Стержень с запахом Байредо «Бланш»

      Когда Дима предлагает ей вычертить его планеты на Новый год для передачи, лицо Олеси надо видеть. Голова буквально вот-вот обратит волосы в змеи медузы Горгоны, так она зла! Нет, это надо?! Она ежедневно себя на прочность испытывает, чтобы его, видите ли, не задеть! Не дотронуться гадальской перчаткой до его девственной натуры! А этот… этот жук, вот так запросто соглашается ради шоу.       — То есть ради шоу ты готов раскрыться, а ради меня за хер знает сколько, — ее голос срывается, — лет… нет?!       — Послушай, ну нету у нас гостей лучше Шастуна, ну что я сделаю? Неужели ты так сильно расстроилась?       — Дима, — девушка задышала как можно ровнее, и заключила, — сейчас будет скандал.       — Олесь, — и снова этот насмешливо-извиняющийся взгляд, и манипуляция, — ну такова жизнь. Дать воды горло прочистить? Если хочешь, потом еще покричишь. Или чаю теплого закажем?       Эта искренняя заботливость попадает в ее личный топ злоебучих эмоций Димы.       … конечно, Олеся согласна. Повыебывалась, конечно, но быстро выдохлась. Еще бы! Вот и сидит сегодня у стола, мнет карты. Нервничает. Димочка вот-вот снимет колоду под камерой — и задаст вопрос. Какой вопрос? Гадалка всю голову проела другу на этот счет. Алкоголем, увещеваниями и слезами добивалась, чтобы был задан именно тот вопрос, непременно верный.       «Дима, ну если уж ты согласен на целое небо натальное из-под моего карандаша, какая разница, что за вопрос задашь? Наоборот, давай для чистоты эксперимента и посмотрим, что скажут карты. Зададим фундаментальный вопрос. Представляешь, как рейтинги вырастут?! Целый Дима, большой скептик и ля-ля-ля, с распахнутым сердцем перед оккультизмом». Олеся замечает определенное колебание собеседника, и продавливает: «Во-во». По нему видно, что достаточно толкнуть в нужном направлении, и он прогнется. Этот шанс Олеся упускать не собиралась.       Партнер мнется, думает.       — Ну чем ты рискуешь? — бахвалится она. — Неужели ты скрываешь от меня что-то такое, что не уступишь? Ты что, бояка?       Он поднимает взгляд, и что-то в нем мелькает. Стремительно набирает форму, очерчивается, как ряды карт в ее голове после вопроса в колоду. Он подживает подбородок, когда говорит ей стопятнадцатитысячное по счету: «Нет».       — Почему?! — вырывается. — Пожалуйста!       Дима задумчиво чешет колено, оправдываясь. Он, мол, не хочет пересудов (читай: ссыт, что карты что-то выдадут). Дает понять, что спросит околесицу, мучительную дурь без точек приложения. Что-то вроде: "Что мне нужно сделать, чтобы создать шоу?" И в своем решении трёрд. Как булыжник на мостовой.       Помнится, Олеся потом плачет в гримерке. Шепчет трехэтажные проклятия, сдирая с рук перчатки. В голове набатом клокочут слова: «Я решил так». Кажется, такие отношения называют со-что-то-там-зависимыми. Больными, короче.       И видят все Марсы мира, как в тот вечер ей хочется из них выйти. Уехать. Почему именно ей достался друг, который в нее не верит? Ни на грамм. Чем, блять, он таким скрытным дорожит, коль опасается даже её способностей, которые в любой прочей ситуации не берет в расчет.       Олеся одевается, раскладывает волосы по спине. Отбрасывает воспоминания о своей чувствительности. Твердит: «Это просто работа. Это просто мотор». Выходит под софиты к столу. Предвкушает. Слышит, как он измученно стучит каблуками за ее спиной, как дежурно перешучивается с звуковиками. Это седьмой, что ли, мотор за неделю? Конечно, он устал. Но даже такого, сонного и расконцентрированного, она не может Диму прочесть. Не может сказать, какая он карта в ее колоде, каким выйдет этот расклад. Она хочет снять пломбу с этой бутылки уже очень давно, хочет узнать о Диме что-то позорное, что-то такое, что сломит нимб над его головой. Что-то, что разочарует в нем, позволит перестать любить. И именно этому он говорит: «Нет».       Переводит взгляд на Антона Шастуна, просто чтобы убедиться, что не выветрился из головы навык — и ставит диагноз: ну явно Колесница. Бронебойный атомный шоураннер; сопьется, но довезет! Олеся чуть щурит глаза, дедуктирует манеру импровизатора судорожно курить. Она знает, что этот вертикальный человек склонен к саморазрушению, играм с азартом и смертью. Догадывается, когда он уйдет в последний путь. И даже предполагает причину. Что можно сделать, чтобы предотвратить это, тоже в курсе. Но все, что она позволяет себе — это широкую улыбку и ответное приветствие:       — Привет, Антон! Ну что, работаешь с Марсом? — потому что не ее, блять, задача помогать без просьб.       Одухотворенная успехом, Олеся переводит взгляд на собирающихся зрителей под смоллток про то, как актера заебли с требованиями носить красный цвет. Без проблем читает их судьбы и слабости. Здесь покер, там вторая семья, а юная девчонка-световик — обыкновенная нимфоманка.       Смотрит наконец на Диму. Как будто случайно, как и на остальных; невсерьез. В попытке обмануть дар, представить соведущего одним из толпы. И ничего, блять, не видит! Пусто.       Есть в нем какая-то хитровыебанная ментальная защита. Все-таки.       А вот ее трещит по швам, потому что с каждым месяцем не-любить его все сложнее. Нет, она уверена, что не допустит… ничего, что она могла бы допустить. Совершенно точно. Это женская порядочность, камон. У Димы есть жена, которая не заслуживает порочащей репутацию истории. Но строго говоря, подрывало их семью само существование неуставных Олесиных чувств.       Олеся весь мотор качает ногой, баюкает демона за левой ключицей. Как же несправедливо, что он до сих пор остается неразгаданной идеальной скульптурой! Уж Диме-то неведомы запретные чувства.       Олеся вроде готова к легкомысленному отношению к колоде, но все равно на псевдовопросе дергает щекой. Неужели хотя бы ради их дружбы нельзя было отнестись серьезно? Если не к ее способностям, то хотя бы тому, что колода символизирует. Уступить, разрешить ей диктовать свои условия? Что ж у него за секрет-то, блять, такой? И стоит ли он ее мучений.       Иногда ей до крика хочется всех напугать, развернуть демонический вид. Разыграть шизофреничку, сделать что-то эдакое, чтоб потом небо в клеточку, роба в полосочку. Разрушить свою жизнь. И сегодня как раз такой день. Ей стремительно херовеет. От всего сразу: неуважения ее профессии и ее лично, тяжелого дня, голода и невыносимой усталости. От того, что она как маленькая девочка, не может справиться с эмоциями. И от Шастуна, невинными глазками смотрящего ей в рот.       Иванченко отвлекается, вертится, не может усидеть до перерыва, не слушается продюсеров. Юмористически проседает. Дима спрашивает одними бровями: «Что не так?». Она молчит в ответ, щурится астигматизмом в его ауру безупречности, в сотый или уже стотысячный раз гадает о его секрете. И ничего, сука, не видит.       Зубодробительно хочется с ним подраться. Или потрахаться.       На паузе буквально вылетает в гримерку, нервно меряет ее шагами. Она выстукивает успокаивающий ритм по яремной впадинке, шепчет ругательства без остановки, но несмотря на все усилия уровень нервного возбуждения растет. Что за дерьмо? На критической точке она решает наплевать на этику. Будь что будет!       Просит принести из зала колоду, садится с ней прямо на пол. За час непрерывной съемки она должна была уже напитаться, хоть чуточку, его энергией. И этого. Должно. Хватить.       Тасует столь быстро — вот-вот двадцать пятый кадр появится, покачивается в такт нервной дрожи. Раскладывает веером карты по полу. И замирает. Она ведет пальцем над рубашками аки заправский экстрасенс, останавливает ладонь то над одной, то над другой. И ничего не чувствует. Олеся понятия не имеет, что под ее рукой: аист, королева пентаклей или власть. Девушка издает смешок-рыдание, смешивает колоду и раскладывает вновь. Выбирает другую тактику: берет каждую карту в руки и убирает ненужные в стопку. Медленно откладывает карту за картой, ищет нужную, ту, что ответит ей на главный вопрос: "Кто такой Дима Журавлев?" И не находит. Ей нужен проводник, связь, способ установить контакт — проще говоря, нужно, чтоб Дима снял колоду. Но именно этого она никогда не получит.       Олеся переворачивает ближнюю карту. С бумажного оборота на нее смотрит мужчина, обнимающий золотую монету. "Жадность". Она шмыгает носом, откладывает. Дима совершенно точно не жадный, карта ошибается. Тянет другую — "Собака". Ну это просто смешно! Девушка прячет и ее тоже, берет другие две, хмыкает. И снова, и снова, а потом смешивает стопки и начинает сначала, сдерживая слезы. Вот оно, доказательство ее эзотерического провала. Что это за гадалка, которая не может подобрать карту сущности лучшего друга?       Олеся не замечает, в какой момент в комнате появляется посторонний; но спустя некоторое время поднимает голову навстречу усилившемуся чувству слежки. И упирается взглядом в Журавлева. Он молчаливой скалой стоит, упершись плечом в дверной косяк, и по его виду невозможно сказать, много ли он видел.       — Дима? — чуть щурится в сторону гостя. — Пора идти?       — Нет, нормально. — колеблется, но подходит ближе, опускается рядом на корточки. — Что за повод сорвать съемку?       — Ну, — от его тона, слишком интимного и бархатного, у нее начинают пылать уши. Эта реакция выдает, что ее образ роковой и жгучей брюнетки является лишь броней для скромной феечки Динь-Динь, психотерапия по самооценке которой плачет. — У меня был непростой сеанс до передачи, и пока тяжело сосредоточиться.       — Хорошо. — Дима смотрит ей глаза очень долго. — И что мне сделать, чтобы ты перестала сидеть тут в сырости, как корабельная крыса?       — Ты откажешь, — фыркает она, не сдерживая эмоций. Еще чего, снова умолять его она не будет!       — А ты попробуй меня попросить. — Журавлев встает с корточек и начинает растирать суставы. Ну что ж, если этот перекачанный ей откажет на просьбу, она лично перешибет ему коленные чашечки!       — Пожалуйста? — смотрит на мужчину снизу вверх, доверчиво. Неужели он ей поможет? Тянет руку со стопкой покрашенных карточек. — Сними колоду? Руки можно не мыть.       Это невероятно и объективных причин тому нет, но Дима снимает колоду, буквально три карты к себе двигает. Иванченко благодарит сама себя, что успела их перетасовать.       — Мне не следовало вначале задать вопрос?       — Не следовало. — Олеся трясущимися руками делает веер из рубашек, до сих пор не полностью отдает себе отчет. Неужели она правда получит искомое? Развенчивание образа Димы-лучше-мужчины-уже-не-будет? — Я сама задала. А теперь выбери одну из трех.       Он хмыкает. Говорит в совершенно мужской манере:       — Ну, налево я не хожу, а центральная — путь слабаков, потому что самый короткий. Так что... та, что справа?       Гадалка выхватывает из его руки искомый прямоугольник, швыряет его оборотом наружу. Шумно выдыхает. Семерка мечей!       — Что это значит? — безразлично тянет он. — Ты бы от любой карты так подпрыгнула?       — А это значит, Ди-моч-ка, — Олеся плотоядно улыбается, чувствуя, как в вены бьет знакомый азарт и сила. Наконец-то! — Что сейчас я разгадаю твой самый страшный секрет. Вытяни еще карту. Любую.       Мужчина, посмеиваясь, берет «центральную». Он очевидно воспринимает ее слова хорошей шуткой. Откуда же ему знать, что Иванченко говорит пугающе всерьез. Она симметричным рывком переворачивает рубашку, и тупо смотрит на «женщину». Что?       — Ты изменяешь жене?! — вопрос вырывается прежде, чем Олеся успевает его обдумать. Не может быть такого!       — Что? — совершенно ожидаемо реагирует Дима, и валится с корточек на задницу. — Это просто оскорбительно! Как тебе не стыдно просить меня участвовать в этой вечеринке шизофреников, чтобы обвинить в… в… в!       Олеся шумно выдыхает, меняет позу и вздергивает колоду, роняя криво лежащие карты. Потребовала:       — Еще!       — Ну нет! — Дима медленно поднимается, отряхивая колени. — В этой оскорбительной дряни я марать ни себя, ни свою семью не буду.       — Еще одну!!! — в глазах ведущей стоит что-то, чему мужчина не может противиться. Он осматривает со странным выражением лица разбросанные карты, пару слезинок, растаявших на ковре и пятно от помады. Неуверенно пинает ближайший прямоугольник носком туфли. — Что это за блядство, Олесь? Хоть мне голову своим воображением могла бы не дурить.       Журавлев идет к выходу, и момент, когда он оглядывается с вопросом: «Да с чего ты вообще взяла, что на картинке любовница?» — совпадает с тем, в котором ее заиндевевшая изнутри ладонь коснулась карты.       — Выпала «женщина». — Олеся глядит на него, как на круглого дурака.       — И? — его раздражение ложной черпать можно. — Не забывай, что не каждый разбирается в толкованиях твоих картинок.       — Женщина. И секрет. Загадка для трехлетнего. Какой тут может быть еще контекст?        — Не знаю. — он чешет нос. — Не знаю? Я вообще женщинами окружен по работе, и главная среди них — это ты. И именно ты сейчас срываешь съемку этой совершенно детской выходкой.       Продолжая бормотать, Дима шагает за порог, и Олеся вздрагивает, уставившись на заключительный символ. Это точка, стёршая ее страх от невозможности познания «лучшего друга». Она отшатывается. «Я вообще окружен женщинами, и главная среди них — это ты». Вдобавок даже отползает от этой энергии и мыслей. Вот фак. «Налево не хожу», да? Да?!       Получасом позже, умытая и подкрашенная, Олеся Иванченко вновь сидит за съемочным столом. Сердце в ее груди, больше не сжимавшееся в истоме секрета, бьется ровно. Спокойно. Она вежливо улыбается, шутит и вела себя аки первоклассница на уроке, только ручки на колени не складывает. Старательно избегает взгляда Димы, смотрит куда-то ему в висок вместо глаз. Думает.       Стойко переносит техническую летучку по завершению съемки, задерживается на апробации грима к следующему выпуску, чатится какое-то время у порога, подтверждая расписание раскладов на завтра.       После того, как слышит оклик, вскидывает олову. «Ну что, успокоилась?» Дергает плечом. «Ну типа». Шастун вызывает глухое раздражение где-то внутри, но не заслуживает грубого обращения. Он был щенком, готовым ткнуться ей в макушку для ласки.       — Говорят, ты сегодня что-то нагадала Диме.       — А ты поменьше слушай тех, кто говорит.              Он выдыхает струю дыма прямо ей в лицо. Криво ухмыляется: «Уела». Пожевав губами, начинает дальше допытываться, что произошло:       — Прости мне дилетанство, но что ты ему сказала? Если это можно рассказать, потому что он злобной гаргульей улетел после «стопа». А так редко бывает, он ж мой друг.       — Я узнала его главный секрет. Случайно. — Олеся бросает взгляд за окно, где декабрьская вьюга облизывала проезжающие машины. — И знаешь, карты редко говорят прямо, но сегодня почему-то решили. Самый смешной расклад подсунули, с только одним вариантом смысла.       — И что за секрет?       — Отвратительный. — Иванченко сглаывает, физически чувствуя тошноту. — Липкий. И он для меня Диму изменил.       — И что? Это же просто знание. У всех есть секреты.       — Такие — не у всех. Можешь мне поверить. — Иванченко проверяет уведомления телефона и, попрощавшись, выходит к такси. Такие непростительные — точно не у всех.       — И что это меняет? — бросает ей вслед.       — Это значит, что все эти года я была сильнее его. — И даже не догадывалась.       Она садится в салон, продолжая прокручивать в голове события последнего часа, и вцепляется за ручку так сильно, словно та может спасти ее от душевного шторма. Почему раньше Дима Журавлев не встраивался для нее стройным паззлом? Мозаикой с червоточиной. Его секрет на вкус оказался… скользким мерзким червяком. Обманом, который навсегда изменил ее отношение к партнеру.       Начинка женских и мужских душ разная, она давно это поняла. В женщинах есть только свет, слепящая внутренняя сила противостояния слабостям; в них нет ни похоти, ни гнили. А от души Димы Журавлева ее тошнит. Олеся качает туфлей под негромкую музыку в салоне, вспоминает каждый отказ, презрительную усмешку, каждое пренебрежение мужчины ее дару. Будит ровными рядами картинки их ежедневных объятий, дружеских (ли?) подколок, завтраков, разговоров наедине. Все точки, которые были для нее опорой в мире подростково-несправедливой влюбленности в лучшего друга, сладкие моменты истомы, все, что осложняло ее борьбу. И сдерживает желание разрыдаться.       Потому что третьей картой, выпавшей ему в раскладе, была «Королева жезлов», а это значило лишь одно — из всех секретов, которые он мог иметь, мужчина заимел тот самый — он ее непростительно любил. И все его пылкие экивоки, "удочки для поклонниц нашего шоу", как он говорил, на самом деле лишь бессилие женатого мужчины против чувств к другой.       Олеся роняет голову в ладони и чувствует от себя запах прости-господи Байредо "Бланш".