казалось, что он только вчера был на кладбище, а сегодня уже сидел в этой гостиной. Вместе с тем он хорошо понимал, что это время действительно прошло, и Минхо и Хан как-то жили все эти дни. Возможно, они нашли своё успокоение друг в друге или в чём-то ином. Что бы это ни было, Хёнджин не хотел это разрушать.       — Я спал и без того слишком долго. Если вы не против, я ещё побуду здесь, в гостиной, — сказал он, чтобы не заставлять никого волноваться больше, чем следовало бы. — Если Джисон приготовит тарелку лапши, я буду благодарен.       — Что? — Хан вскинул голову. — Лапши? — переспросил он и перевёл на Хо какой-то растерянный взгляд, словно пытался отыскать подсказку в его лице.       — Лапша – это такое изделие из муки, воды и яиц. В зависимости от сорта и места изготовления туда добавляют разные ингредиенты, — пожав плечами, произнёс Хо, и это была одна из его плоских шуток. Из тех, которые ему удалось придумать в сложившейся ситуации. — Лапши, Хан... Приготовь Джину лапши, — уже мягче произнёс Ли и как-то неловко улыбнулся. Напрягать Хана он не хотел. Ли предпочёл бы, чтобы тот так и остался сидеть рядом с Джином или на Джине, только бы им вдвоём было хорошо и никто из них не пытался отправиться на тот свет. Потому что он, Минхо, опасался этого больше всего. — Или приготовить могу я, но за её вкус я не ручаюсь.       — Не нужно, — отозвался Джисон. — Я... я всё сделаю. Просто подождите. Я сделаю, — нестройно и торопливо произнёс он, кое-как слезая с бёдер Хёнджина.       Хан давно ничего не готовил на этой кухне. Во всяком случае, ничего сложнее чая. Он пытался, но у него всё валилось из рук. Когда Джисон разбил последнюю тарелку из сервиза, то перестал пытаться. Он извинялся перед Хо каждый вечер, когда им приходилось есть еду, привезенную на заказ, и немного успокаивался, когда что-то им привозили или передавали в больнице родители Джина, но сейчас он словно забыл обо всей этой истории, и его мысли заняла только та самая лапша, о которой его попросили.       Хан ушёл, и Хёнджин проводил его взглядом, а после сосредоточился на Хо. Ему показалось, что тот похудел. Лицо Ли выглядело остро, и под глазами залегли тени, и во взгляде, казалось бы, угасла какая-то искра. Помедлив, Джин поднёс к губам его ладонь и по старой памяти прижался к пальцам.       — Скажи, как вы, Хо? Хан... он... — Хван так и не смог сформулировать свой вопрос до конца, но ему показалось, что с Джисоном что-то не так. Не то чтобы тот бы не в себе, но всё-таки где-то очень близко к этому.       Прикосновение Хёнджина заставило Минхо вздрогнуть. Он не мог расслабиться до конца и поддаться желанию прижаться к Джину снова как можно сильнее, чтобы кожа к коже, чтобы их сердца бились в унисон и дыхание синхронизировалось. Так ему, Хо, было бы спокойнее. Так Хван всегда был бы рядом с ним, в нём. Ему нужно было прислушиваться к звукам на кухне, чтобы быть уверенным, что с Джисоном ничего не случится. С ним и с кухней тоже.       — Он тоже потерял своего истинного, пусть и наполовину.       Ли не стал подбирать слова и как-то пытаться завуалировать ту правду, от которой и сам больше не бежал. Они все были связаны больше, чем им хотелось бы. Их чувства и эмоции, их желания и мечты – всё это существовало друг ради друга и, потеряв часть себя, они все испытали боль.       — Поэтому если кто-то и может понять тебя, так это он.       Минхо усмехнулся горько и как-то сломлено. Ему пришлось проглотить слова о том, что он тоже едва не потерял Джина. Потому что «едва» ничего не значило. «Едва» можно было перетерпеть.       — И я очень надеюсь, что вы сможете поддержать друг друга. Стать точкой опоры и возможностью двигаться дальше.       Хёнджин покачал головой.       — Не волнуйся, я не отниму его у тебя, — сказал он и, прикоснувшись к другой руке, поцеловал его пальцы так же, как сделал это несколько минут назад.       Джин вдруг понял, почему всё это время Минхо сидел у его кровати. Почему всё в палате пахло не столько арбузом, сколько сладковатыми виноградными нотами. Он сам тоже был так или иначе связан Хо. Связан через Феликса или как-то иначе. Неважно как, но кровь в их венах всё равно тянулась к нему. Феликс тянулся, когда был жив, и Хо тоже. И, наверное, ему было очень страшно сидеть одному в палате, смотреть на неменяющийся пейзаж и не понимать, что будет дальше. Ему было страшно терять и жить в ожидании этой потери. Джин вдруг понял, какой смысл заключался в словах, что он нужен Ли.       — Прости, — шепнул он и, зажмурившись, поднёс к губам уже обе ладони, мягко целуя пальцы. — Тебе пришлось тяжело.       — Тебе не за что извиняться, Джин. Ты ни в чём не виноват. Ни ты, ни Джисон...       Хо улыбнулся мягко и как-то устало, а после обнял ладонями лицо Хвана и, подавшись вперёд, прижался лбом к его лбу. Это был жест, полный нежности и какой-то слепой преданности, которая смешивалась с отчаянием, когда Ли сидел в палате и дни сменялись неделями, а ничего не происходило. Вернее не происходило в больничной палате, в то время как здесь, дома, его истинного разрывало на части от тоски и потери, от осознания, что всё не будет, как прежде.       — Ты и Джисон... вы моя семья, моя душа, Джин.       Эти слова или очень похожие на них говорил Феликс и их в своё время перенял Хо. Это было похоже на ритуал, на самое громкое признание в любви и на слова о том, что без него, без Джина и без Джисона, Хо бы ни за что не стал бы дальше жить.       — Я знаю, Хо, знаю, — ответил Хёнджин, закрывая глаза.       Он спал так долго, но устал слишком быстро. Реальный мир давил на него так же, как воспоминания, как сплетение ароматов этого дома и все надежды, которым уже было не суждено сбыться. Феликс ушёл и не просто оставил его одного, но и поручил ему одну из самых тяжёлых миссий. Он оставил Джину всё, что имел: родного брата, Джисона с блёклой меткой на шее, которая так и не сошла полностью, и Лакки. Теперь Хван должен был отвечать за них и заботиться. Теперь на его плечах лежало их благополучие и спокойствие. Конечно, это было не совсем так, но сейчас, глядя на усталого и осунувшегося Хо, Хёнджин мог поверить в то, что один Ли не справится.       В груди вновь защемило сердце. Джин поморщился и попытался сделать медленный вдох. Ему нельзя было волноваться и нельзя было сдаваться тоже. Во всяком случае, не сейчас. Он действительно должен был всё уладить и всех успокоить, вновь стать опорой и поддержкой. Тем, кто всё выдержит. Хван не был уверен, что у него получится, но он готов был попробовать, чтобы после, когда он вновь встретится с Феликсом, ему не было стыдно посмотреть ему в глаза.       Джин поднял руку, путаясь пальцами в волосах Хо, и слегка надавил. Он не мог его полноценно обнять, но всё же положил голову на его плечо и ощутил чужой подбородок на собственном.       — Я здесь, — выдохнул Хёнджин. — Станет немного легче.       Руки Хо соскользнули вниз. Он обнял Джина за талию, ощущая, как сквозь футболку проступают позвонки. Несмотря на поддерживающую терапию, Хван потерял в весе, и сейчас Ли на мгновение показалось, что он обнимал Феликса. Тонкого и хрупкого Феликса, угасающего на их глазах. В его собственных снова застыли слёзы, и Минхо поспешил зажмуриться, а после уткнуться носом в шею Хёнджина, с какой-то маниакальной одержимостью вдыхая аромат коньяка с чабрецом. Аромат родной, обжигающий и очень тёплый. Так пах дом. Так и свежим арбузом и базиликом, и... винным виноградом.       Хотелось разрыдаться. Опуститься вниз и, уткнувшись в живот Джина, выплакать всё то, что скопилось в нём за последний месяц, но Хо не мог себе этого позволить, потому что там, на кухне, всё ещё был Хан. Нервозный, потерянный Хан, который пытался приготовить свою фирменную лапшу. А здесь... здесь был Хёнджин – часть его души, потерявшая в какой-то момент смысл жить дальше.       — Если ты не против, — просипел Минхо, с трудом пытаясь выровнять свой голос, — давай... давай переберёмся на кухню? Я могу притащить туда кресло или ты устроишься на диванчике у окна. Так Хану не будет одиноко и мне будет спокойнее.       Ли не настаивал. Он принял бы любое решение Джина, но где-то глубоко внутри надеялся, что тот согласится, и тогда ему не придётся разрываться между гостиной и кухней.       — Хорошо, — выдохнул Хёнджин, всё ещё поглаживая Минхо по волосам, — но я пойду самостоятельно. Просто помоги мне, поддержи меня.       Хван не знал, сможет ли, но был уверен, что ему нужно пытаться. Пытаться вновь стоять в полный рост, пытаться снова быть сильным. Ему нужны были силы, чтобы защитить свою семью, чтобы уберечь Хана от глупостей и помочь слезть с таблеток, которые тот, скорее всего, глотал, и чтобы Хо наконец-то стало легче. Чтобы в следующий раз, когда они окажутся так близко, тот смог отпустить себя и выплеснуть всю свою боль. Ли был один всё это время. Он успокаивал Джисона, как мог, и заботился об этом месте тоже, но его самого успокоить было некому. С него было уже достаточно. Джин это видел.       — Пойдём к Хану.       Ли не стал противиться. Медленно, шаг за шагом, он помог Хёнджину дойти до кухни и сесть на диван у самого окна, и Хо в этот момент не волновало, что расстояние, которое занимало обычно всего ничего, сейчас растянулось на бесконечные минут десять. Для Минхо куда важнее было то, что Джин здесь, дома, что он в сознании и пытается что-то делать. Они все пытались.       — Я сейчас вернусь, — пообещал Ли, ненадолго покинув Хвана и Джисона.       Ему нужно было запустить Лакки обратно в дом, а ещё он забрал из гостиной подушки и плед, чтобы, вернувшись на кухню, сделать пребывание Хёнджина там максимально комфортным.       — Чего бы ты хотел? — спросил Хо, перехватывая влетевшего в комнату пса, скулящего и рвущегося к Джину. — Тише. Лакки. Успокойся!       — Отпусти его, Хо, — попросил Хван и, кое-как склонившись, раскрыл объятия.       Лакки вырывался, скрёб лапами по полу и почти повизгивал. Когда Ли разжал пальцы на ошейнике, он сорвался с места и практически влетел в Джина. Это столкновение было болезненным. Хёнджин поморщился, но прогонять пса не стал. Впрочем, у него вряд ли бы получилось. Лакки вился у ног, ставил передние лапы на диван, вилял хвостом и пытался облизывать лицо. Он радовался и нервничал одновременно. Хёнджин видел, как пёс оглядывал комнату в поисках того, кто уже никогда не придёт, а после возвращался к нему.       — Прости, Лакки, я не смог вернуть его назад, — выдохнул Джин, обнимая пса за шею и прикрывая глаза. И тот, словно всё поняв, наконец-то остановился, а после запрыгнул на диван, лёг и уложил голову ему на колени. — Прости, — повторил Хёнджин и со стороны плиты, у которой возился Хан, послышался тихий всхлип, а после глухой стук.       Джисон не удержал в пальцах палочки, которыми помешивал бульон, и те упали на пол, отскочили и откатились в сторону.       — Всё хорошо, я подниму, — дёрнувшись в сторону звука, произнёс Хо то, что повторял последний месяц чаще, чем имя Джисона, Джина или своё собственное.       Всё хорошо, говорил он Джисону каждый раз, когда тот просыпался от ночных кошмаров, плакал или бил посуду. Всё хорошо, повторял Хо, когда родители Джина, коллеги по работе или персонал больницы что-то у него спрашивали. В мире Минхо не было ничего хорошего, а если и было, то он не видел этого, и всё же Ли не мог остановиться, встать на месте и отдаться своему горю. Не сейчас, не раньше и не позже. Ему нужно было двигаться, делать обыденные вещи и уверять Хана, что всё хорошо, иначе он сам бы давно уже сошёл с ума.       — Вот, держи, — произнёс он, ополоснув палочки под водой.       Хо протянул их Джисону, но, поняв, что тот не возьмёт, отложил их в сторону и, обняв Хана, прижал его к себе, целуя в висок.       — Давай ты сядешь на диван. Хорошо? А я закончу.       Хан покачал головой.       — Это всего лишь лапша, — просипел он, прижимаясь лбом к плечу Хо и цепляясь подрагивающими пальцами за край его футболки. — Я справлюсь.       Он должен был справиться, потому что иначе Феликс бы его никогда не простил. Навещая его, Джисон всякий раз обещал, что будет заботиться о Минхо и о Джине, что они обязательно будут жить хорошо, чтобы Феликс ни о чём не тревожился и просто ждал, когда все они снова будут вместе. Хан действительно обещал, а после захлопывался, опять ронял вещи и начинал во всём полагаться на Хо. Он бы и сейчас это сделал, но Хёнджин его попросил, и Джисон должен был выполнить эту просьбу хотя бы ради того, чтобы доказать в первую очередь самому себе, что хоть на что-то способен.       — Я сделаю, — прошелестел он, слепо потянувшись к тумбе в попытке нащупать палочки.       — Хорошо, — не стал спорить Ли. Он только подтолкнул палочки в нужном направлении, давая Джисону возможность отыскать, взять и сжать их самостоятельно. — Но я всё равно побуду рядом.       Хо перевёл на Хёнджина какой-то извиняющийся взгляд, и хватка его пальцев на тонкой талии Хана стала немного крепче. Ли позволял тому опираться на него, если в этом была необходимость. Позволял вдыхать аромат своей кожи и ни в чём не пытался упрекнуть.       — Сделай глубокий вдох и медленный выдох.       Хан послушался. Он старался дышать так, как говорил Хо, и сосредоточиться на лапше, игнорируя покалывание в шее с той стороны, где остался очень блёклый след чужого укуса. Раньше это было приятное согревающее чувство, но когда Феликса не стало, оно превратилось в ноющее и тянущее. Возможно, если бы этого следа не было, Джисону было бы легче. Возможно, тогда в его собственном аромате не проскальзывали бы ноты винного винограда, которым когда-то пах Феликс. Ноты, которые улавливал Джин, но старался игнорировать. Альфа внутри него кусался и пытался вырваться через грудную клетку. Альфа говорил, что его истинный где-то рядом, а Хван морщился и силился убедить, что тот ошибается, но он всё равно смотрел на Хо и Джисона и продолжал вдыхать смесь их ароматов, невольно думая о том, сможет ли он выдержать эту реальность.       — Хо, а где кошки? — спросил Хёнджин, осознавая, что говорить о чём-то нужно. Желательно о чём-то таком, чтобы перевести разговор в другое русло.       — Кошки? — переспросил Ли.       Он выглядел немного озадаченным и взволнованным, словно только сейчас вспомнил о том, что у Хёнджина была аллергия, и что ему, по-хорошему, сначала нужно было дочиста вымыть весь дом, чтобы к выписанным препаратам не прибавлять ещё и антигистаминные таблетки.       — Погода сегодня солнечная, думаю, они все сейчас лежат на подоконнике и греются. — Хо не был уверен в своих словах, но он предполагал, что кого-то из троицы он мог бы там найти. Кого-то, кого мог бы назвать самым ленивым и взрослым. Суни, например. — После того, как ты поешь, я займусь уборкой и ограничу их передвижение по дому.       — Не надо, пусть гуляют, — отозвался Джин.       Со дня, когда все они впервые переехали в этот дом, впервые сели за свой новый общий стол и провели здесь первую ночь, кошки свободно бродили там, где им хотелось. Хван не впускал их только в свою спальню, но и без этой комнаты у них было достаточно места для сна, игр и жизни в целом. Что-то менять он не хотел. Ему было проще принять обычное антигистаминное в случае, если в этом будет необходимость, чем заставлять Минхо ежедневно отмывать весь дом.       — Всё готово, — вклинился в разговор Хан, перекладывая в тарелку ломтики свиного мяса, обжаренные с перцем. Вообще он не был уверен, что Джину рекомендована такая еда, но тот попросил у него лапшу, и Джисон просто приготовил ту, которую всегда делал для Хвана. — Джин, — выдохнул он, кое-как оборачиваясь, — Джин... у меня получилось.       Глаза Хана заблестели. Он всё ещё стоял, облокачиваясь о Хо, и держал деревянные палочки, и в сути это была всего лишь тарелка лапши, но Джисон выглядел так, словно только что смог подняться с инвалидного кресла.       Рука Ли скользнула вверх к волосам Хана. Мягко он погладил его по голове и улыбнулся, потому что за последнее время это действительно было большим достижением. Нет, Джисон по-прежнему работал, и каждый раз, когда он уезжал в студию, Минхо переживал за него, но ограничивать и настаивать на том, чтобы тот сидел дома, он не мог. Хо хотел, чтобы Джисон жил, и если работа его отвлекала, то Ли готов был засунуть свои страхи глубоко в задницу и не вспоминать о них лишний раз.       — Не против, если я помогу? — спросил Минхо, обращаясь к Хану. — Поставлю тарелку... хорошо?       Джисон помедлил. Он хотел сделать всё сам, но после решил, что не стоит. Перспектива обжечься его не пугала, но если бы он действительно не удержал тарелку, то вся лапша оказалась бы на полу. Пришлось бы готовить заново, а Хёнджин был вроде как голоден. Хан не хотел заставлять его ждать. В особенности сейчас, когда тот вернулся домой спустя столько времени. Вернулся живым, что важнее. Он кивнул и позволил Хо перенести тарелку на стол, а Джин, наблюдая за ними, в полной мере понял, что имел в виду Ли, когда пытался описать состояние Джисона. Сам Хван давно его таким не видел. Впрочем, он вообще не был уверен, что когда-либо заставал Хана в таком неустойчивом состоянии. Тот вроде бы не падал и не задыхался от панических атак, но всё равно выглядел как-то нервозно. Даже улыбка на его лице казалась какой-то дёрганной. Джисон выглядел так, словно действительно потерял какую-то часть себя. Эта рана больше не кровоточила, но на её месте остались некрасивые стягивающие шрамы. Осознавая это, Хёнджин с трудом смог сохранить спокойное и благодарное выражение лица.       Он погладил Лакки по голове, а после попытался встать. Пёс, словно поняв это, спрыгнул на пол и подставил себя в качестве опоры. Вот так, цепляясь за шерсть и отталкиваясь от дивана, Хван постепенно поднялся на ноги. Он видел, как к нему дёрнулся Хо, но качнул головой. Идти без поддержки у него бы вряд ли вышло, но хотя бы встать он хотел попробовать самостоятельно. Было трудно. В ногах ощущалась неприятная дрожь. Джин сутулился, но стоял. После он всё-таки протянул руку Ли и Хану, сдвинувшемуся с места, чтобы ему помочь.       — Давай, понемногу, — произнёс Джисон.       Когда-то давно Хёнджин сам говорил ему слова, очень похожие на эти. Хан помнил. Тогда он ещё не встретил Минхо, и его панические атаки были в острой фазе, и в то время Джин был рядом и такими фразами сопровождал все попытки впихнуть в него хоть что-то из еды. Джисон помнил, и вспоминать об этом было лучше, чем думать о том, что Хван здесь, а Феликс больше никогда не придёт; что Лакки ещё долго будет залетать в дом и оглядываться в поисках своего хозяина; что раны в сердце Хо если и заживут, то ещё очень нескоро. Хан сглотнул и перевёл взгляд в сторону тарелки с лапшой. Это сейчас было важно, а всё прочее... всё прочее могло подождать хотя бы до ночи.       Когда Джин сел за стол, Ли вернулся к плите. Он не мешал Хёнджину есть и не настаивал на том, чтобы тот доел всё, а ещё Хо не пытался завести разговор, но поддерживал его, если молчание становилось давящим и кто-то пытался его разбавить.       Ли приготовил для Джина и Хана чай. Травяной. Кофе в их доме в последнее время был под запретом. Минхо никогда бы не смог приготовить напиток, хоть отдалённо похожий на тот, что готовил для Хана Феликс. С ореховым сиропом. Впрочем, кофе был не единственным, что он не мог сделать. Ли не мог стать Феликсом и как-то сгладить боль и чувство потери, и иногда, в такие моменты, как сейчас, когда за столом пустовало одно место, Минхо начинал жалеть о том, что умер не он. Возможно, если бы заболел он, а не Феликс, всё было бы иначе.       Хо, правда, так думал, но после вспоминал, что в мире нет магии, и никто из них не мог бы вернуться в прошлое, чтобы что-то изменить. Им всем нужно было хотя бы попытаться двигаться дальше. Минхо исключением не был.       — Уверен, что хочешь сделать это сейчас? — спросил Ли, когда они уже какое-то время сидели в гостиной и Хван бездумно гладил не отлипающего от него пса. — Может... всё же стоит остаться здесь или в нашей спальне? Хотя бы до тех пор, пока ты не станешь крепче.       — Нет, — Джин качнул головой, — я пойду сегодня. Меня не было слишком долго.       Он хотел сказать ещё что-то, но в гостиной был Джисон, и Хван проглотил все слова, которые касались Феликса. В действительности он считал, что его истинный всё ещё был где-то здесь и скучал без него. Вообще раньше он в такое не верил, но сейчас его прошлые убеждения не имели никакого значения. Хёнджин не смог с ним проститься, не выстоял до конца и не приходил так долго. Сейчас это было единственным, что имело для него значение.       — Если что-то случится, я обязательно позову, — пообещал он, ощущая, как Хан сильнее прижимается к его боку.       Обычно Джисон держался от него в стороне. Не всегда, конечно, но по большей части. Часто тот сидел рядом с Феликсом или Хо. Он сам был последним в списке тех, к кому Хан приходил в спокойное время, но сейчас тот был рядом, сидел, привалившись к плечу, держал за руку и, кажется, не собирался уходить. Хёнджин попытался его приобнять, но Джисон соскользнул вниз и устроился на его коленях. Хван перевёл взгляд на Хо.       — Иди к нам, — позвал он, помня те дни, когда Ли всегда оставался в стороне от происходящего.       — Хочешь, чтобы я согнал Лакки? — улыбнулся Минхо.       Он сидел в кресле напротив и не хотел мешать ни Джисону, ни Лакки. Эти двое имели право побыть с Джином. Так Ли думал, но Хёнджин тянул к нему руки, и ему пришлось подняться на ноги.       — Прости, малыш, сейчас моя очередь, — произнёс Хо, мягко потрепав пса по голове, а после попытался согнать. Вышло не сразу. Лакки откровенно не хотел покидать нагретое место, но, поняв, что его время вышло, слез, устраиваясь в ногах Хвана. — Боюсь, мне придётся прятать свои тапки, — попытался отшутиться Хо, садясь рядом по левую сторону от Джина. Он прижался плечом к его плечу и, протянув руку, едва ощутимо коснулся волос Хана.       — Лакки хороший пёс, он не станет, — ответил Джин, и на его губах появилась какая-то блёклая усталая усмешка.       Одной рукой он поглаживал Хана, второй попытался обнять за плечи Хо. Хван держал их обоих, ощущая, как смешивается их тепло и ароматы, но никак не мог отделаться от чувства нереальности всего происходящего. Не мог настолько, что иногда ему хотелось начать озираться точно так же, как это делал Лакки, в поисках того, кто уже никогда не придёт. Хёнджин закрыл глаза, чтобы не поддаться искушению, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. В груди щемило и сердце билось нестройно, но он не подал вида и только ближе прижал к себе Минхо, чтобы повернуть голову в его сторону и прижаться губами к плечу.       — Всё хорошо, — прошептал Ли.       Он не стал обнимать Джина в ответ, потому что это было бы неудобно, но прижаться щекой Хо мог. И в этом жесте была преданность и безграничное сожаление, что ему, Ли, было не под силу залечить чужие раны и свои собственные, пожалуй, тоже.       — Я рядом.       Хо не знал, нужны ли были Хвану эти слова. Они и его присутствие рядом, но он всё равно говорил, чтобы тишина не стала осязаемой, и страхи, навеянные отчаянием, не подобрались особенно близко.       — Я тоже рядом, — ответил Джин в попытке дать понять, что Хо теперь не один, что ещё немного, и тот сможет на него положиться, потому что когда он, Хван, полноценно встанет на ноги, то сможет забрать себе часть его забот о Хане, о домашних животных и об этом доме тоже. Он сможет его если не утешить, то, быть может, отвлечь, позаботиться так же, как Ли заботился всё это время о нём, часами просиживая в больнице. — Рядом, — повторил Хёнджин и ощутил, как Хан сжался на его коленях.       Тот шумно втянул воздух и, кажется, хотел что-то сказать, но после передумал и затих, скручиваясь в какой-то маленький тощий клубок. Только сейчас Хван заметил, что Джисон похудел ещё сильнее. Сейчас его худоба выглядела почти болезненно. Джин поморщился и провёл ладонью вдоль слишком выпирающих позвонков. Хан, кажется, понял, в чём дело, и попытался прикрыться своим старым лоскутным пледом.       — Не смотри так, — шепнул он.       Джисон не видел, но ощущал на себе слишком пристальный взгляд и действительно догадывался, куда именно Хван смотрит.       — Не буду, — выдохнул Джин и всё-таки отвёл взгляд, чтобы вновь сосредоточиться на Хо. — Скажи, ты сейчас работаешь? — спросил он, осознавая, что понятия не имеет, как сейчас жила его семья.       — Нет, — качнув головой, ответил Ли. Он не хотел лгать и как-то приукрашивать действительность. — Я ушёл со студии. Совмещать больницу и... — Хо запнулся, а после нахмурился и всё же продолжил: — заботу о доме сложно. К тому же, каким бы понимающим ни было моё руководство, они не будут держать танцора, пропускающего столько тренировок и не имеющего возможности выехать не то что из страны, а даже из собственного города.       Ли не винил за это ни Джина, перенёсшего такое потрясение и балансирующего на тонкой грани между жизнью и смертью, ни Джисона, на подхвате которого Минхо был, боясь, что однажды и тот сдастся и перестанет бороться за эту жизнь, забыв о том, что его организму нужна еда, сон и минимальное количество таблеток. Всё это время Хо жил в стрессе и непонимании, что его ждёт, когда, проснувшись, он откроет глаза. Поэтому он ушёл, забив на всё, что касалось именно его.       — Не смотри так на меня. Всё хорошо. Я ушёл по собственному. Позже найду другую работу. — Минхо не был уверен, что этой работой будут танцы, но сказать об этом вслух не мог. — Так что сейчас я полностью в вашем распоряжении и могу заняться твоей реабилитацией. Хочешь ты этого или нет, но пока заботиться о тебе буду я. А потом, как ты встанешь на ноги, я, так уж и быть, в чём-то тебе уступлю. Идёт?       — Прости, — вместо согласия произнёс Хван.       Он оставил Хо слишком надолго. Его и Хана тоже. Прошёл всего месяц, но они оба изменились слишком сильно. Джисон стал совсем тонким и куда более нервным, чем был, несмотря на то, что сейчас мирно лежал на его коленях. Лицо Минхо посерело и тоже осунулось. И Джину казалось, что в действительности прошло куда больше времени, что его беспамятство длилось не меньше года. Дата на календаре говорила об обратном.       — Позаботьтесь обо мне, — всё же произнёс Хёнджин, несмотря на то, что такая перспектива ему не нравилась, — а я позабочусь о вас обоих. А сейчас... — он опустил взгляд на Хана, который прикрыл глаза, ощутив прикосновения к своим волосам, — я хотел бы поспать. Так странно... я спал так долго, но уже устал.       — Твоему телу нужно отдохнуть. Джисону тоже стоило бы лечь в кровать.       Минхо не хотел сгонять Хана, но Джин просил, и отказывать ему в его желании подняться наверх он больше не мог.       — Он уже дома. Всё будет хорошо, — склонившись вниз, чтобы прижаться губами к щеке Джисона, тихо шепнул Хо.       Он видел, как Хан хмурился и как пытался сжаться. Тот спорил с самим собой, и Ли терпеливо ждал, когда Джисон примет какое-то решение. В конце концов, он всё же поднялся, и Минхо помог Хёнджину встать с дивана.       — Хочешь, я понесу тебя на спине? — предложил Хо, когда Джин с трудом сделал шаг.       Ли всё ещё пытался разрядить обстановку. А ещё ему хотелось минимизировать нагрузку на организм Хвана хотя бы сегодня, но тот покачал головой. Хёнджин понимал, что это упрямство сейчас доставляло проблемы и, пожалуй, отнимало время, и всё-таки до спальни он хотел дойти если не сам, то хотя бы своими ногами. Почему-то ему это было важно так же, как для Хана его драгоценная лапша, на которой тот сосредотачивался, на какое-то время забывая обо всём прочем.       Путь наверх был по-своему долгим. Джин не жаловался и в принципе ничего не говорил, но иногда останавливался посреди лестницы, чтобы отдохнуть. В последний раз он замер перед дверью в спальню, но уже ради того, чтобы собраться с мыслями, потому что какая-то часть его всё ещё не могла смириться с мыслью, что последний раз он входил в эту комнату месяц назад. С мыслью, что месяц назад там его ещё ждал Феликс. В какой-то момент Хван всё-таки отпустил руку Минхо и толкнул дверь. В спальню он зашёл уже один, держать за стены и мебель, и внутри всё было так, как и в тот самый последний день. Все вещи лежали на своих местах, на письменном столе стоял ноутбук и рядом виднелся блокнот, в котором Феликс оставлял записи, когда просматривал обучающие видео, на кресле лежала его одежда, и аромат винного винограда резал обоняние. Хёнджин понимал, что этот запах совсем слабый, и всё-таки он воспринимался им очень остро. Настолько, что хотелось сорваться с места, вытащить из шкафа всю одежду Феликса, бросить её на кровать и лечь сверху, чтобы зарыться и скрутиться под ней. И он, наверное, сделал бы это, если бы мог, но сил хватило только на то, чтобы доковылять до кровати и сесть на самый край. Дрожащими пальцами Хван провёл по подушке и сделал это настолько трепетно, словно Феликс всё ещё лежал там, и сейчас он прикасался к его искусственным волосам.       — Здравствуй, — тихо прошелестел Джин, и сердце в груди защемило.       Он морщился и с трудом дышал, но продолжал гладить подушку до тех пор, пока его не начало вести. После Хван лёг, чтобы не упасть. Лёг так, как ложился, когда они засыпали с Феликсом вместе. Тот укладывался набок на своей стороне, а он обнимал его сзади, как бы защищая и укрывая собой. Хёнджин прикрыл глаза и заговорил. Он говорил очень тихо, но с Феликсом. Он извинялся за то, что отсутствовал так долго, рассказывал, что видел в своём беспамятстве, просил не волноваться и обещал, что больше не уйдёт. Джин понимал, что эта комната в каком-то смысле пустая, но ему нужно было куда-то выплеснуть свою боль, дать ей выход. Ей и всем тем словам, которые он так и не успел произнести вслух, когда Феликс был рядом, холодный и совсем юный.       Минхо слышал каждое сказанное слово. Он не собирался подслушивать, но сейчас в этом доме, казалось, не осталось звуков, кроме их с Ханом дыхания и тихого голоса Хвана, изливающего душу тому, кто, наверное, никогда его уже не услышит. Этот голос доносился из-за приоткрытой двери, и Хо, сидя на полу в коридоре, смотрел немигающим взглядом на противоположную стену. Он сам так и не рассказал Феликсу о том, что чувствовал в день, когда был последним, кто бросил на его могилу горсть земли и возложил цветы. Тогда у него на это не было времени. Случившееся с Джином законсервировало большую часть его чувств, эмоций и желаний. Оно не дало ему времени, а после... после уже было не до разговоров. После нужно было спасать Хёнджина, его родителей и Хана. Нужно было решать рабочие вопросы, оплачивать счета за дом, покупать продукты и следить, чтобы кошки и Лакки не умерли с голоду.       Так что да, у него самого не было времени, чтобы на мгновение остановиться и сделать глубокий вдох и медленный выдох. Чтобы принять ту действительность, в которой их осталось трое. Всё ещё трое.       Хо сжал ладонь привалившегося к нему Хана, а после, едва качнувшись вбок, прижался щекой к его макушке. Он не стал просить Джисона уйти и вернуться в их спальню. Не стал говорить о том, что пол холодный и сидеть так неудобно. Всё, что Ли сказал, – это короткое: «Я люблю тебя».       Джисон отозвался тихим шёпотом. Он не жаловался и больше ничего не говорил. Хан понимал, что им нужно быть здесь, и сидел почти неподвижно, но спустя минут сорок поднялся, чтобы спуститься вниз и принести свой лоскутный плед. После Джисон уходил ещё дважды, чтобы взять подушки из спальни и большое тёплое одеяло. Одеяло он постелил прямо на пол, сложив вдвое, подождал, пока Хо переберётся на него, после лёг рядом и укрыл их обоих пледом. Хан свернулся у него под боком и положил руку на грудь, ощущая, как бьётся сердце. И в какой-то момент ему показалось, что этот тихий стук и голос Джина были единственными звуками в этом доме.       Джисон закрыл глаза и судорожно всхлипнул. Он не плакал, но в последнее время у него так бывало, что какие-то эмоции вырывались наружу со вздохами, всхлипами и дрожью. Тогда Хан придвинулся ещё ближе, уткнулся носом в шею Минхо и накрыл ладонью свою собственную в том месте, где была блёклая метка, которая время от времени жгла и болела. От неё Хо не мог его избавить, впрочем, как и Джин. И это осознание причиняло Ли боль. Уйдя от них, Феликс забрал больше, чем оставил, и теперь они все страдали от этого. Теперь им каждый день приходилось собирать себя по осколкам, каждый раз теряя больше, чем приобретая.       Хо зажмурился до ярких кругов под закрытыми веками. Дыхание Джисона на его шее… Раньше оно посылало по телу зачаточные волны возбуждения. Раньше Минхо нравилось, когда тот всхлипывал, обласканный его пальцами и языком. Сейчас же эти всхлипы не приносили ему ничего хорошего. Минхо не ненавидел их, но и не любил тоже, потому что они не были связаны с удовольствием, а вот с болью – да. И у него, у Хо, не было таблетки, способной заглушить её.       Не сразу, но Ли перевернулся набок. Возможно, Хан этого не хотел, но Минхо сам обнял его, а после пальцами коснулся блёклой метки. Минхо не видел её, но, казалось бы, чувствовал.       — Однажды станет легче, — солгал он. — Просто нужно перетерпеть.       — Больно, — тихо пожаловался Хан, но под прикосновениями Хо вроде бы расслабился.       После того случая в больнице перед самой операцией он больше никогда не просил Феликса оставить на себе метку. Это вышло случайно в момент близости, но Ли быстро опомнился и разжал зубы, поэтому она вышла неглубокой и зажила очень быстро, но всё равно не полностью. След остался и мучил, и Джисон иногда задумывался, можно ли его перекрыть другим. Что будет, если Джин или Хо укусят его? Исчезнет ли эта метка или, напротив, станет ещё глубже, отрастит зубы и попытается ему отомстить? Он хотел попробовать, но отступал, когда оказывался в шаге от этой просьбы.       — Поцелуй, — тихо попросил Хан.       — Поцеловать? — тихо переспросил Минхо.       Эта просьба показалась ему странной, потому что он всегда целовал Джисона: в висок, макушку, в кончик носа и щёку. Он прижимался к нему губами в моменты, когда хотел показать, что рядом, или чтобы утешить, но уже месяц или немного больше он не целовал его в губы. И сейчас Хо не понимал, о каком именно из поцелуев его просил Хан, но когда тот вновь судорожно втянул носом воздух, Ли не стал ждать ответа.       Минхо поцеловал Джисона в макушку и в висок. Он скользнул губами ниже и, поддев пальцами подбородок Хана, прижался губами к его подрагивающим векам, к щеке и всё тому же кончику носа. Только оказавшись у губ, которые часто сравнивал с бантиком, Хо ненадолго замер. Сейчас он не знал, имел ли право целовать Хана. Наверное, имел, ведь он был его истинным. Он, а не Феликс или Джин, но что-то внутри всё равно заставляло его медлить, подаваясь вперёд, касаясь кончиком языка нижней губы Джисона. На пробу. А после немного смелее. Минхо поцеловал Джисона глубоко и влажно.       Тот ответил, и это был их первый полноценный поцелуй за прошедший месяц. Хан ещё раз судорожно втянул воздух, но после запутался пальцами в волосах Хо и вроде бы расслабился. Он лежал, медленно двигал губами и старался не вслушиваться в голос Джина, который всё ещё просачивался в коридор, звал Феликса по имени и повествовал какие-то тихие истории, которые раньше помогали его истинному засыпать, но когда по телу прокатилась первая волна зачаточного тепла, Джисон отстранился. К близости он был ещё не готов, к тому же они не могли оставить Хёнджина одного. Не могли с ним так поступить, когда тот только вернулся домой.       — Давай попробуем поспать, — выдохнул Хан, закидывая на Хо ногу и прижимаясь к нему всем телом.       — Давай, — согласился Минхо.       Он знал, что не уснёт. Не пока его терзало чувство вины и голос Хвана. Не пока они лежали в коридоре на полу, словно у них не было своего места в этом мире. Но он мог позволить Джисону это сделать. Обняв Хана немного крепче, Ли шумно выдохнул. Он гладил омегу по волосам и спине и всё ещё вглядывался в тени, расползающиеся на стене. В какой-то момент к ним залезла Дори. Хо понял это по тому, как она скрутилась где-то в районе головы под боком Джисона, чьё дыхание, пусть и не сразу, но стало глубоким. Когда это случилось, пальцы Минхо тоже замерли, и он сам словно застыл во времени, проваливаясь в подобие сна только под утро.       Его разбудила та самая кошка. Проголодавшаяся, она вынудила Хо аккуратно выбраться из объятий Хана и спуститься вниз, чтобы накормить голодную живность, а после выпустить из дома Лакки ради его собачьих дел. Когда Хо снова поднялся наверх, Джисон ещё спал. Стараясь не шуметь, он обошёл его и приоткрыл дверь, чтобы заглянуть в комнату и убедиться, что Хван ещё жив.       Тот сидел на кровати, привалившись спиной к изголовью, и неотрывно смотрел в сторону окна. Тяжёлые шторы были почти закрыты, но между ними виднелась крохотная щель, через которую сочился свет рассветного солнца. Была середина весны, и там, за окном, рассветало всё раньше, и воздух становился всё теплее, и сад начинал быть похож на те яркие и сочные фотографии, которые они видели на сайте недвижимости, когда подыскивали себе дом. Феликс мечтал, что по весне они повесят в саду качели, какие были в том доме, где праздновался его день рождения, а к лету наберут воду в бассейн, и он наконец-то научится плавать. Джин об этом хорошо помнил, и понимать, что весна пришла в то время, когда его истинного уже не стало, было трудно.       Хван услышал, как приоткрылась дверь, и повернул голову в сторону звука и Хо, замершего на пороге.       — Не стой там, — тихо сказал он. — Входи.       В ответ Ли только как-то виновато улыбнулся. Он не хотел тревожить Джина своим присутствием, но волновался. Хо не сразу перешагнул порог комнаты. Сначала он перевёл взгляд на Джисона, спящего в коридоре. Оставлять его надолго одного Минхо не хотел, но и будить тоже, поэтому медлил, а после, открыв дверь шире, всё-таки шагнул внутрь, надеясь, что, если Хан проснётся, то он это услышит.       — Прости, не хотел мешать, — так же тихо произнёс Ли, подойдя к кровати. — Не спится?       — Я поспал, — тихо ответил Хван, кое-как подвигаясь, чтобы освободить Хо место. Конечно, тот мог сесть и с другой стороны, но та часть кровати принадлежала Феликсу, и он ещё не был готов уступить её кому-то другому. — Кажется, — неуверенно добавил Джин, потому что не помнил, в какой именно момент ему удалось уснуть.       Ночью, даже когда его голос затих, он ещё долго лежал и гладил подушку, и только когда его силы иссякли, сознание провалилось в подобие сна, который продлился не так уж и долго, раз Ли задавал такие вопросы. Хван знал, что тот всю ночь был где-то поблизости. Он ощущал его аромат и аромат Джисона тоже, но не злился на них. Скорее тревожился, потому что им и без того приходилось нелегко.       — Вам не стоило терпеть неудобства из-за меня.       — Кто сказал, что было неудобно? — покачав головой, произнёс Хо.       Он всё ещё неуверенно мялся. Хван вроде бы разрешал, но Минхо всё равно считал, что ему нельзя находиться здесь и тем более садиться на эту кровать даже со стороны Джина. Это место и эта постель принадлежали Феликсу. И Хёнджин тоже. И Ли понимал, что того не должно было быть здесь. В тот день Джин умер, и в какой-то момент Хо поймал себя на страшной мысли о том, что вдруг он бредит? Что здесь и сейчас, в этой комнате, он строит в голове образы, которых нет. И то, как жался к нему этой ночью Джисон, было лишь попыткой отвлечь его от голосов этого дома и от призраков прошлого. Эта мысль напугала. Она заставила сдвинуться с места и всё-таки сесть на край кровати так, чтобы не занимать много места. Протянув руку, Минхо прикоснулся к лицу Хвана. Он сделал это медленно, и кончики его пальцев подрагивали. Кожа Джина была тёплой. И если это был обман, то Хо хотел бы в него верить до конца своих дней.       — Всё хорошо. Мы сами выбрали, где спать. К тому же так мне спокойнее       — Боишься, что тебе всё это кажется? — спросил Джин, подняв на Хо снисходительный взгляд и немного сильнее прижавшись к его ладони.       Мысли Хван не читал, но на месте Ли он сам бы боялся свихнуться и вместе с тем жаждал бы этого. Может быть, тогда он бы снова смог увидеть Феликса живым, улыбающимся и с россыпью веснушек на светлом лице. Бывало, тот делал ему больно, но сейчас всё это было неважно. Если бы это вернуло ему истинного, Хёнджин был готов терпеть, что угодно и сколько угодно, и жалел только о том, что его жертва была никому не нужна.       Он попытался вдохнуть глубже, но в груди щемило, так что получилось сделать только поверхностный вдох, после которого Джин поднял руку, чтобы точно так же протянуть к Хо и прикоснуться к его лицу, едва поглаживая кончиками пальцев.       — Не волнуйся, я обещал позаботиться о вас и не откажусь от своих слов. Всё будет хорошо. С тобой и с Ханом тоже.       — Я знаю. Ты всегда держишь слово, — прикрывая глаза, накрывая ладонь Хёнджина своей, отозвался Минхо.       Он ластился к его ладони, потому что Джин был прав: он, правда, боялся. Наверное, так страшно ему не было, даже когда умерли его родители. Тогда всё, что у него было, – это кошки. Те самые, что сейчас отъедались на кухне. Ли не планировал долго жить, и тем, что вернуло ему это желание, было письмо его матери, написанное Феликсу, и Хан. Две эти причины стали целью его жизни, и сейчас, когда одна из них исчезла, Минхо необходимо было найти другую. Найти в Джине своё спасение. Их с Джисоном, если быть точнее.       — За это я тебе благодарен, — уже тише добавил он, прижавшись губами к запястью Хвана в том месте, где бился пульс.       Тогда Джин ничего не ответил. Он только протянул руки, подождал, пока Хо придвинется ближе, и обнял его, прижимая к себе настолько крепко, насколько хватало сил. Джин не мог пообещать ему всего, но в его силах было попытаться оставаться рядом до тех пор, пока Минхо и Хан не оправятся, пока не найдут утешение друг в друге и не вернутся к полноценной жизни. Тогда он сам мог бы уйти. Возможно, только из этого дома, а может, и из жизни в целом. Сейчас думать об этом Хёнджин не хотел. Сейчас у него ещё были дела.       — Мне надо увидеться с родителями, — тихо сказал он, всё ещё обнимая Минхо обеими руками и глубоко и немного жадно вдыхая его аромат. — Успокоить их.       — Нужно, — согласился Минхо, не противясь ни прикосновениям, ни жадным вздохам. — Они звонили мне со вчерашнего дня. Я попросил их дать тебе время, — тихо, чтобы не разбудить спящего в коридоре Хана, произнёс Ли.       Для родителей Хвана его пробуждение было самым радостным событием за последний месяц, если не за жизнь. Они, как считал Хо, имели право быть теми, кто заберёт Джина к себе, но Хван захотел вернуться домой, и Ли не мог ему отказать. А ещё ему с трудом удалось уговорить родителей Хёнджина подождать день-другой, пока он немного не окрепнет.       — Я могу позвонить им, и они приедут. Или отвезти тебя в дом родителей, если тебе так будет лучше.       — Нет, — качнул головой Джин, — не нужно меня никуда везти.       Он знал, что Хо мог это сделать, но понимал, что тогда ему бы пришлось остаться в квартире своих родителей, потому что те нашли бы много слов в пользу этого решения и были бы даже правы. Хван это понимал, но не хотел уезжать отсюда. Ему нужно было находиться в этом доме, и он не хотел никому объяснять причин. Он просто так чувствовал. Ему самому этого было достаточно, но увидеться с родителями и убедить их в том, что он в порядке, Джин должен был. В конечном итоге его отец и мать не молодели. Случившееся, он был уверен, стало для них ударом.       — Я хочу увидеть их, но останусь с вами.       — Правда? — из коридора донёсся тихий голос Хана, а после его взлохмаченная фигура показалась в дверях.       Зайти Джисон не торопился. После смерти Феликса он был тут только единожды, и больше не открывал эту дверь. Даже сейчас он стоял и сжимал кулаки, поддаваясь какой-то внутренней борьбе, и сдвинулся с места только тогда, когда Хван протянул ему руку.       — Правда, — пообещал Джин.       Хо выпрямился, мягко выпутываясь из чужих объятий, а после отодвинулся, освобождая для Джисона место.       — Ещё рано. Я позвоню им часов в девять утра. А до этого времени вы можете ещё немного отдохнуть.       Ли мягко улыбнулся и, протянув руку, едва пригладил растрёпанные волосы Хана.       — Я спущусь вниз и приготовлю что-то на завтрак. Идёт?       Минхо не знал, насколько правильным было его предложение, но что-то внутри него подсказывало, что им нужно побыть немного вдвоём, потому что они оба потеряли истинного.       — Хорошо, — коротко кивнул Джин.       Вообще он не хотел, чтобы Минхо уходил, и не был голоден тоже, но вроде как обещал подняться на ноги, а для этого нужно было что-то есть. Хотя бы обычную кашу или лапшу, которую готовил Хан. Последний неторопливо подошёл ближе, залез на кровать с ногами, а после на бёдра Джина, укладываясь на его груди. В сторону места, где относительно недавно спал Феликс, Джисон не смотрел. Он цеплялся взглядом за Хо и за тени этой комнаты, и его тело ощущалось очень лёгким. Хван понял, что почти не ощущает веса Хана.       — Я скоро приду, — пообещал он, подняв взгляд на Ли.       — Не торопись, — попросил Минхо, а после, поднявшись, вышел из комнаты.       Он убрал их импровизированную постель и спустился вниз, чтобы впустить Лакки обратно, и только после этого отправился на кухню, чтобы попробовать приготовить что-то простое вроде куриного бульона и рисовой каши. Это были те блюда, которые не нуждались в кулинарном таланте, но которые позволяли Ли ненадолго отвлечься от блёклого аромата винного винограда, всё ещё витавшего в спальне, и от аромата коньяка с чабрецом – слабого и немного кислого.       Пока варилась куриная грудка, Минхо поставил чайник. Хотелось кофе и сигарет, но Ли не мог себе этого позволить. Только не сейчас, когда он вроде как пообещал приготовить завтрак и позвонить родителям Джина. Вообще это мог бы сделать и Хан, но тот так и остался в спальне. Джисон не хотел находиться в этой комнате, но там был Джин, так что ему пришлось. Он сидел, прижимаясь щекой к его плечу, хмурился и дышал сбивчиво и как-то болезненно. Какое-то время, Хван обнимал его и пытался успокоить мягкими поглаживаниями, а после скользнул ладонью вверх и очертил кончиками пальцев блёклую метку, и ему показалось, что кожа в том месте была горячее.       — Болит, — так же, как и ночью, тихо пожаловался Джисон, крепче цепляясь в футболку, и весь как-то сжался.       — Прости, — отозвался Хёнджин и поморщился.       Этот след был тем осязаемым, что осталось от Феликса. Джин ощущал его очертания и аромат винного винограда, пусть и смешанный со сладковатыми арбузными нотами и свежестью базилика. Он немного склонился вперёд и, убрав волосы Джисона, накрыл метку губами, прикоснувшись к месту, к которому когда-то точно так же прикасались губы Феликса. И Хан в тот момент дёрнулся, натянулся и как-то совсем жалобно всхлипнул, но когда вместо губ он ощутил, как кожу прихватывают зубы, его хватка ослабла, и он как-то шумно и медленно выдохнул. Ноющая боль стала далёкой и тусклой, и Джисон едва не попросил Хвана укусить сильнее, но вовремя опомнился. Ему было нельзя. Причём не только с ним, а вообще. Попытка перекрыть эту метку другой казалась ему предательством.       — Не прокусывай, — прошелестел он, не зная, что Джин и не планировал этого делать.       Хван просто поддался тяге этого тепла и аромата, но он не забылся и не стал бы делать ничего, что могло бы навредить Джисону и Хо. Какое-то время он ещё сидел, держа Хана обеими руками. И будь у него больше сил, Джин поднял бы омегу и вместе с ним спустился на кухню, но сейчас даже он сам не мог передвигаться без посторонней помощи, так что чтобы добраться до кухни, ему пришлось полагаться на Джисона. На тонкого, почти прозрачного Джисона, который сейчас с трудом смог бы удержать его от падения.       В гостиной Хана подменил Хо и едва сдержался, чтобы не выругаться и не спросить, почему эти двое не позвали его, рискуя быть рухнувшими с лестницы. Меньше всего он хотел бы найти их переломанными и мёртвыми. Его собственное сердце этого бы не выдержало.       — Давай, ещё немного, — говорил он, подводя Хёнджина к столу и помогая сесть.       Хо не спрашивал, о чём говорили Хан и Джин там, наверху. Он чувствовал их ароматы, куда более яркие, чем прежде, и внутри что-то неприятно сжималось. Это была не ревность – скорее страх того, что однажды эти ароматы навсегда исчезнут из его жизни.       — Я позвонил твоим родителям. Они приедут в течение часа, — произнёс Хо, когда они уже сидели за столом и он сам лениво ковырялся в своей каше. Есть не хотелось, но Ли, как и остальные, должен был это делать. И всё же делал он это медленно. — Может, перед встречей с ними ты хочешь что-то сделать? — спросил он, намекая на внешний вид Джина. В больнице за тем хорошо ухаживали, но запах лекарств всё ещё обволакивал его тело, пусть и не так сильно, как в первые часы нахождения альфы дома.       — Настолько плохо пахну? — тихо поинтересовался Джин, и на его губах появилась блёклая и задумчивая усмешка. — Я приму душ, — пообещал он, выискивая в своей тарелке кусочки фруктов, которые Хо туда положил. — Но мне нужна будет помощь.       Хван это понимал, и в целом мог обойтись и без ванной, но он не хотел волновать родителей ещё больше. Это с Минхо он мог быть хотя наполовину откровенным, признавать свою боль и рассуждать, пусть и вскользь, о собственной смерти. С Ханом, собственным отцом и матерью Хёнджин не мог об этом говорить. Он не мог сказать родителям, что больше не хочет жить, и не мог сказать Джисону, что единственный близкий человек, который у него остался помимо Хо, в скором времени уйдёт от него навсегда так же, как это сделал Феликс. Это было жестоко. Такую правду мало кто был способен вынести.       Джин поднял взгляд на Минхо.       — Рассчитываю на тебя, — сказал он.       — Хорошо, — кивнул.       Акцентировать внимание на вопросе о запахе Хо не стал. Он посчитал это лишним, потому что кто, как не Хёнджин, знал о том, как больничный запах въедался в кожу, ногти и волосы. Как он пропитывал всё, до чего мог дотянуться, и оставался с тобой ещё долгое время. Сам Минхо пах так последний месяц, но, приходя домой, если у него оставались силы, он стремился стереть с себя любое напоминание о больнице. Джин тоже мог этого хотеть, поэтому после того, как тот съел хотя бы половину, Ли отвёл его в ванную комнату.       — Прости, здесь не обо что опереться, — обратился Хо к Хёнджину, сидящему на принесённом табурете.       Ли помог Джину раздеться, стараясь не думать о том, что увидит под футболкой, несмотря на то, что он уже видел Хвана обнажённым. Он видел его в те дни, когда они ещё не были настолько близки, и видел после, деля с ним одну постель. Хо видел Джина там, в больнице, и то, как некогда крепкое тело чахло, становилось худым. Ему стоило к этому привыкнуть, но он не смог. Его пальцы всё ещё подрагивали каждый раз, когда он касался бледной кожи и выпирающих косточек.       — Не смотри так на меня. Это пройдёт, — выдохнул Джин.       Он сидел, ссутулившись и упёршись локтями в колени. Его намокшие волосы падали на лицо, и вода стекала по щекам и шее. Хван не видел взгляда Хо, но чувствовал его и знал, каким тот был, потому он сам таким же смотрел на Феликса в те дни, когда состояние ухудшалось. Смотрел украдкой в моменты, когда Ли этого не замечал, а после возвращал своему лицу спокойное выражение, чтобы Феликс видел, что надежда есть, и ни о чём не тревожился.       — Мне не больно, Хо, — продолжил Хван, ощущая, как тот едва прикасается мочалкой к его коже. — Физически – нет. Немного еды и усилий, и я встану на ноги. Тогда тебе не придётся всё это делать.       — Мне несложно, — качнув головой, ответил Минхо.       Он больше не извинялся. По крайней мере, не делал этого сейчас, мысленно коря себя за слабость и за то, что там, в больнице, когда он помогал медсёстрам, ему было проще. Там он знал, что в случае чего его смогут заменить, а он сам сможет ненадолго скрыться за дверью ванной комнаты, чтобы вытереть выступившие слёзы. Сейчас всё это было для него непозволительной роскошью. Сжав мочалку, Ли провёл немного смелее, очерчивая выступающие позвонки, а после, наплевав на воду и на собственную одежду, прижался сначала губами к шее Джина, а после лбом.       — Я люблю тебя, — совсем тихо шепнул Минхо.       Его любовь к Хёнджину была иной. Не такой, как к Хану, но даже так она имела право на существование, и Хо хотел, чтобы Джин всегда об этом помнил. О том, что в этом доме осталось хотя бы два человека, которые любили его.       И на самом деле Хван этого никогда не забывал. Пожалуй, он не смог бы этого сделать, даже если бы захотел, потому что Хо и Хан неустанно напоминали ему об этом. Минхо делал это словами, Джисон тем, что прижимался слишком близко и преданно. Эти напоминания причиняли Джину боль и спасали одновременно. И всё-таки он очень боялся обмануться. Обмануться их близостью и ароматом тоже и однажды решить, что эти руки, которые к нему прикасаются, принадлежат не Хо, а Феликсу. Если постараться и обстрагиваться от реальности, он даже сейчас вполне мог в это поверить, потому что руки были тёплыми, и аромат виноградного вина щекотал обоняние, смешиваясь с ненавязчивым запахом геля для душа.       — Я знаю, — очень тихо ответил Хван, а после пошевелился и попытался обернуться, чтобы взглянуть на Минхо. — Я тоже люблю тебя. Всё ещё люблю, — продолжил он, коснувшись лица кончиками пальцев.       И когда он это сделал, Хо пошевелился. Он приподнялся, чтобы Джину не пришлось к нему больше тянуться, и прижался к его раскрытой ладони с какой-то слепой преданностью и немой благодарностью, застывшей на дне чёрного зрачка. И, наверное, если бы сейчас Хван сказал о том, что хотел бы забрать его и Джисона туда, где Феликс, Минхо бы не стал этому противиться, как и осуждать. Джину было плохо, и всё, что Хо мог, – это быть рядом. Возможно, не так, как тому хотелось, но так, как это было необходимо хотя бы первое время.       — Нам нужно поторопиться, — произнёс Ли.       Двигаться он не хотел, но времени у них, правда, было мало. Вернее, времени всегда было мало, особенно того, что было у них с Феликсом. Все они хотели бы урвать для себя ещё немного этой, казалось бы, бесконечной материи. Хотя бы ещё один день, но это было невозможно. Все они это знали, и сейчас правильным было жить дальше.       Хо сам помог Джину вымыться и сам высушил его волосы. После Минхо переодел Хёнджина и переоделся сам. Когда они спускались в гостиную, машина родителей Хвана только подъезжала к дому. Оставив Джина на Хана, Хо сам вышел встречать миссис и мистера Хван. Прежде чем впустить их в дом, он попросил не давить на Джина и попытаться принять любые его решения и слова, какими бы неправильными те ни казались. Хван был ему за это благодарен, но с родителями всё-таки пожелал встретиться наедине. Так ему не приходилось сдерживать себя слишком сильно, не приходилось отвлекаться и тревожиться о Хане, не приходилось беспокоить самого Минхо, который обязательно старался бы устроить его удобнее, что-то подать и чем-то помочь. Тому нужен был отдых. От него самого в частности.       Мистер и миссис Хван покинули дом только после обеда. Мать Джина была настроена остаться, чтобы ухаживать за сыном, но отец настоял на том, что им необходимо вернуться. Хёнджин сам попросил его об этом в момент, когда мать отлучалась. Он не пошёл их провожать, но обещал позвонить завтра утром. Когда в гостиной стало тихо, Хван вновь ссутулился и, закрыв глаза, привалился к спинке дивана. Эта встреча измотала его больше, чем он ожидал, и всё-таки Джин был рад увидеть родителей пусть взволнованными, но здоровыми. Он тихо выдохнул, а после ощутил, как на колени запрыгнула кошка. Она потопталась по его ногам, после легла и свернулась в неплотный клубок. Ли хотел убрать её, а после решил, что это лишнее.       Он спустился, как только машина скрылась из виду. Хо сделал это, чтобы убедиться, что с Джином всё в порядке, и чтобы проследить, что тот выпил назначенные лекарства. Их Хо принёс Хвану вместе со стаканом тёплой водой.       — Джин, — тихо позвал он на случай, если тот провалился в подобие дрёмы, — нужно выпить лекарства.       Хёнджин открыл глаза. Таблетки он выпил, тихо поблагодарил Хо за то, что вообще их принёс, и вернул стакан. Джин подождал, пока Ли сядет рядом, а после склонил голову в его сторону.       — Не нужно так беспокоиться обо мне, — сказал он, хотя и знал, что Минхо не послушает, найдя своё отвлечение в нём. Отвлечение от того, что случилось с Феликсом, и от того, что происходило сейчас с Ханом тоже. — Тебе самому тоже нужен отдых. Мне тяжело видеть тебя таким. И если я могу что-то для тебя сделать, то скажи, и я сделаю это.       Ничего масштабного и существенного Джин сделать сейчас не мог, но что-то простое, не требующее особых передвижений, вполне было в его силах.       — Есть кое-что, — честно признался Минхо, и его лицо стало хмурым. То, о чём хотел попросить Хо, было на первый взгляд плёвым делом, но в сложившейся ситуации это было равносильно тому, чтобы отобрать у нищего последнюю копейку и смотреть, как тот умирает с голоду. Отбирать что-то у Джина Ли не имел никакого желания, но ему было бы куда спокойнее, если бы Хван согласился на просьбу, которую он собирался озвучить. — Я был бы благодарен тебе, если бы ты засыпал вместе с нами в нашей постели. Не отказывайся сразу, просто подумай об этом. Я приму любой твой ответ.       — Ладно, — отведя взгляд, выдохнул Джин.       Он не был уверен, но ему казалось, что Минхо переживает об этом. И Хван не хотел соглашаться, но знал, что всё равно сделает это, несмотря на собственное нежелание покидать их с Феликсом спальню. В конечном итоге это было не навсегда, а коридор был не лучшем местом для сна. По крайней мере, Хёнджин понимал, что если бы он отказался, то Хан и Хо вновь обосновались бы на полу у двери и спали бы там каждую ночь до тех пор, пока он бы не смог сам о себе позаботиться.       — Если ты этого хочешь, я буду спать с вами. Надеюсь, я не слишком вам помешаю.       — Ты не помешаешь, — качнул головой Минхо.       Он не спросил об этом Джисона. У него было на это время, место и даже сам Хан, но ему всё равно не хватило то ли смелости, то ли уверенности, что Джин вообще согласится на что-то подобное.       — К тому же, если тебе неудобно или неловко в нашей спальне, мы можем спать здесь, в гостиной, или в гостевой на первом этаже.       Они никогда не использовали ту комнату. Она была предназначена для гостей вроде родителей Хвана, но сейчас Минхо посчитал её самым удобным вариантом на случай, если Джину будет проще в месте, где будет минимум посторонних ароматов.       — Не нужно, — качнул головой Хван, — я буду спать, где скажешь.       Он не хотел доставлять неудобств больше, чем уже было, и тем более не хотел, чтобы его присутствие в этом доме стало обременительным для кого-либо. И, возможно, ему бы действительно стоило остаться у родителей и дать Минхо отдохнуть хотя бы неделю, но покинуть это место сейчас Хёнджин уже не мог. Здесь всё напоминало о Феликсе и счастливых днях, прожитых вчетвером. Отказаться от этих воспоминаний Хван был не в состоянии. Только не теперь, когда он смог окунуться в них, прочувствовать, даже вдохнуть.       Он пошевелился, и его пальцы принялись рассеянно гладить кошку. Та отозвалась тихим нестройным мурлыканьем, и Джин, опустив взгляд вниз, улыбнулся.       — Где Джисон? — тихо спросил он то ли у животного, то Ли у Хо. — Как он сегодня?       — Сегодня он хотя бы поел и смог немного поспать. Так что, думаю, лучше, чем обычно.       Джин видел Хана пару часов назад. За это время особо ничего не изменилось. Пока Хван разговаривал с родителями, Хо и Джисон лежали в своей кровати. Они практически не говорили, и в какой-то момент Минхо даже показалось, что под его боком скрутился больной и тощий кот, который жаждет тепла и ласки, но что-то ответить или замурлыкать физически не может.       — Сейчас он уснул. Вернее просто задремал, но не думаю, что это надолго. Но так лучше, чем ничего. А ты сам... как? Думаю, встреча с твоими родителями была непростой?       — Как сказать, — Джин неопределённо повёл плечом.       Он был рад увидеть отца и мать здоровыми. Те относились к нему с любовью и трепетом, пытались поддержать и не наседали с вопросами, и всё-таки сидеть перед ними и осознавать, что человека, которого они видят, уже в каком-то смысле нет, осознавать, что он, их единственный сын, умер если не полностью, то наполовину точно, было тяжело. И с одной стороны, Хван хотел, чтобы они остались тут подольше. Но с другой понимал, что им действительно лучше вернуться к себе, чтобы не видеть его таким и ничего не знать о его боли. О той, которая настоящая и отличающаяся от тихой скорби.       — Они волнуются. Это нормально. Но им лучше не видеть меня таким. Сейчас мне тяжело с ними разговаривать, потому что я не знаю, что им говорить. Они жаждут услышать, что не потеряли своего сына, а я не могу им этого сказать. Для меня этого месяца не было. В каком-то смысле я всё ещё нахожусь в том дне.       — Это был тяжёлый месяц. Мы не знали, чего ожидать. Каждый новый день мог стать последним, — Хо озвучил то, что Джин и так знал. — Им тоже нужно время, чтобы принять ту реальность, в которой мы все теперь живём. Рано или поздно они это сделают.       Ли так и не решился добавить, что все они поступят так же. У каждого из них была своя трагедия, боль и чувство потери. Хо не мог говорить за всех, но мог сделать это за себя. И он надеялся, что ему хватит сил удержать на этом свете близких ему людей.       — И ты... возможно, тоже. По крайней мере, мне бы этого очень хотелось.       — Я знаю, ты боишься, — сказал Джин и поднял взгляд на Хо, и его лицо в тот момент было серьёзным и вместе с тем снисходительным. — Я понимаю твои чувства. Понимаю твой страх и твою любовь ко мне. И я ценю всё, что ты делаешь для меня, для нашей семьи, для Джисона. Ты прав, мы потеряли истинного. Я лишился части себя, и вторая сейчас смутно осознаёт, зачем вообще дышит. Но ты... ты потерял брата. И у тебя он тоже был единственным.       Хван вдохнул, медленно выдохнул и протянул руку, чтобы накрыть ею ладонь Хо.       — И теперь я буду любить и заботиться о вас за себя и за него тоже. Феликс собрал нас вместе и оставил вас мне. Мне понадобится время, чтобы это принять. Возможно, больше, чем хотелось бы. Но я всё равно не оставлю вас, обещаю.       На слова Джина Ли только мягко улыбнулся. Он не сказал о многом, что вертелось на его языке, посчитав, что и так сболтнул лишнего. В глазах неприятно защипало, и Хо уже привычно опустил голову, уткнувшись лбом в плечо Хвана. Так они просидели ещё некоторое время, а после Минхо вспомнил, что уже обед и что им стоило бы хотя бы попробовать что-то поесть. Кашу или что-то такое же полезное и не совсем сложное. Что-то, что Хо мог бы приготовить под руководством Джина, не спалив при этом дом и не испортив продукты. Когда обед был готов, Минхо пришлось разбудить Джисона, чтобы тот тоже поел с ними. После обеда он ненадолго вышел во двор, чтобы выгулять Лакки, а вернувшись, оформил доставку продуктов и более-менее сносного ужина.       — Прости, что не спросил тебя, — тихо произнёс Хо, когда расстилал постель в их с Ханом спальне, готовя место для Джина. Он обращался к Джисону, стоящему рядом и наблюдающему за ним.       — Ничего, — качнул головой Хан.       Причин для извинений он не видел. Причин для того, чтобы противиться ситуации, тоже. Снова спать в коридоре он не хотел, а заснуть в спальне, которая раньше принадлежала не только Джину, но и Феликсу, не смог бы. К тому же Хван бы не позволил. В этом Джисон был более чем уверен. Кровать в той комнате была своего рода святыней, и альфа её берёг. Хан понимал это и не в чём его не винил. Впрочем, он и сам не знал, способен ли на это чувство и на какие-то другие в целом. Наверное, да. Во всяком случае, Джисону было страшно, тоскливо, больно и грустно, он знал, что такое отчаяние и безысходность. Изредка Хан забывался, отвлекался или расслаблялся, но после всё это накатывало снова.       Сейчас он стоял, смотрел на расстеленную кровать и не испытывал ничего, кроме смирения и скрытой грусти, делающей его взгляд тусклым.       — Так будет лучше, — произнёс Джисон, то ли соглашаясь с Минхо, то ли с какими-то из своих мыслей.       Он сдвинулся с места, достал из шкафа ещё одну подушку и принёс к кровати.       — Ты будешь спать в середине? — спросил он, поднимая взгляд на Хо.       — Не знаю, — честно признался Минхо. — Если хочешь, ты можешь лечь посередине.       — Пусть Джин ложится, — задумавшись на несколько долгих секунд, ответил Хан.       Он знал, что Хо нужна поддержка, несмотря на то, что тот никогда не говорил этого вслух. И всё же Джисон умел наблюдать, и ему было жаль, что Минхо приходилось справляться со всем одному: с этим домом, с жизнью, с животными, которых они держали, и с ним самим в частности. Хан пытался помогать, но получалось редко. Он не убирал, не заботился о саде и уже давно не готовил, если не считать тарелки лапши. Ничего не испортив, он мог только покормить кошек и Лакки и закинуть бельё в стиральную машину. Единственная польза, которая всё ещё от него была, заключалась в работе. Джисон ездил в студию и снимался, но домой после шумного города возвращался полностью выдохшимся.       — Тебе так будет лучше, — сказал он и попытался улыбнуться.       Ли собирался спросить, чем именно это ему бы помогло, но после решил, что не стоит. Сделав шаг навстречу Хану, Минхо приобнял его за талию и, склонившись, поцеловал в висок. Это был поцелуй благодарности и любви.       — Хорошо, — согласился он, а после кивнул в сторону кровати. — Ложись. Я позову Джина.       Хван был в своей спальне. Минхо не знал, имел ли он право вновь переступать порог этой комнаты и забирать с собой Хёнджина, но тот вроде как согласился, и Ли хотел убедиться, что он не передумал. Что тени прошлого и отголоски случившегося не заставили Джина стать безвольной частью этого места, призраком при жизни.       — Тебе... нужно чем-то помочь? — спросил Хо, осторожно постучав перед тем, как приоткрыть дверь и заглянуть в спальню к Хвану.       — Нет, всё в порядке, — отозвался тот.       Джин сидел на краю кровати с той стороны, где спал Феликс, и так же, как и вчера, поглаживал кончиками пальцев подушку, словно извиняясь за то, что этой ночью вновь уйдёт из их общей спальни. Когда Минхо открыл дверь, поглаживания прекратились, но руку Хван убрал не сразу. Какое-то время раскрытая ладонь ещё лежала поверх подушки, но после он всё-таки поднялся на ноги и медленно побрёл к двери. У порога Джин всё-таки обернулся, чтобы бросить взгляд на пустующую кровать, но после вновь сосредоточился на Хо.       — Пойдём, — выдохнул он. — Уже поздно, я немного устал.       — Да. Уже поздно, — согласился Минхо.       Он не стал придерживать Джина, позволяя тому идти самому. Всё, что сделал Хо, – это аккуратно закрыл дверь чужой спальни и всего на несколько секунд застыл, всё ещё сжимая пальцами дверную ручку, практически нетронутую временем и чужими прикосновениями. Одними губами Ли попросил у брата прощения за то, что забирает Хёнджина к себе, и что в эту ночь призраку Феликса вновь придётся спать одному.       Так нужно, — мысленно уговаривал себя Ли, — так правильно.       Вместе с Хваном они преодолели те метры, ведущие в спальню, где сейчас на своей стороне уже лежал Хан. Хо предложил Джину лечь посередине, и когда тот не отказался, Ли коротко улыбнулся. Он дождался, пока Хёнджин устроится удобнее, и только после выключил свет и лёг на свою сторону. И впервые с момента смерти брата Минхо ощутил, как на самом деле устал, и какой была удобной кровать, в которой он последний месяц с трудом мог уснуть.       — Спокойной ночи, Хёнджин, — произнёс Хо, поворачиваясь лицом к Хвану и Джисону. — И тебе, Ханни...       — Спокойно ночи, — ответил Хван, но перед этим он обнял Джисона.       Точнее тот сам устроился на его плече и уже после Джин притянул его ближе, а потом тихо позвал Минхо. Так он и лежал, глядя в потолок и в каком-то смысле держа в руках практически всё самое важное, что у него осталось в жизни. Хёнджин ощущал их сердцебиение и ароматы, которые смешивались и забивались в ноздри. Он ощущал их живое тепло и прикосновения к своей груди и друг к другу тоже. Они ещё никогда не спали вот так, но, похоже, сейчас это было наилучшим вариантом. Во всяком случае, Хану и Хо не нужно было засыпать на полу в коридоре, не нужно было терпеть неудобства из-за него, а он сам не волновался о том, что те вновь проведут ночь не в постели.       — Я люблю вас, — тихо произнёс Джин.       — Мы тоже,— коротко ответил Минхо, а после прижался губами к плечу Хёнджина. Это был едва ощутимый поцелуй через ткань футболки. Ни к чему не обязывающий, но знакомый.       И эту ночь Хо действительно спал. Он уснул спустя несколько минут после сказанных слов и не просыпался до самого утра. Возможно, если бы не привычка, выработавшаяся за последний месяц, Ли предпочёл бы проспать до самого обеда, но сейчас это была роскошь, от которой Хо добровольно отказался, взяв на себя заботу о Лакки. Так он каждое утро делал то, что делал Феликс. Он тихо выбирался из постели, брал свою одежду и выскальзывал из комнаты, чтобы выгулять пса, а после покормить его и кошек. За этим всегда следовали сборы. Джисон уходил на работу, а он, Минхо, в больницу. И если бы Джин не очнулся, сегодня Ли повторил бы то же самое. И завтра, и послезавтра тоже, возвращаясь домой только после того, как заканчивались бы приёмные часы. Теперь ему не нужно было этого делать. Теперь после прогулки можно было бы вернуться обратно в постель досматривать цветные сны.       

***

      Они прожили так месяц: три человека, три кошки и один пёс. Джин постепенно встал на ноги. Физически он был почти в норме. Морально... морально он многое скрывал, не желая тревожить никого из тех, кто всё ещё остался его семьёй. Для Хана и Хо он пытался быть той опорой, на которую действительно можно положиться, для своих родителей – надеждой, что их семья когда-нибудь станет больше. Хван не знал только того, кем являлся для себя самого. Он не стал кем-то другим и не изменился кардинально, но в зеркале давно перестал узнавать себя. Его синие глаза не угасли, но поблёкли, и даже его аромат будто бы слегка изменился. Шесть дней в неделю Хёнджин ночевал в кровати Хана и Хо, но в воскресенье он всегда ездил к Феликсу, а после оставался в их общей спальне. Там Хван повесил портрет, который писал так долго, и часами говорил с ним перед сном. Он не сошёл с ума. Джин хорошо понимал, что это всего лишь картина, что она неживая и Феликс, скорее всего, его не слышит, но он всё равно нуждался в этих монологах, рассказывая обо всём, что происходило с ним и о жизни их семьи.       К концу мая Хёнджин остриг волосы, практически сбрил. У него никогда не было короткой стрижки. Он просто однажды зашёл в ванную, взял машинку и сделал то, что сделал. Что-то внутри говорило, что ему это необходимо. Когда Феликс болел, когда его волосы с блёклым голубоватым оттенком пришлось остричь, Джин хотел поддержать его и пожертвовать своими, но тогда он ещё снимался и не мог себе этого позволить. Сейчас на работу Хван ещё не вышел, так что мог делать с собой всё, что угодно. Пряди собственных волос Джин сложил в коробку, в которой до сих пор хранил волосы Феликса, и для себя понял, что он никогда не сможет смириться. Не потому, что не захочет, а потому что связь, установившаяся однажды, была всё жива и вряд ли когда-нибудь исчезла бы. Он только понадеялся, что сможет с этим жить, ласково провёл пальцами по голубым волосам и спрятал коробку обратно в шкаф, а после спустился вниз, к Хо, чтобы помочь тому с обедом.       Он видел, как корпел над кастрюлей Минхо, пытаясь освоить какое-то из кулинарных блюд. За последний месяц Ли немного поднаторел. Готовить, как шеф-повар, он не стал, но и переводить продукты тоже. Хо как раз собирался попробовать бульон на соль, зачерпнув его половником, как его взгляд упал на вошедшего Хвана. В тот момент его руки ослабли, и он выронил половник, застыв на месте. Бульон растёкся небольшой лужицей по полу, забрызгав каплями кухонную тумбу и тапочек Ли.       В груди Минхо неприятно защемило, по спине пробежался холодок. В голове запульсировала мысль о том, что что-то случилось. Что-то, о чём Ли не знал. Хо так и не вернулся к танцам, но он нашёл подработку в одном из кафе в получасе езды отсюда. Он подрабатывал там официантом два через два и мог предположить, что в его отсутствие и отсутствие дома Хана Джин снова мог поехать в больницу. Пусть Хо и старался быть внимательным и заботиться о своей семье, он тоже не мог знать всего и заглянуть в душу. И если бы однажды Хёнджин заболел, Ли мог бы узнать об этом слишком поздно. Вот так, стоя на кухне и помешивая чёртов бульон в кастрюле.       — Скажи, — как-то слишком серьёзно спросил Минхо, наклоняясь, чтобы поднять грязный половник и бросить его в раковину. — У нас ведь... всё хорошо?       — Да, — кивнул Джин, подходя ближе.       Он обнял Минхо как-то слишком крепко, уткнулся носом в его шею и, зажмурившись, шумно втянул аромат виноградного вина, который пусть не до конца, но успокаивал то, что жило внутри Хвана.       — У нас всё хорошо, Хо.       В последнее время с ним и Джисоном Хёнджин стал особенно близок. Ему нужно было за что-то держаться, и если сам Хван мог найти отвлечение в своих картинах и, возможно, даже в студии, если бы ему позволили вернуться, то альфе внутри него, от которого оторвали огромную и важную часть, нужен был кто-то, кто смог бы стать ему близким. Кто-то, кто успокоил бы его и смог залечить хотя бы часть ран.       Приоткрыв губы, Джин поцеловал Хо в шею, а после ослабил хватку и покорно прижался лбом к его плечу.       — Пол грязный, — выдохнул Минхо, прикрывая глаза и обнимая Джина в ответ.       Это были мягкие и в то же время крепкие объятия, сопровождаемые совсем ласковыми, какими-то понимающими прикосновениями. Видеть Хвана таким было больно. Эта картина откинула Хо на месяцы назад, когда Феликс ещё был жив. Минхо не застал брата другим: здоровым, амбициозным и очень упрямым. Феликс достался ему уже сломленным, лишённым волос и болезненно худым. У него совсем не было времени побыть с ним рядом, и Хо бесконечно жалел о том, что, поддаваясь собственной драме и глупости, упустил столько драгоценных часов. Больше он не собирался повторять своих ошибок. Больше он не оставит тех, кто ему дорог.       — Знаешь... а тебе идёт, — скользнув ладонью вверх, Минхо прошёлся по ёжику тёмных волос.       Он лгал, и его голос предательски дрогнул, но заплакать или отступить было бы для него непозволительной роскошью. Джин усмехнулся блёкло и снисходительно. Когда Хо лгал, у него по-прежнему дёргались ноздри, но он не стал об этом говорить. Хван только запутался пальцами в его мягких волосах и подался вперёд, чтобы накрыть губы медлительным неглубоким поцелуем.       — Не волнуйся, — сказал он и прикрыл глаза, ощущая лёгкие поглаживания на затылке, — волосы отрастут. Я стану прежним, обещаю. Просто сейчас мне так нужно. Но со мной, правда, всё в порядке. Есть даже плюсы: будет не так жарко летом.       — Не нужно, — качнул головой Хо, а после попытался улыбнуться. — Мне не нужно, чтобы ты становился собой прежним. Просто будь тем, кем тебе удобно быть сейчас. Хочешь поэкспериментировать – делай это. Знаешь, с такой причёской можно многое попробовать: выбрить что-то или покрасить как-то интересно. Главное, чтобы ты не забился татуировками и не стал похожим на исписанный лист бумаги. Всё остальное я приму.       И могло показаться, что сейчас Ли брал на себя слишком много, но в действительности быть принятым Джину было важно. С мнением Хо и Хана он считался практически во всём, за исключением таких редких моментов, как сейчас. Он поддерживал их и заботился, а они поддерживали и спасали его. Спасали от одиночества, от боли, которая никогда не исчезала полностью, но постепенно притуплялась, от желания забыться и исчезнуть в своих картинах. Они действительно были семьёй. Все трое.       — Нет, — Джин качнул головой, — никаких экспериментов и никаких татуировок тоже. Может быть, только пирсинг. Я думаю, мне бы пошло. А остальное я оставлю кому-нибудь другому.       Хван перевёл взгляд на кипящий бульон, скользнул по половнику в раковине и сосредоточился на Хо.       — Садись, отдохни, — сказал он, — я доделаю. Если хочешь, могу приготовить для тебя какой-нибудь напиток. Что-то вроде лимонада.       Хёнджин давно не готовил на этой кухне. Бывало, он приходил сюда, доставал продукты, но после бросал. Внутри него словно стоял какой-то блок. Он слишком привык готовить для Феликса, и горло всегда пережимало, его взгляд тускнел, Джин оставлял всё, как есть, и уходил, но сегодня вроде как горел решимостью довести всё до конца. И Хо, проглотив свой едкий комментарий на тему того, что он вроде как тоже стал немного лучше в готовке, коротко кивнул.       — Хорошо. Согласен на всё. Только сначала дай я вытру пол, идёт?       Ли так сказал, но согласия дожидаться не стал, отрывая несколько бумажных полотенец, а после присаживаясь, чтобы стереть остатки бульона. Закончив, Хо выбросил грязную бумагу, вымыл половник и руки и только после отдал кухню и своё место в распоряжение Джина. И пока тот крутился у плиты, прикидывая, что можно сделать с тем, что уже успел приготовить Минхо, Ли вытащил из кармана домашних штанов свой мобильник. Он украдкой сфотографировал Хёнджина со спины и отправил Джисону фото, заранее попросив того не пугаться нового имиджа Хвана. А ещё Хо не мог не отметить, что сегодня их с Ханом ждала еда, приготовленная Джином.       Еде Джисон был рад, всему остальному – не очень. Сначала он спросил, какого дьявола происходит в доме во время его отсутствия, после выдал, что переночует на работе, но спустя несколько минут написал, что всё-таки вернётся и постарается держать себя в руках и не задавать лишних вопросов. В последние пару недель Джисон стал спокойнее. Он ещё полноценно не вернулся к своему прежнему состоянию, но начал разговаривать и есть и перестал бить посуду. Постепенно Хан тоже вспоминал, что раньше умел готовить, и начинал заходить на кухню не только ради чашки чая. Ничего принципиально не изменилось, боль не утихла и Феликс не вернулся, но жизнь, какой бы она ни была, продолжалась.       — Хо, — начал Джин, доставая из холодильника рыбу и упаковку сливок, — скажи, а ты не хочешь вернуться к танцам?       Этот вопрос заставил Хо замереть, а после опустить взгляд на стакан с прохладным лимонадом. Джин сделал его несколько минут назад, и кубики льда, которые Минхо попросил его бросить в напиток, ещё не растаяли и приятно холодили руки.       — Не знаю, — честно ответил Ли. Не сказать, что он вдруг перестал любить танцы, но смерть Феликса надломила что-то и в нём самом. И это что-то делало его тело тяжёлым, неповоротливым. Оно не давало ему проникнуться музыкой и отдаться делу всей своей жизни. — Может, в будущем, но сейчас... Сейчас нет. Когда буду уверен, что дома всё хорошо, найду нормальную работу с нормированным графиком и полноценными выходными. Так смогу оплачивать и свою долю в этом доме, — с толикой шутки добавил Хо, пытаясь как-то разрядить обстановку, которую сам же неосознанно и нагнетал. — А что насчёт тебя? Вернёшься в свою студию или займёшься картинами?       — Картинами я могу заниматься вместе с основной работой, — пожал плечами Джин.       Он никогда не брал много заказов. Из тех людей, которые к нему обращались, он выбирал наиболее интересную задумку и пытался воплотить её в жизнь. Так же мог поступить и сейчас.       — А насчёт студии, — продолжил Хван, разрезая рыбное филе на ломти, — я ещё не уверен.       С одной стороны, нахождение там, наверное, вновь отбросило бы его в те дни, когда Феликс был жив. С другой стороны, Хёнджин никогда о нём не забывал вне зависимости от тех мест, где проводил своё время, к тому же в студии до сих пор работал Хан, а он, несмотря на характер, всё ещё нуждался в защите или хотя бы поддержке.       Джин бросил рыбу в бульон, вылил сливки и обернулся.       — Слушай, а может, пойдёшь со мной? Со мной и Ханом тоже. У вас были шикарные совместные снимки. Менеджер тогда был в полном восторге. Ты подумай над этим. Смена обстановки, хорошая зарплата, к тому же не придётся тревожиться о Джисоне и обо мне тоже. А как будешь готов и если вообще захочешь, сможешь уйти и вернуться к танцам.       — Я в модели? — хмыкнул Минхо.       Подперев голову рукой, он окинул Джина взглядом – красивого, даже несмотря на случившееся с его волосами. Хо не был таким уверенным в себе и, несмотря на то, что Хан называл его глаза красивыми, считал себя обычным. И то, что говорил Хёнджин, вызывало в нём смешанные чувства от желания отказаться и напомнить, что в прошлый раз он просто помогал Джисону, до трепетного желания быть рядом с теми, кого он любил.       — Я, правда, переживаю о Хане, но... я боюсь, что это будет выглядеть как контроль и навязывание. Я и так дома его опекаю. Не хотелось бы мешать его работе.       — Это не так, — качнул головой Джин, возвращаясь к побулькивающей кастрюле и заготовленному пучку зелени. — Думаешь, ему очень нравится находиться там одному? Одному сидеть на перерывах, одному пить кофе, закрываться в гримёрке и пытаться самостоятельно справиться с тем, что на него накатывает? Его и раньше в студии недолюбливали. Сомневаюсь, что сейчас что-то кардинально изменилось.       Это было правдой: Джисон практически ни с кем не мог сработаться. Его давно не задевали и не пытались ввязаться в какой-нибудь скандал с его персоной. Конкретно сейчас ему, возможно, даже сочувствовали, но любить больше вряд ли стали. К тому же Хан не подпустил бы к себе никого постороннего, вновь прячась по гримёрным и тем помещениям, которые редко посещались кем бы то ни было.       — С твоими данными и опытом в танцах, думаю, ты легко сможешь пробиться. У тебя интересные черты лица и очень красивые глаза. В общем, правда, подумай. Не понравится, ты всегда сможешь уйти.       Слова Джина заставили Минхо нахмуриться и задуматься. Он замолчал, и на несколько долгих секунд на кухне повисла тишина. Ли нужно было немного времени, чтобы побыть наедине с всколыхнувшимися в голове мыслями о том, что он, Хо, всё же паршивый истинный, если не подумал в этом ключе. Все эти месяцы Хан оставался один на один со своими проблемами, пока он тратил время на другого. Хо знал, что в какой-то степени это было правильно. Оставить Джина одного он не мог, но и Хана... Своего Хана он обрёк на необходимость выживать.       — Я не против. Если меня возьмут, я могу попробовать, потому что, думаю, ты прав. Я оставил Джисона одного на слишком долгое время.       — Это тоже не так, — выдохнул Хван.       Он бросил в бульон зелень, накрыл кастрюлю крышкой, уменьшил огонь и подошёл к столу, чтобы сесть напротив Хо и прикоснуться к его ладони.       — Догадываюсь я, о чём ты думаешь, — произнёс Джин. Мысли он, конечно, не читал, зато хорошо знал это хмурое выражение лица и характер Хо в целом. — Тебе всего двадцать два, но ты выходил меня, сохранил этот дом в том виде, в котором он был, позаботился о кошках, о Лакки, о моих родителях и Хане тоже. Ты никого не оставлял, просто ты один, Хо, и не можешь быть во всех местах одновременно. Ты сделал всё, что было в твоих силах, и даже больше, — продолжил он, прижимая ладонь Минхо к своей щеке. — И мы все очень тебе благодарны. Без тебя нас бы уже не было.       — Можешь отблагодарить меня хорошей едой, — отозвался Хо, и это были не те слова, которые он хотел сказать.       Те слова, что застряли в его горле, звучали самонадеянно и болезненно тоже. Потому что Ли считал, что до Хёнджина ему далеко. Это не было соревнованием, просто он, правда, считал, что когда тот заботился о них всех, проживая день за днём в больнице с неоспоримой верой в лучшее, то тратил куда больше сил. Джин был героем. По крайней мере, в его глазах. И всё же Минхо сказал так, как сказал, чтобы не зацикливаться, и, мягко улыбнувшись, погладил подушечкой большого пальца щёку Хвана.       — Я люблю тебя и Джисона, — добавил он то, что говорил с завидной частотой последние недели, и иногда это могло звучать заезженно и, возможно, раздражающе, но Ли хотел, чтобы никто в этом доме не забыл о том, что его любят.              

***

      Так прошло время. Много времени. Они так и остались жить в том доме: три человека, три кота и один пёс. А ещё память. Память о Феликсе и о тех днях, когда их было четверо. Каждый хранил её так, как мог, и раз в месяц они откладывали все дела и ехали к Феликсу, чтобы побыть в том месте, где всегда тихо и царит какая-то особенная атмосфера замершего времени.       Хёнджин окреп. Физически он восстановился, но так и не смог оправиться до конца. Он вернулся в студию, заново научился улыбаться, но вечерами по-прежнему разговаривал со своей драгоценной картиной, гладил подушку, которая уже давно не пахла Феликсом, и подсознательно надеялся, что однажды они увидятся вновь.       Минхо так и не вернулся к танцам. Он устроился в студию, часто работал в паре с Ханом и, кажется, был вполне доволен своей новой работой. А ещё… ещё ему было на кого положиться. Так жить было проще. Так, хотя бы иногда, но он мог позволить себе расслабиться.       Что касается Хана, то его жизнь осталась практически прежней. Он восстановился не сразу, и ноющая боль от метки так и не ушла до конца. И всё же она не была такой сильной, как в первые месяцы после смерти Феликса. А может, Джисон к ней привык настолько, что научился не замечать. Как бы там ни было, он пытался поддерживать уют и тепло в том доме, где они жили, заботился о Минхо и о Джине тоже. Со временем Хан перестал их разделять. Он жил так, словно у него двое альф, и они относились к нему соответствующе.       Спустя три года у Джисона появились дети. Двое. Мальчики. От них обоих. Это было осознанное и обдуманное решение их троих, осуществлённое не без помощи медицины. И, пожалуй, с того момента началась новая страница их жизнь. В ней была новая жизнь и новые праздники, новые радости и новые трудности тоже. Джин любил её по-своему, но, заходя в спальню на втором этаже и запирая дверь, он садился на кровать, смотрел на портрет, и ему казалось, что он вновь ощущает аромат волос, которые так пахли виноградом.