"Твои волосы пахли виноградом 2"

      Они прожили в том доме чуть больше двух счастливых месяцев и там же встретили Рождество. Первое Рождество за общим столом в гостиной в шумном кругу их большой и странной семьи. Рождество с индейкой, пуншем, жареным сыром и клюквенным соусом. Рождество со снегом, звонкими мелодиями, яркими мерцающими огнями и подарками в шелестящих обёртках, которые так нравились кошкам. В тот день Хёнджин сделал много фотографий и карандашных набросков в своём альбоме. Он наблюдал, пил горячее вино, поддерживал беседы, смеялся и был рядом с Феликсом, и тогда он ещё не знал, что это было не только первое Рождество, но и последнее тоже. Это осознание пришло к нему позже, где-то в последних числах января. Феликсу стало хуже. То есть не то чтобы совсем плохо, но что-то в его состоянии изменилось. Он стал вялым, потерял аппетит, начал уставать слишком быстро. Хван заметил и, конечно, они съездили в больницу. Анализы были в пределах относительной нормы. Врач успокоил, что так бывает. В конечном итоге Феликс перенёс оперативное вмешательство и прошёл курс химиотерапии. Для организма это было тяжело. На восстановление было необходимо время. Звучало всё вполне убедительно и логично, и Феликс так никогда и не узнал, что это Джин попросил лечащего врача так сказать. Не узнал, что его рак вернулся, и что таблетки, которые он принимал ежедневно, были не просто поддерживающими препаратами для улучшения состояния, а таргетной терапией, потому что после предыдущего курса и операции прошло совсем мало времени, и повторное лечение его организм был неспособен выдержать.       Прогноз был неблагоприятным. Хван узнал об этом при личной встрече с медперсоналом, но скрыл от Феликса. Джин не знал, насколько правильным было это решение, и имел ли он вообще право его принимать, но посчитал, что так будет лучше. Он подарил Ли ещё два месяца спокойной жизни. Жизни без больничных стен и стойкого запаха лекарств, но с планами на будущее, с тёплыми семейными вечерами, с прогулками в саду и поездками в город ради кафе, кинотеатров и выставок. Он отменил большую часть своих съёмок и проводил с Феликсом каждую свободную минуту. Они все проводили и все надеялись на чудо. На то, что препарат сдержит развитие болезни, а после Ли сможет вернуться к полноценному курсу лечения, но этого так и не случилось.       Феликс ушёл тихо, во сне. Причём Джин понял это раньше, чем успел окончательно проснуться. Он открыл глаза около полуночи и уже знал, что его истинного больше нет. То есть Феликс всё ещё лежал рядом с ним на кровати, и мягкий аромат винограда щекотал обоняние, но Хёнджин знал, что тот больше никогда не откроет глаза, никогда не позовёт его по имени и никогда не протянет к нему свои руки. Это знание пришло к нему во сне вместе со вспышкой рвущей обжигающей боли. Она его разбудила, и она же заставила сжать футболку где-то в районе сердца.       Хван потянулся к прикроватной лампе и включил свет, а после он обернулся и увидел его. Феликс лежал на боку, привычно скрутившись, и его лицо было умиротворённым и чистым, но он не дышал, и его кожа была уже едва тёплой. Джин прикоснулся подрагивающими пальцами к его щеке, осторожно убрал за ухо прядь ярко-голубых искусственных волос и склонился, чтобы смять выразительные губы в последнем поцелуе. Ещё вечером они откликались и целовали его в ответ, но сейчас остались неподвижными. Хван прикоснулся к ним ещё раз, после отстранился и поднялся с кровати. Он вышел в коридор, дошёл до спальни Минхо и Хана и коротко постучал. В это время они оба обычно ещё не спали. Когда с той стороны двери донёсся сонный голос Хо, Джин тихо произнёс:       — Феликса больше нет...       В тот момент поднявшийся с кровати Минхо замер и, кажется, забыл, как дышать. Его грудная клетка всё ещё двигалась, но скорее по инерции, чем от необходимости раскрыться и впустить в лёгкие воздух. Услышанное стало для него ударом под дых. Самым громким криком и болью.       Хо пошатнулся и, вцепившись в изножье кровати, едва сумел удержаться на ногах. Он хотел сказать, что Джин не должен был так шутить. Что это не смешно. Эти слова практически сорвались с его губ, но что-то внутри него напомнило, что о таком не шутят.       С трудом Ли нашёл в себе силы всё-таки сдвинуться с места и подойти к двери. Он не знал, что на самом деле его мысли летели быстрее него и что всё это действие не заняло больше пары минут. Ему самому казалось, что прошла вечность. Вечность, за которую Джин, оставшийся один на один со своей болью, его никогда не простит.       — Иди ко мне, — шепнул Минхо, открывая дверь, чтобы обнять Хёнджина и прижать к себе. Чтобы вдохнуть блёклый, но такой родной аромат винного винограда, осевшего на чужой коже.       Последний вдох, — пронеслось в голове Ли. Перед глазами всё поплыло, и он, судорожно втянув носом воздух, до крови прикусил внутреннюю сторону щеки. Физическая боль не отрезвляла, но сейчас Минхо не мог позволить себе слабость. Не мог оставить Джина и Джисона одних, несмотря на то, что ему хотелось сорваться с места и броситься в спальню к брату. К его единственному родному человеку. К человеку, в чьих венах текла такая же виноградная кровь.       Вместо него это сделал Хан, когда первое оцепенение спало, и к нему вернулась возможность двигаться. Он не слышал, звали ли его Минхо и Джин, говорили ли они ему что-нибудь. Он вообще ничего не слышал, кроме шума крови в ушах и нестройного биения собственного сердца. Добравшись до спальни, Джисон на несколько долгих секунд замер в дверях, но после сдвинулся с места и несмело подошёл к кровати. Феликс казался спящим. Хан не кричал, не бился в истериках, не хватал его за руки и не тряс за плечи. Он только сидел на краю, тихо плакал и гладил его по волосам так, как делал это в те дни, когда Ли засыпал у него на коленях или под боком. Хан знал, что Феликс ушёл. Он ощущал это по угасающему аромату винограда, по холоду, касающемуся пальцев. А после со стороны двери донёсся какой-то тихий голос Джина:       — Его не стало во сне, — сказал он. — Мы не успели попрощаться.       — Мне жаль, Джин, — просипел Хо, стараясь унять дрожь губ и собственного тела.       Он мог бы сказать, что теперь Феликс в лучшем мире. Что теперь ему не будет больно и страшно, но не сумел произнести этого вслух, потому что тогда ему самому пришлось бы смириться с тем, что Феликс ушёл, и что он сам не смог с ним попрощаться. Что он не был с братом в последние секунды его жизни.       — Он...       Хо запнулся, когда услышал, как тихо заскулил Лакки. Обычно спавший внизу на своей лежанке, он неожиданно ринулся наверх, словно ощущая, что что-то не так. Что его хозяин больше никогда не откроет глаза, не улыбнётся ему и не обнимет. Он больше никогда не выйдет с ним во двор на прогулку и не привезёт с собой из города любимые лакомства. Лакки скулил и метался, пытался запрыгнуть на кровать. Обычно ему запрещали это делать, но сегодня Хан протянул руку и похлопал по покрывалу. Лакки запрыгнул и какое-то время пытался тыкать Феликса влажным носом в попытке разбудить, а когда понял, что хозяин не проснётся, скрутился под его боком, и в тот момент Джин впервые увидел, как плачет собака. У него самого слёз не было. Даже когда он звонил в родительский дом, чтобы сообщить о случившемся, его голос звучал спокойно и ровно. Хёнджин выглядел так, словно давно был готов к этому дню. Так, словно он вообще не ощущал ни боли, ни сожаления, ни даже обычной печали. Его выдавал взгляд – тёмный, стеклянный, абсолютно потерянный. Джин выглядел, как человек, из которого вынули душу, которому выжгли сердце, и теперь он сам был чем-то вроде оболочки, которая дышала и двигалась просто потому, что привыкла это делать.       Хван сам занимался организацией прощания, сам говорил с представителями служб, сам переодевал Феликса в его любимый мягкий свитер под горло и светлые джинсы с потёртостями на коленях. Он уходил, когда в этом была необходимость, решал какие-то вопросы, а после возвращался назад к своему истинному, сидел рядом с ним, держал за руку или гладил по волосам. Джин позволял окружающим подходить близко, находиться рядом, прощаться с Феликсом, выражать соболезнования, но становился агрессивным, когда кто-то пытался увести его самого. И со стороны казалось, что когда придёт время, он либо не даст забрать Феликса, либо ляжет в гроб вместе с ним.       — Джин, пора, — коротко постучав в дверь, произнёс Минхо.       За эти два дня его лицо стало серым и очень острым, под глазами залегли глубокие тени и на сухих губах осел привкус табака. Ли снова начал курить. Он не делал этого открыто, но от него всё равно пахло крепкими сигаретами в те моменты, когда он возвращался с улицы обратно в дом, чтобы немного согреться, накормить живность или помочь с тем, с чем он мог помочь. Когда-то он уже организовывал похороны для своей семьи и не думал, что ему снова придётся участвовать в чём-то подобном.       — Джин, — повторил Хо, когда понял, что Хёнджин никак не реагирует на него.       Подтолкнув Лакки к выходу, он, войдя в комнату, закрыл за собой дверь, а после шагнул в сторону Хвана. Ли остановился у кровати, и его влажный взгляд скользнул по лицу Феликса. Такому юному, красивому и, казалось бы, спящему. Макияж, парик, одежда – всё это создавало иллюзию абсурдности всего происходящего, потому что он, Минхо, сейчас стоял в чёрном костюме, точно зная, что его брат никогда больше не проснётся.       Не сразу, но Хо протянул руку. Им пора было закончить эту историю и проститься с Феликсом. Внизу их уже ждали люди и чёрный лакированный гроб. А ещё машина, которая должна была отвезти их на кладбище. Джин это знал, но когда Минхо попытался к нему прикоснулся, оттолкнул его руку и отшатнулся. Он сделал это резко, агрессивно, его синие глаза потемнели, и Хван в целом выглядел так, словно собирался если не сломать Ли кости, то навредить каким-либо другим способом. Хёнджин этого не хотел, но ему было больно. Альфа внутри него умирал. Это был медленный, необратимый и разрушительный процесс, но даже в этой агонии он старался из последних сил защитить своего истинного. Защитить Феликса, который совсем недавно так сладко пах виноградом, который прижимался к нему так преданно и любил своей необычной, но всеобъемлющей любовью.       Тяжело дыша, Джин вновь вернулся к кровати. Он тоже был в чёрном. В чёрном свитере и чёрных брюках. Хван вновь прикоснулся к холодному замершему лицу, и его брови болезненно заломились. Он провёл по щеке дрожащими кончиками пальцев и, склонившись, прижался лбом ко лбу Феликса. Хёнджин зажмурился, и могло показаться, что сейчас он наконец-то заплачет, но этого так и не случилось. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, он поднял своего истинного на руки. Всё это время он не позволял забирать Феликса из спальни, и не так давно они мечтали, что у них будет свадьба. Вот так, на руках, он должен был нести Ли от машины до порога их дома, а сейчас нёс из их общей спальни до гроба. Нёс молча и неторопливо, держал спину ровно, и только его пальцы всё ещё дрожали. Он не видел и не слышал ничего вокруг. Джисона в частности. Не видел, как тот прижался к боку Минхо и крепко вцепился в одежду.       — Хо, — просипел Хан, — скажи, что всё это неправда.       Джисон ждал от него ответа, но Хо нечего было ему сказать. И, наверное, если бы там, в спальне, Джин ударил его, он был бы ему за это благодарен, потому что видеть со стороны, как снова погибает его семья, было невыносимо.       Ли слишком хорошо помнил тот день, когда ему позвонили и сказали прийти на опознание. Он помнил, как смотрел немигающим взглядом на изувеченные аварией тела своих родителей, лежащих на холодных металлических столах в морге. И то, как сам, взяв лопату, засыпал два гроба землёй. Тогда Минхо казалось, что его жизнь кончена. Как оказалось, тогда всё происходящее было только репетицией, демо-версией событий, с которыми ему только предстояло столкнуться.       — Прости, Ханни, — произнёс Хо, ощущая, как на глазах наворачиваются слёзы, как они, готовые вот-вот сорваться вниз, делают картину вокруг мутной. — Я не могу так сказать, — зажмурившись, Ли склонился, чтобы прижаться дрожащими губами к макушке своего истинного.       — Я боюсь... что он уйдёт следом...       — Хо, — Хан произнёс только имя и не сказал, что в его голове роились такие же мысли.       Точнее ещё в ту ночь, когда всё случилось, он думал, что Джин справится. Тот делал всё, что от него зависело и требовалось, не бился в истериках, не рыдал у кровати. Джисон почти поверил, что Хван каким-то образом успел смириться с мыслью, что Феликс рано или поздно уйдёт, но достаточно быстро это убеждение разбилось о ту реальность, где Хёнджин часами просиживал у постели, держал своего истинного за руку и немигающим взглядом смотрел в его лицо. Хан пытался с ним поговорить, как-то поддержать или отвлечь, но ничего не вышло. Джин злился, отталкивал, прогонял. Причём его злоба была опасной. Она была чистой и настоящей. Это была злость альфы, раненного и умирающего, который бился из последних сил, чтобы сберечь последние минуты рядом с истинным. Феликс ушёл, но их связь осталась. То, что когда-то приносило счастье и разгоняло по телу приятную истому, сейчас убивало и тянуло к земле. И всё-таки Хан всё ещё надеялся.       — Держись, — прошелестел Джисон, ощущая, как подрагивает в его руках чужое тело. — Ты должен держаться... должен...       Сам Хан был на успокоительных. На большой дозе препарата, к которому он прикасался очень редко, но сейчас так было нужно, иначе он бы вообще не смог стоять на ногах, говорить и хоть как-то контактировать с этой реальностью.       — Я держусь, — солгал Минхо.       Он хотел бы наглотаться таблеток, запить всё алкоголем и уснуть. Если бы ему повезло, он мог бы никогда не проснуться. Уйти так же тихо и в какой-то степени эгоистично, как и его брат. Ли хотел бы этого, но после, когда эти мысли подбирались особенно близко, когда его рука тянулась к пузырьку снотворного, ему становилось гадко от самого себя. От мыслей и злости, которую он испытывал из-за того, что Феликс бросил его, Джина и Джисона тоже. Сам Хо мог бы перетерпеть, свыкнуться с этой мыслью и попробовать жить дальше, но остальным было сложнее. Эти двое любили Феликса иначе. Каждый по-своему.       — Я люблю тебя, — шепнул Хо и, отстранившись, стёр непрошеные слёзы рукавом своего пиджака. Ему нужно было быть сильным. — Надень куртку. На улице холодно.       Он сам накинул её на плечи Хана, прихватил свою и пальто Джина и только после этого вышел. Хо закрыл дверь дома и, сунув ключи в карман брюк, взял Хана за руку, чтобы отвести к машине. К той, где в гробу лежал его брат. Точнее Ли этого не видел, но он знал, что там, под крышкой, лежало остывшее навсегда солнце.       До самого кладбища они ехали в полной тишине. На улице лило, и дождь крупными каплями барабанил по крыше авто, размывал дороги. В какой-то момент Хо даже показалось, что это Феликс не хотел их отпускать. Что это он не позволяет им отъехать далеко от дома, потому что там, среди пустых комнат, его бестелесному духу было очень одиноко и страшно тоже.       В тот момент, как машина ненадолго заглохла, Хо сжал руку Джина сильнее. Он не знал, нужно ли это было Хвану сейчас, но опасался, что тот сорвётся, откроет крышку и попытается вытащить Феликса из гроба, чтобы вернуть его бездыханное тело обратно в их спальню, где не так давно они были счастливы вместе. Где всё ещё витал угасающий аромат винного винограда и чабреца.       И в целом его опасения были небеспочвенны. Какое-то время Джин сжимал его ладонь слишком отчаянно и крепко, но после всё-таки потянулся к гробу. Он не попытался забрать Феликса, но открыл крышку, сложил на краю руки и опустил на них голову. Хван не причитал и не плакал. Он только смотрел всё тем же немигающим и слишком преданным взглядом, и его пальцы едва шевелились, осторожно поглаживая ладонь Ли, словно тот действительно мог это почувствовать. Он делал это до тех пор, пока машина не тронулась с места, и даже после, когда остановилась у ворот кладбища. Тогда Хёнджин пошевелился, приподнялся, чтобы в самый последний раз прижаться губами к ладоням Феликса так же, как он делал это, когда тому было страшно, или обидно, или, напротив, очень тепло и спокойно. Джин задержался в таком положении, а после снял с пальца своё обручальное кольцо и вложил его в руки своего истинного. Хван сам закрыл крышку и вышел из машины последним.       Казалось бы, он держался. Джин позволял Хану и Хо к себе прикасаться, он не спотыкался и не пытался оттянуть неизбежное. Казалось, он сможет сдержаться, но в момент, когда пришла пора остановиться, когда гроб нужно было опускать в могилу, всё, что копилось у него внутри, вырвалось наружу. Хёнджин закричал громко и надрывно. Это был крик человека, который заживо сгорал изнутри. По щекам покатились слёзы. Джин просил остановиться, подождать, дать ему ещё немного времени. Он рвался обратно к Феликсу, и делал это настолько остервенело, что его собственный отец, Минхо и знакомые из студии едва смогли удержать Джина на месте. Но даже когда гроб уже опустили, он всё ещё пытался сопротивляться. К тому моменту он уже даже не кричал – скорее выл, надрывно и избито, а после затих. У него не выдержало сердце.